Седьмое чувство

      Чонгук припарковался на обочине узкого переулка и вышел из машины. Тишина пустынной улицы, настигшая его после глухого урчания мотора, показалась неуютной и тревожной. Дом «4412» всё так же возвышался за высоким кирпичным забором, который был сплошь оплетён диким виноградом, только теперь его листья были не багряными, как в прошлый раз, а почти чёрными, сморщенными от ноябрьских заморозков, словно старая, высохшая на тонких ветках кровь.              Чонгук поежился, стараясь отогнать мрачную ассоциацию, и решительно нажал на кнопку звонка.              Колокольчик отозвался где-то в глубине владений. Ответа не последовало. Чонгук подождал, вглядываясь в щель между калиткой и забором. Возможно, звонок не сработал в этой сырости? Он потянулся за телефоном, чтобы взглянуть на часы — без двух минут пять, он пришёл строго к назначенному времени, а значит, дома точно должен был кто-то быть. Он вскинул руку, но та растерянно замерла в воздухе: нажимать на звонок во второй раз было неловко, почти навязчиво.              Калитка отворилась внезапно и бесшумно, будто замка в ней не было, и в проёме возникла Ёнхи. На ней был простой ханбок тёмно-синего, почти чернильного цвета повседневного кроя — строгий, без украшений. Она не улыбнулась ему. Её тёмные, холодные глаза лишь смерили его с ног до головы цепким, настороженным взглядом. Чонгук, поймав этот взгляд, автоматически склонился в почтительном поклоне:              — Здравствуйте.              — Ты опоздал, — произнесла Ёнхи недовольным тоном вместо приветствия.              Чонгук, только что склонивший голову, теперь напряжённо выпрямился. Она это серьёзно? На дисплее телефона светилось время: минута шестого. Неужели она нарочно стояла за дверью и смотрела на часы, выжидая эти жалкие три минуты, чтобы с порога обвинить его в опоздании? Он приехал вовремя. Он звонил вовремя. Но теперь, благодаря этой заминке, он незаслуженно чувствовал себя провинившимся.               — Заходи.              Она, хмурясь, сделала шаг назад, освобождая путь.              Чонгук переступил порог, ожидая, что хозяйка поведёт его к парадной двери дома, из-за приоткрытых окон которого доносились смутные признаки жизни: пряный запах готовящейся еды и приглушённая, бормочущая речь телевизора. Но Ёнхи повернулась и, не оборачиваясь, зашагала вдоль стены по узкой бетонной дорожке, ведущей вглубь участка. Это было неожиданно и многозначительно. Сердце Чонгука ёкнуло, посылая по телу импульс негодования: на этот раз всё было иначе. Никакого показного гостеприимства, никакой ширмы дружеских церемоний. Похоже, Соён постаралась на славу, и теперь не только Юна была настроена против него враждебно, но, судя по всему, и их бабушка. И это мелочное обвинение в опоздании… оно как ничто другое являлось красноречивым сигналом: здесь ему больше не рады.              Чонгук послушно двигался следом за старшей ведьмой, сохраняя почтительную дистанцию. Они миновали боковой фасад дома, и мир звуков сменился. Запахи кухни и голос диктора остались позади, уступив место иной реальности.              Задний двор дома Шин был небольшим, но поражал ухоженностью даже в ноябре. Он больше напоминал вычурный сад с фотографий журналов, чем обычный приусадебный участок. Аккуратно подстриженный мох покрывал землю мягким зелёно-серым ковром, между клумбами пролегали ровные тропинки, вымощенные белым камнем. Небольшой пруд, окаймлённый гладкой галькой, зеркалом отражал свинцовое небо, а в его чёрной воде неподвижно доживали свои последние дни пара увядших кувшинок. На противоположной от пруда стороне в глубокой железной чаще бесшумно тлели поленья. Воздух в саду был наполнен тишиной и покоем, которые нарушал лишь негромкий, скрипучий шелест бамбуковой рощицы, высаженной вдоль дальней части забора.              И в центре этого умиротворённого пространства, на деревянном возвышении стояла открытая беседка-павильон в традиционном корейском стиле. Она была небольшой, с изящно изогнутой крышей, покрытой тёмной черепицей. Под потолком беседки горели бумажные фонари, озаряя пространство мягким тёплым свечением. Внутри на деревянном полу по периметру были расстелены утеплённые циновки для сидения, а в самом центре стоял низкий чайный столик.              И в беседке уже сидели люди.              — Все ждут только тебя. — Ёнхи остановилась и отступила в сторону, открывая ему полный обзор.               И тогда Чонгук заметил, что кроме Соён в беседке не было больше никого из их круга.              Соён сидела, скрестив ноги и выпрямив спину с неестественной, почти высокомерной прямотой. Её руки покоились на коленях, а лицо застыло в гримасе строгости. Напротив неё, на циновке, в явном напряжении сидел Чимин — его плечи были расправлены, а лопатки нарочито сведены.              Рядом с ним, прислонившись спиной к тёмной колонне, в преувеличенно расслабленной позе сидел Тэхён. Но за этой демонстративной небрежностью, как бы он не старался скрыть, сквозила хищная настороженность. Он не смотрел в их сторону — его взгляд, застывший и раздражённый, был устремлён в глубину сада, будто движение теней от ветра интересовало его куда больше, чем происходящее здесь.              Такой красивый и, несмотря на бушующий внутри неистовый огонь, такой холодный...              Сделав глубокий вдох, Чонгук направился к ним. Когда он проходил мимо Ёнхи, та отпрянула от него, как от прокажённого.              Соён бросила на него взгляд: в её глазах плескались гнев и разочарование, которые Чонгук ещё прежде не видел.              — Стой там! — она вскинула руку, делая ему жест остановиться. — Не подходи ближе.              Что уже успело случиться? Чонгук чувствовал, что без вмешательства Чимина здесь не обошлось.              Задняя дверь дома бесшумно отъехала в сторону, и на крыльцо вышла Юна. Она была бледна, тени под большими глазами казались глубже, чем обычно, из-за чего казалось, что она оживший персонаж мультфильмов Тима Бертона. Она молча обвела взглядом группу в саду, кутаясь в накинутую поверх пижамы куртку. И когда её взгляд зацепился за Чонгука — она твёрдо шагнула вперёд, на холодный камень дорожки.              — Юна, — вкрадчивый голос Соён прозвучал предостерегающе, — Вернись в дом. Сейчас же.              — Нет! Я тоже ведьма этого ковена, — Юна упрямо вскинула подбородок, но дальше двигаться всё-таки не решалась, застыв на месте. — Я имею право присутствовать. Это касается и меня! Я часть круга, и тоже хочу знать, что вы здесь решаете!              — Позже я всё тебе расскажу.              — Нет, я буду присутствовать на собрании!              — ВЕРНИСЬ В ДОМ!!! — завопила Соён не своим голосом, подпрыгнув от ярости на месте.              Резкий вскрик заставил Чонгука содрогнуться. Даже непоколебимый Чимин вздрогнул и пошатнулся, словно от удара плетью.              Юна задушено всхлипнула, тут же подавив в себе желание расплакаться, и, развернувшись на пятках, исчезла в тёмном проеме двери, которая беззвучно задвинулась за ней, словно и не открывалась вовсе.              С уходом Юны напряжение в саду лишь усилилось. Ёнхи, простоявшая всё это время в тени, словно каменная статуя, сделала короткий, но чёткий шаг назад, намереваясь последовать за внучкой в дом. Её миссия, казалось, была выполнена.              — Бабушка, — теперь голос Соён прозвучал тихо, почти жалобно. — Останься, пожалуйста.              Ёнхи на мгновение заколебалась, её профиль, поймав немного света, вырисовался чёткими линиями на фоне тёмной стены дома. И в этот миг её взгляд, скользнув по лицу Чонгука, выдал её.              Чонгук встретился с ней глазами и заметил в них то, что Ёнхи усиленно пыталась от него скрыть. Это был страх. Ёнхи боялась. Боже... Она боялась его!              — Ты объяснишь, что здесь происходит? — Чонгук резко повернулся к Соён.              Его теперь не на шутку пугала мысль, что все вокруг сговорились против него. Лоб под густой чёлкой покрылся испариной.       Это не было похоже на собрание, скорее на заседание суда, где его собирались судить. Соён была судьей, Енхи — прокурором, Чимин — бесплатным государственным адвокатом, а Тэхён — судя по взгляду — свидетелем обвинения.              Ёнхи невозмутимо расправила плечи, и, обойдя Чонгука со спины, медленно зашагала к беседке, двигаясь уверенно и грациозно — в ней больше не осталось и следа той секундной, промелькнувшей в глазах слабости. Теперь перед ними снова была непроницаемая старшая ведьма, хозяйка этого дома, чей авторитет не мог подвергаться сомнению.              Она поднялась по ступеням на деревянное возвышение и плавно опустилась на единственную свободную циновку. Она села рядом с Соён — слева и на полшага позади, словно подчёркивая: внучка будет вести разговор, но она здесь, чтобы поддержать, контролировать и, если надо, защитить. Её сухие руки спокойно легли на колени, спина осталась безупречно прямой. Только теперь, в прямом свете фонарей стало заметно, как выделились от напряжения вены на её висках и как глубоко залегли морщины в уголках плотно сжатых тонких губ.              Чонгук перевёл взгляд на Соён, ожидая ответа. Но та молчала, глядя на бабушку с таким выражением лица, будто они могли переговариваться без слов. Тишина вокруг затягивалась, становясь невыносимой. Где-то в глубине сада протяжно скрипнул бамбук, навевая на Чонгука ещё больше жути. Или же он напрасно себя накручивал…              — Ты писала, что это будет собрание нашего круга, — сказал Чонгук и вопреки запрету шагнул вперёд. — Почему никого больше нет?              Соён медленно повернула к нему голову:              — Я ничего не писала про круг.              — По какому поводу тогда это собрание?              Она не торопилась с ответом, будто ей доставляло удовольствие мучить его неизвестностью. Но, раз здесь были Чимин и Тэхён, значит, это наверняка касалось их общей неразрешённой проблемы с пожарами. Или же их общего прошлого. Или их связи с Тэхёном в настоящем. Направление будущей беседы зависело лишь от того, насколько болтливым в обществе Соён оказался Чимин.              — Ты солгал мне, — наконец произнесла она, глядя расфокусированно куда-то сквозь него. Её голос был ровным, даже стальным, без прежней горячности, которую она позволила себе с Юной. И даже не разочарованным, будто сам факт обмана вовсе её не волновал, и расстроена она была совсем по иному, не связанному с Чонгуком поводу. Возможно, всё не настолько плохо. Может, она всего лишь злилась на него за то, что его способности в сравнении с другими ведьмами круга были слишком развиты.              Чонгук мог только догадываться, в чём именно его обвиняют, поэтому не торопился изображать раскаяние. Он стойко выдержал её остекленевший взгляд.              — Ты солгал мне, Чонгук, — повторила она, сосредоточив на его лице ледяное внимание. — Ты пришёл в мой ковен, убедив меня, что твои намерения чисты. Что твоя единственная цель — помочь мне защитить Санджу. А теперь что же получается, Чонгук? — напряжение в её голосе нарастало с каждым словом, рот искривился в уродливой истеричной улыбке. — Оказывается, ты носишь на себе демоническое клеймо? Твоя душа заражена скверной, но ты случайно забыл мне об этом сообщить? При этом не побрезговал принести её в мой дом?!              Чимин слегка пошевелился, намереваясь что-то сказать, но Соён едва заметным движением руки остановила его: это была её территория, Чонгук был частью её круга, а значит, правила тоже были её.              — Так что же ты молчишь сейчас? — вскинула она брови. — Когда ты собирался сказать нам, что ты, чудовище, — Соён подалась вперёд, — служишь Ваалу?              — Я не… — вместо слов из горла Чонгука вырвался сдавленный выдох.              — Святая Сущность, хотя бы сейчас поведи себя достойно! Я с первой минуты чувствовала, что с тобой что-то не так, что ты не тот, за кого себя выдаёшь, — Соён распалялась всё сильнее. — Я всё могла подумать, но я не могла допустить и мысли, что семнадцатилетний мальчишка окажется прислужником демона!              — Всё не так, как ты…              — Сделка с Ваалом, — перебила его Соён. — Была или нет? Только одно слово.              Чонгук бросил короткий взгляд на Чимина, но не нашёл в нём поддержки.              — Да.              В глазах Соён вспыхнул ужас, Ёнхи охнула, прошептав едва слышное «обречённое дитя».              В ушах загудело. Чонгук почувствовал, как бледнеет: кровь отхлынула от лица, оставив кожу безжизненно ледяной. Он видел, как Чимин замер, а Тэхён… Тэхён медленно, очень медленно поднял глаза и впервые за весь вечер посмотрел на него прямо — так, как смотрят на неизлечимо больных, которые, однако, для тебя никто: с тончайшим налётом безучастной горечи.              — Почему ты не рассказал нам об этом сам? — Соён старалась говорить сдержанно, но её выдавали дрожащие пальцы, которые она сжимала в кулаки и тут же разжимала. — До того, как мы замкнули круг?              Чонгук не знал, что сказать в своё оправдание, поэтому сказал правду:              — Я подумал, это не имеет значения.              Соён в неверии замотала головой:              — Не имеет значения? Не имеет..?              — Сущность, или как её там, она ведь приняла меня, магия круга сработала…              — Ты не понимаешь, о чём говоришь! – Она впилась в Чонгука взглядом, полным холодной, злой ярости. — Ты — безмозглый мальчишка. Ты знаешь вообще, что значит продать себя в служение Ваалу? — повернув голову, она измерила Чимина коротким оценивающим взглядом и снова повернулась к Чонгуку. — Конечно, ты не знаешь. Думаешь, ты просто получил услугу в обмен на кусочек души? Думаешь, это сделка, после которой можно жить дальше, словно ничего не произошло, потому что, как тебе кажется, ничего и не изменилось?              Она медленно поднялась с циновки, и её тень, удлинённая светом фонарей, накрыла Чонгука, словно крыло хищной птицы.              — Ваал не мелочится, Чонгук. Ваал забирает всё. Твою жизнь, твою смерть и то, что будет после.              Чимин опустил голову, словно слова Соён причиняли ему физическую боль. Тэхён так и сидел с каменным лицом, только побелевшие костяшки пальцев, сжимающих край куртки, выдавали его напряжение.              — Когда ты умрёшь, — продолжила Соён, — твоя душа не уйдёт в перерождение. Она не найдёт покоя и в небытии. Ты отправишься прямиком в чистилище, где будешь вечность переживать свои наихудшие моменты. Снова и снова. Каждую боль, что ты причинил. Каждую боль, что причинили тебе. Все твои страхи, всю вину, стыд, боль от потерь и предательств — увеличенные во сто крат. И ты будешь питать Ваала своей агонией, потому что Тёмная сущность питается страданиями — это его природа. Ты станешь батарейкой для демона.              — Прекрати, — подал голос Чимин, но Соён лишь отмахнулась.              — Нет, пусть слышит. Пусть знает, что он с собой сотворил.              Она сделала шаг вперёд, и Чонгук инстинктивно отступил.              — Ты будешь в сознании, Чонгук. Полностью в сознании, как сейчас. И ты будешь чувствовать всё наяву. Каждую секунду. Целую Вечность.              — Не слушай её, — встрепенулся Чимин, хмуря брови. — Никто из нас не знает, что будет после смерти. Это всего лишь её предположения.       .       — Ты думаешь, раз душа — это что-то неосязаемое, значит, она не такая уж и ценная? Что её можно обменять на услугу? — не унималась Соён.              — Соён.              — Но правда в том, что твоя душа — это и есть весь ты. Всё, кроме физической оболочки.              — Прекрати! — вскрикнул Чимин. — Я рассказал тебе об этом не за этим. Давай решать проблемы по мере их поступления. Я понимаю твоё недовольство, но то, чем ты занялась, — не дело первостепенной важности. И не дави на него так. Ты что, сама не видишь, — он взмахнул рукой в сторону побелевшего парня. — Что ты с ним творишь?              В его словах была доля правды: Чонгук, пошатываясь, уже едва держался на ногах.       Воздух вокруг, казалось, сгустился, превратившись в вязкую, непроницаемую субстанцию, сквозь которую невозможно было вдохнуть. Голоса доносились словно из-под толщи воды — глухо, искажённо, с замедленной пульсацией, напоминающей биение сердца. Но его собственное сердце… Оно, казалось, вовсе перестало существовать. Он не чувствовал его ударов. Только пустоту там, где ещё минуту назад бешено колотился страх. А теперь не было даже страха — был лишь ледяной, высасывающий силы вакуум, разливающийся от груди к кончикам онемевших пальцев. Чонгук слышал звуки, улавливал повышенные интонации, но слова в какой-то момент перестали достигать сознания, увязая и оседая где-то на периферии, пока в центре пульсировала одна-единственная мысль: «Вечность. Я буду вечность в аду».              — Недовольство? — переспросила Соён, не глядя опускаясь на свою циновку. — Ты называешь моё состояние недовольством?              — Я всего лишь говорю о том, что мы собрались здесь по другому поводу.              — Да у меня в голове не укладывается, как ты можешь быть таким спокойным на этот счёт? Тень Ваала будет ползти за ним по пятам до конца жизни! Его нутро отравлено! Всё, к чему он будет прикасаться — будет заражено скверной!              — Мне кажется, ты преувеличиваешь.              — У нас на кухне растут целебные травы, которые мы с бабушкой используем для зельев. Так вот, в последний раз я собирала урожай с горшков как раз после того, как он, — с укоризной взмахнула Соён рукой, — был у нас дома. И я варила настойку из этих трав для своей подруги, ничего сложного, простое зелье силы, чтобы укрепить её здоровье, я делала это десятки раз до этого. Но знаешь, чем это обернулось для неё на этот раз? У неё случился выкидыш! На следующий же день, после того, как она сделала первый глоток!              — Соён, при всём уважении, это обвинение необоснованно.              — Ты думаешь, если бы я знала, что ты служишь Ваалу, я бы впустила тебя в свой ковен? — проигнорировав Чимина, Соён метнула гневный взгляд в Чонгука. Её голос сорвался, набирая силу, становясь выше, острее. В нём бушевали ярость и преданное доверие. — Я бы позволила тебе зайти на порог своего дома? Подпустила бы тебя к сестре?              Тэхён сидел неподвижно и боялся даже сглотнуть или лишний раз моргнуть, чтобы ненароком не привлечь внимание к себе.              Эта стерва Соён морально уничтожала Чона, и ему стоило бы этому радоваться, но внутри бушевали совсем другие чувства. Ему, вопреки всему, хотелось грубо заткнуть её крикливый рот — хотя бы тем фактом, что выкидыши у молодых женщин происходят повсеместно, и не обязательно приплетать к этому «демоническое участие».              Если бы не осведомлённость этой семейки о ведьмовском деле, Тэхён после их выходки с похищением и шантажом в жизни бы к ним не пришёл. Однако Соён принадлежала к древнейшей в Санджу династии ведьм, а следовательно, владела гримуарами с ценной информацией, которая была недоступна большинству в городе. Ведьмовство испокон веков бережно передавалось именно по женской линии, и если в каком-то из поколений у ведьм не рождалось дочерей — секреты и таинства рода зачастую терялись навсегда.               Ещё до того, как они переступили порог, Чимин предупредил: по периметру сада рассыпана соль, поглощающая магию. Мол, это в них видят угрозу, а не наоборот, так что бояться им нечего. Когда они шагнули на территорию, Тэхён, пока никто не видел, осторожно щёлкнул пальцами, вызвав крошечный огонёк. Это было даже смешно: соль не могла сковать его силу — это было очевидно с первого же жеста, — но если ведьмам так было спокойнее, он не возражал.              К тому же Чимин сказал, что они с Соён приходятся друг другу дальними родственниками. Настолько дальними, что в любой другой ситуации это не заслуживало бы упоминания. Но скептический настрой Тэхёна заставлял Чимина использовать любые аргументы. Он категорически не хотел приходить в дом ведьм, чтобы выслушивать чужие морали. Но и слушать, как они отчитывают ведьму из собственного круга, тоже желанием не горел.              Соён могла помочь ему разобраться с даром, следовательно, он должен был сидеть и помалкивать, чтобы не навлечь гнев и на себя, ведь она наверняка знала, в чём заключалась эта злосчастная сделка. Для её семьи магия Ваала была абсолютным табу, гнилью, разъедающей самую суть ведьмовства.              Сейчас, оглядываясь назад, Тэхён не мог поверить, что когда-то и сам задумывался о сделке с Великим богом. Всего полгода назад он был настолько переполнен болью и ненавистью, что искренне верил: справедливость стоит того, чтобы добыть её любой ценой. Каким же идиотом он был.              А Чонгук действительно на это пошёл. По его словам, чтобы спасти ему жизнь.              Что-то в его версии событий не сходилось.              Чон Чонгук что-то скрывал от них всех, и Тэхён до сих пор не мог разгадать, что именно.              Если бы он только мог вспомнить хоть что-нибудь из тех двух месяцев, которые так и не произошли...              Это было похоже на перевёрнутую амнезию: только один человек помнил все события, у остальных же вместо последовательной картотеки воспоминаний был чистый лист.              После Хэллоуина Тэхён думал об этом грёбаном Чон Чонгуке слишком часто. Непозволительно часто, честно говоря, — почти постоянно. Это казалось наказанием — у него было о чём думать помимо бывшего придурка-одноклассника: уйма своих проблем, задач и планов. И всё равно было что-то, что не позволяло относиться к нему однозначно, как раньше. Раньше всё было просто и понятно: кретин Чон Чонгук не заслуживает ничего, кроме презрения и ненависти. Сейчас же эта аксиома казалась чем-то неправильным, практически глобальным заблуждением.              Когда Чимин пришёл к нему и сказал: «Я знаю, что с тобой происходит. Всё дело в Чонгуке. Вы с ним связаны. Вопреки природе ваши стихии стали друг для друга вдохновением. Это произошло в другой временной петле, но я уверен, что так неизменно остаётся и в этой», — Тэхён не поверил. Не мог поверить.              Это должно было значить, что они были близки, как бывают близки два человека, чьи отношения выходят далеко за рамки дружеских. «Вопреки природе» — хах, это была самая точная формулировка.              Гипотетически Тэхён мог представить себя в подобной связи, но вот Чонгука, учитывая слухи о нём, с большим трудом. И даже если всё действительно было так, как сказал Чимин, и в отменённой реальности между ними зародилось взаимное чувство, как Чонгук мог, вернувшись, бросить его, отказаться? Втоптать в грязь, раздавить, сломать и оставить после этого одного?              Этому не было оправданий, ведь он не лишался воспоминаний.              Какая же картинка собиралась в итоге из доступных ему пазлов? Тэхён, поглощённый местью, каким-то образом сумел втянуть Чонгука в круг. А потом по наивности — привязался к нему. И в конце этой безумной череды событий решил свести счёты с жизнью, спровоцировав Чонгука вступить в сделку с Ваалом. Почему он пошёл на это, пусть и не зная о последствиях — это был главный вопрос. Значит, именно какой-то его поступок толкнул Тэхёна в пропасть. Принять это было тяжелее всего. Получается, Чонгук предал его в первый раз ещё в той реальности, а потом, вернув время, сразу предал и во второй. И теперь Тэхён был вынужден в одиночку расхлёбывать последствия своих глупых, односторонних чувств.              Ведь только он страдал от этих неконтролируемых вспышек, значит, если взаимность и существовала, то со значительным перевесом не в его пользу.              Единственное, что его утешало — Тэхён хорошо знал себя. Если бы он по-настоящему влюбился, потерял голову, он бы захотел быть с этим человеком целиком — физически, эмоционально, без остатка. И за два месяца, проведённых бок о бок, между ними точно случилось бы нечто большее, чем поцелуи. Но Чонгук сказал, что ничего не было. И он ему поверил, сделав единственно возможный вывод: в той реальности он был влюблён. Но не настолько, чтобы это имело необратимое влияние.              Почему же тогда его магия была зависима от Чонгука?              Тэхён много размышлял над тем, что, возможно, это было связано с ним самим, с тем, что он был таким «бракованным».              Вот только с Минхо всё было иначе. Поначалу, когда Тэхён лежал в больнице, Минхо проявлял к нему странную, почти неловкую заботу — приносил еду, помогал с перевязками, заходил к нему в разы чаще, чем к другим своим пациентам. И в этом участии чувствовалось что-то тёплое, интерес или даже симпатия. А потом Тэхён без зазрения совести воспользовался этим. Привлёк Минхо в круг, использовал его расположение, его готовность помочь — и всё изменилось. После того как они замкнули круг, Минхо стал относиться к Тэхёну сдержанно и отстранённо. Словно та короткая вспышка заинтересованности погасла, едва успев разгореться. И это вряд ли было связано с тем, что они едва не утопили его в ржавой бочке с болотистой водой. Минхо не был мстительным. Просто Тэхён перестал быть тем, кому Минхо хотелось открываться. Нет, они не стали равнодушными друг к другу, просто отношения трансформировались во что-то более спокойное, ровное, почти семейное. Как у родственников, которые никогда не будут чужими, но и по очевидным причинам не станут ближе, чем есть.              — Соён, мы пришли сюда не для того, чтобы выяснять, кто из нас в чём виноват. У нас есть общая проблема, и она касается всех. — Чимин перевёл дыхание, стараясь говорить спокойно, но в голосе прорезалась решимость. — Вы знаете, что наш Феникс не всегда может контролировать свою силу, и это уже не раз приводило к пожарам. Мой Феникс и твой Суйко — связаны. Вы изучали этот вопрос? У вас есть информация, случалось ли подобное раньше? Две противоположные стихии в одной связке — огонь и вода. Что это вообще такое?              Напряжённая тишина в беседке стала задумчивой.              Ёнхи медленно подняла глаза, вся обратившись в слух и внимание. Каждая складка её ханбока застыла в неподвижности, а пальцы, сцепленные на коленях, побелели от напряжения.              — Такое случалось, — произнесла она тихо, но её голос разнёсся по беседке, перекрывая шелест ветра. — В гримуарах нашей семьи об этом пишут мало. Слишком мало. Потому что подобные отношения между двумя ведьмами всегда считались табу.              Она замолчала, будто собираясь с мыслями. Тэхён вслушивался, пытаясь уловить в её словах осуждение, но не мог.              — Но упоминания есть. Обычно крепкие связи формировались между стихиями, которые по природе дополняют друг друга. Вода и земля — рождают жизнь. Огонь и воздух — питают друг друга, разгораясь всё сильнее. Это было предсказуемо. На эти роли часто выходили уже сформированные пары, проверенные временем. Их магия текла плавно, закономерно. Но когда возникала связь между ведьмами воды и огня… это всегда было нарушением естественного порядка.              Она помолчала, и в тишине снова заскрипел бамбук.              — Силы огня и воды, войдя в противоестественную связку, образовывали нечто вроде вечно ускоряющегося потока. Принцип бесконечной лестницы: чем выше поднимаешься, тем быстрее бежишь, и остановиться уже невозможно. Их магия подпитывала сама себя, раскручиваясь как маховик. И как только об этом становилось известно — таких ведьм моментально изгоняли из круга и из ковена. В тот же самый час. Поэтому предел разрушения этой связи нашим предкам был неизвестен. Никто не давал ей дойти до конца.              Чимин нахмурился, и на лбу его пролегла глубокая складка.              — Так… и как нам быть в этой ситуации? Они уже не в одном кругу. И изгнание не отменит того, что уже запущено.              Соён тут же решительно заявила:              — Первое, что нужно сделать, — исключить обоих из круга.              Серьёзно? Это всё, до чего они смогли додуматься? Тэхён едва не зарычал от возмущения.              Соён кивнула на Чонгука и Тэхёна, даже не глядя в их сторону.              — А для уверенности — провести древний обряд отречения, чтобы разорвать их связь с родом. Чтобы ничто больше не подпитывало их магию.              Ёнхи добавила, будто подводя черту:              — По принципу перегретого утюга. Нужно просто вытащить его из розетки.              Тэхён сверлил Соён взглядом, смакуя в голове идею подпалить на её тупой башке волосы.              Чонгук молчал. Его лицо, и без того бледное, теперь казалось мраморным. Но в глазах читалась покорность — он боялся, оттого, очевидно, был согласен на всё: лишиться сил, магии и круга. Искать в нём поддержку не имело смысла.              Потому что Тэхён не собирался соглашаться с её радикальными методами. Его магия огня — всё, что у него было, и он был готов бороться за неё до последнего. Его плечи, ещё минуту назад расслабленные, окаменели. Он медленно моргнул, всё ещё глядя на Соён в упор.              — Я не собираюсь отказываться от своих сил. Должны быть другие варианты.              Соён невозмутимо скрестила руки на груди:              — Других вариантов нет.              — Какие есть ещё варианты? — Тэхён проигнорировал её тон и перевёл взгляд на Ёнхи, будто она была последней надеждой на адекватность.              Соён отрезала ледяным тоном:              — Никаких. Здесь не может быть вариантов. То, о чём мы говорим сегодня, нужно было делать ещё вчера.              — Мы прождали тебя два часа не для того, чтобы в итоге не услышать ничего принципиально нового. Моя личная магия — не тема для дискуссии.              Лицо Соён побагровело от гнева.              — Твоя магия, погань, питается магией Ваала! Если я не напоминаю об этом каждую минуту — это не значит, что это не ключевой факт, определяющий всё остальное. Не путай моё молчание с забывчивостью.              Тэхён крепко сжал челюсти и снова посмотрел на Ёнхи — и теперь в его взгляде читалось что-то почти детское, отчаянное доверие к той, кто казалась ему мудрой и непогрешимой. Она ведь старшая. Она должна знать выход.              Ёнхи выдержала его взгляд и медленно покачала головой:              — О подобном могут рассуждать только старейшины.              Тэхён встрепенулся, будто утопающий, ухватившийся за соломинку:              — Какие старейшины? Где их можно найти?              Соён хмыкнула с горечью:              — В Санджу нет старейшин. И не было уже давно.              Ёнхи устало пояснила:              — Старейшиной считается ведьма, которая воспитала три поколения ведьм. Таких единицы. В нашем роду это могла быть моя мать, но она уже четверть века покоится с миром. Последняя старейшина в Санджу умерла четыре года назад.              Тэхён не моргнул.              — Значит, надо искать в других городах.              Соён смотрела на него так, будто он говорил на неизвестном языке.              — Ты не понимаешь, что предлагаешь? Твоё упрямство может привести к катастрофе! Огонь — самая разрушительная стихия на свете! Если она выходит из-под контроля, здесь не может быть никакого «хочу» или «не хочу».              — Я не готов отказаться от своих сил вот так просто, потому что раньше за других ведьм решали узколобые невежды — может быть их вообще изгоняли только из-за того, что те посмели отличаться, — Тэхён напряжённо подтянул к себе ноги. — Вы можете ошибаться. И пожаров нет уже давно. Может, их вообще больше не будет. Я не считаю себя утюгом, который нужно выдергивать из розетки.              — Нельзя просто сидеть и ждать, когда ситуация окончательно выйдет из-под контроля. Мы не можем так рисковать. Речь идёт о тысячах жизней.              Тэхён посмотрел на Чонгука, потом на Чимина, потом снова на Ёнхи.              — Я хочу искать старейшин. В других городах. В других странах, если потребуется.              Соён открыла рот, чтобы ответить, но Тэхён не дал ей и слова сказать.              — Это моя ответственность. Моя магия. И моё решение.              Соён и Ёнхи переглянулись. В этом коротком взгляде читалось то, что не произносили вслух: они не имели власти приказывать ведьме из другого круга. Соён могла диктовать условия только своим. Только Чонгуку.              — Хорошо, — Соён перевела холодный взгляд на Чонгука. — Тогда пока только ты. Ты будешь исключён. И мы сразу проведём обряд отречения.              Чонгук медленно поднял голову. В его глазах, ещё минуту назад пустых, мелькнуло что-то живое и непокорное.              — Дай мне время.              Соён прищурилась:              — Что?              — Дай нам время разобраться с этим, — повторил он твёрже. — Если Тэхён выйдет из-под контроля, я единственный в этом городе, кто сможет уравновесить его силу. Вы это знаете. Ничто другое его не удержит.              На долгую секунду все растерянно затихли.              Чимин удивлённо поднял брови. Ёнхи медленно кивнула, обдумывая услышанное. Соён замерла с открытым ртом.              А Тэхён… Тэхён смотрел на Чонгука во все глаза так, будто видел его впервые.              Он ожидал чего угодно — мольбы, слёз, согласия. Но не этого. Не холодной, аргументированной логики, которая обезоруживала лучше любых эмоций.              — Ты… — Тэхён не договорил. В горле пересохло.              Чонгук не смотрел на него. Он смотрел на Соён, и в его взгляде впервые за вечер читалась уверенность.              Соён сжала губы. Она явно не привыкла, чтобы ей перечили. Но и возразить было нечего.              — У тебя есть месяц, — наконец произнесла она сквозь зубы. — До дня зимнего солнцестояния, ни днём больше. После этого ты распрощаешься с магией навсегда.              Чонгук кивнул.              — Этого достаточно.              — И то при условии, что за это время в городе не случится ни одного пожара.              Повисла долгая пауза, нарушаемая лишь тихим поскрипыванием ветвей.              — На этом всё? — Чонгук втянул носом воздух. — Раз мы всё выяснили, тогда… Хорошего вечера, — произнёс он ровно, без намёка на вежливость.              Он развернулся на пятках и, не оглядываясь, почти побежал к выходу из сада.              Тэхён вышел из оцепенения первым.              — Я… спокойной ночи, — он коротко поклонился Ёнхи, даже не взглянув на Соён, и бросился следом.              Он старался не бежать слишком открыто, чтобы Чонгук ненароком не подумал, что его преследуют. Они почти поравнялись уже у калитки, Тэхён открыл рот, чтобы окликнуть, но голос не слушался. А потом Чонгук вышел за ворота, и Тэхён увидел Минхо.              Тот стоял у своей тойоты, прислонившись к капоту и зябко пряча руки в глубоких карманах пальто. В свете уличного фонаря его лицо казалось спокойным, почти безмятежным. Тэхён напрочь забыл, что просил его заехать. Увидев Тэхёна, Минхо оттолкнулся от машины и направился ему навстречу, непроизвольно отрезая путь к Чонгуку.              — Привет? — бросив Чонгуку небрежное приветствие, он тут же переключился на Тэхёна: — Хэй, что-то вы долго. Замёрз? Садись, отвезём тебя домой, — сказал он с привычной ему улыбкой.              Чонгук замер на мгновение, потом молча обошёл его и направился к своей машине.              Тэхён прикусил изнутри губу.              — Минхо, слушай… Я… пока не хочу ехать домой.              — Не хочешь ехать домой? — Минхо задумчиво вытянул губы. — Тогда не знаю… Можем просто покататься. Садись скорее, пока я не замёрз насмерть.              Тэхён бросил взгляд на Чонгука. Тот уже открывал дверь своей машины, не оборачиваясь.              — Поехали, — сказал Тэхён и скользнул на пассажирское сиденье тойоты, попадая в привычный мир скрипучей кожи, тепла и едва уловимого аромата белого шоколада и малины.              Минхо сел за руль. Двигатель ожил мягко, почти бесшумно. Машина выехала из переулка, оставляя позади дом «4412», высокий забор, оплетённый чёрным виноградом, и Чонгука, который мрачно смотрел им вслед с водительского места через боковое зеркало.