Седьмое чувство

      Декабрь наступил незаметно.              В первые дни зимы в Санджу пошёл снег — редкое, почти небывалое событие для этого города. Правда, его выпало совсем немного: белые хлопья лишь припорошили крыши и тротуары, покрыв город тончайшей, почти призрачной вуалью, которая к полудню уже начала таять. Но этого оказалось достаточно, чтобы случившееся стало настоящей сенсацией. Люди выходили на улицы, чтобы сфотографироваться на фоне заснеженных пейзажей, дети лепили крошечных снеговиков из того, что успело слежаться, старики ворчали, что за пятьдесят лет ничего подобного не припоминают. Об этом написали местные газеты и даже показали в репортаже по телевизору. Более существенных новостей в городе всё равно не было — и никто, казалось, в них и не нуждался.              Чонгук не разделял всеобщего восторга.              Для него, выросшего в Сеуле, снег означал совсем другое: задержки транспорта, многокилометровые пробки, грязное месиво на дорогах и сплошные неудобства. Но сейчас даже это раздражение казалось ему чем-то далёким, почти не имеющим значения.              Он старался не думать о ведьмах, о магии, о своём незавидном положении. Отгородился от всех и с головой погрузился в учёбу — зубрил лекции, делал домашние задания, готовился к итоговым экзаменам. Но и это почти не помогало отвлечься. Слова и цифры расплывались перед глазами, уступая место одной-единственной, въевшейся в сознание картине.              Его душа принадлежит Ваалу и после смерти он попадёт в персональный ад, откуда до скончания веков для него не будет выхода.              Он будет в сознании, будет всё понимать и всё чувствовать. Каждую секунду, каждое мгновение — переживать самые ужасные моменты снова и снова. Худшие воспоминания, страхи, вину, стыд, боль — увеличенные во сто крат. Он будет питать своей агонией демона, потому что это то, что нужно Ваалу. Таково изначально было условие сделки.              После встречи с Соён к нему вернулись ночные кошмары.              Чонгук отбросил карандаш на раскрытую рабочую тетрадь и откинулся на стуле. Завтра их классу предстояла репетиция годовой контрольной по математике, но он не мог собрать себя в кучу, чтобы хотя бы поверхностно пробежаться по основным темам теста. К чёрту всё это. Даже если он провалит контрольную, то что?              Всё, что он делал раньше — усердная учёба, спортивные достижения, планы на будущее — казалось теперь бессмысленным. Зачем столько стараний? Зачем пытаться чего-то достичь, если в конце пути его ждёт не покой, а бесконечная пытка?              Жизнь потеряла цвет. Она стала серой, как это декабрьское небо над Санджу: монохромной, пустой, ненужной.              Чонгук сидел в своей комнате, смотрел в стену и не чувствовал ничего. Ни злости, ни грусти, ни страха. Только глухую, высасывающую силы пустоту.              Зато это будет не Тэхён — эта мысль отрезвляла, потому что при любом раскладе один из них был обречён на эту участь.              Чонгук сгрёб со стола наушники и сунул их в уши.              Раньше он не понимал, почему Тэхён при любом удобном случае затыкал уши, отгораживаясь от внешнего мира. Это казалось ему странным, почти нелепым, но сейчас он начал понимать: иногда единственный способ не сойти с ума — это перекрыть звук собственных мыслей громкой музыкой. Только она способна перекричать назойливые голоса в голове, которые без устали напоминают об одном и том же.              Он ткнул пальцем в экран, выискивая то, что могло бы отвлечь, что-то не слишком тяжёлое. Несколько дней назад он по памяти собрал плейлист Тэхёна — все его песни, какие только смог вспомнить.              Заиграла «Eye of a needle».              Чонгук замер, отложил телефон и закрыл глаза.              Эта песня была одной из самых любимых у Тэхёна — он мог слушать её на повторе часами.              Закинув ноги на стол, Чонгук откинулся на спинку кресла и растворился в музыке.              …На дворе было лето, но тот вечер почему-то выдался настолько прохладным, что Чонгуку пришлось незаметно стащить с гостиной плед, чтобы укрыть их. Они полулежали на качелях, забравшись на них с ногами. Небо над головой мерцало безграничной звёздной бездной, где-то в траве стрекотали цикады, и воздух пах свежестью и сладковатым ароматом бабушкиных петуний.              Чонгук достал из кармана толстовки моток наушников. Новых. Белых, аккуратно смотанных и всё ещё закреплённых заводской проволокой. Он купил их накануне вечером, как только заметил, что один из наушников Тэхёна перемотан скотчем.              Он протянул моток Тэхёну, положив его ему на живот.              — Что это? — разнеженный Тэхён растерянно покрутил в пальцах тонкий белый провод, щурясь в темноте.              — Наушники.              — Зачем мне? У меня есть свои.              — Твои не в порядке.              — Они в полном порядке, — произнёс он до смешного грозно.              Чонгук улыбнулся:              — Вряд ли. Если бы они были в «полном порядке», тебе бы не пришлось использовать скотч.              На несколько секунд в саду повисла тишина.              — Чонгук, — голос звучал недовольно, с укором, — больше никогда так не делай.              Конечно, он больше и не собирался дарить самому дорогому на свете человеку наушники за пять долларов. Он бы и сейчас не стал, если бы они не были точной копией его старых — железное оправдание, чтобы от них не отказались. Но вместо этого откровения Чонгук произнёс вслух беззаботное:              — Не делать чего?              — Не веди себя так, будто я вызываю у тебя жалость.              Чонгук замер в недоумении. Претензия Тэхёна не имела смысла, потому что жалость — последнее, что он к нему испытывал.              — О какой жалости ты говоришь, — ответил Чонгук игриво, склонившись настолько низко, что губы касались его волос. — Если я всего лишь делаю то, чего хочу я?              Тэхён тяжело вздохнул, но в то же время заметно расслабился, удобней устроившись на его груди.              — И всё равно, — произнёс он задумчиво, перебирая в пальцах тонкие проводки. — Не нужно за мной «ухаживать». Я же не одна из твоих девчонок.              Чонгук не сдержался, цокнув языком:              — Нет у меня никаких девчонок, и не было никогда.              — Угу, конечно. Поэтому даже здесь ты в первые же дни завёл себе подружку.              Не выдержав, Чонгук взял его за подбородок, заставив посмотреть на себя:              — Тэхён, это было не по-настоящему.              Тэхён тут же сделал круг глазами — не убедил. Либо же он выбрал неудачную формулировку.              — Целоваться с кем-то — ещё не означает, что у тебя есть к этому человеку серьёзные чувства, — поспешил добавить Чонгук. — Ты же и сам не раз цело...              — И? — требовательно перебил его Тэхён, выгнув бровь.              — И? — переспросил Чонгук, отзеркалив его мимику и интонацию.              — Кого целовать приятнее?              Чонгук закатил глаза и, чтобы пресечь этот нелепый конфликт в зародыше, наклонился и с нежностью прошептал ему в губы:              — Тебя.              Он хотел прижаться к его губам, но Тэхён немного отпрянул, не позволив этого сделать.              — Тебя раньше когда-нибудь привлекали парни?              Чонгук ответил честно, не раздумывая:              — Я никогда не думал об этом. В смысле — об отношениях. Никого не рассматривал. В Сеуле у меня было много друзей, но никого из них я не воспринимал в романтическом контексте.              — И что изменилось?              — Не знаю, — Чонгук пожал плечами. — Наверное, повлиял переезд.              Тэхён весело хохотнул:              — Это так не работает.              Чонгук нащупал под пледом его бока и игриво пробежался пальцами по рёбрам, чтобы неповадно было с него смеяться.              — Я знаю, как это работает. — Чонгук, крепче обняв Тэхёна, чтобы тот перестал выворачиваться, и на мгновение замолчал, подбирая слова. — Я говорю о том, что оказался там, где меня никто не знает. В том плане, что я свободен выбрать, кем я хочу здесь быть. Понимаешь, о чём я говорю?              Тэхён утвердительно промычал, а после мрачно произнёс:              — Санджу — совсем не то место, где можно легко выбирать, кем тебе быть.              — Да, я понимаю. В глобальном аспекте. Я имел в виду то, что в моём случае невозможно не оправдать чьих-либо ожиданий.              — А как же твои родители? В смысле, ты ведь не переехал один, твоя семья никуда же не делась.              Чонгук серьёзно задумался. В темноте сада что-то зашуршало — крупный ёж неторопливо пересёк дорожку и скрылся в кустах. Чонгук проводил его взглядом и наконец ответил:              — Я думаю, они поймут. Даже если не сразу. Ну, очевидно, никто не будет прыгать от радости до потолка, но тем не менее, они меня примут. По крайней мере, мне бы хотелось в это верить.              Как бы там ни было, он был в семье единственным сыном и единственным внуком.              — Здорово, — голос Тэхёна потерял все краски. — Мой отец никогда не примет меня таким.              — Почему ты так в этом уверен? — Чонгук осторожно сжал пальцы на его плече. — Ты пробовал с ним говорить?              Тэхён усмехнулся, но в усмешке не было веселья:              — Это необязательно. Достаточно знать, как он отзывается о других.              Чонгук замолчал, обдумывая услышанное. Тэхён тяжело вздохнул — взгляд его был устремлён куда-то в темноту участка за гаражом, туда, где только что скрылся ёж.              — Тебе повезло с семьёй, — тихо сказал Тэхён. — Они тебя очень любят. Не всем достаётся от судьбы такой шикарный подарок.              — Когда-нибудь у тебя появится своя семья, — произнёс Чонгук, и голос его прозвучал с большим энтузиазмом, чем он сам ожидал. — Будет как минимум один человек, который будет любить тебя безусловно.              Тэхён скептично хмыкнул, и после долгой паузы с горечью сказал:              — Не уверен, что даже лет через десять в этой стране для меня это будет законно.              Чонгук на мгновение замер, задетый формулировкой «для меня», а потом осторожно, но с чувством заявил:              — Семья не определяется подписями в документах.              После этих слова Тэхён медленно повернул к нему голову и заглянул в глаза, словно хотел убедиться, что правильно расценил услышанное. В полумраке его чёрные радужки блестели, то ли отражая скупой свет уличных фонарей, то ли от чего-то другого, исходящего изнутри.              Затем он выпутал свободную руку из-под пледа и обнял его за шею, скользнул пальцами в волосы и потянул Чонгука к себе — медленно, словно растягивая этот момент, чтобы он ярче отложился в памяти. Их губы встретились, раскрывшись навстречу друг другу. Поцелуй был таким необыкновенно сладким и тёплым...              Песня в наушниках заиграла второй раз подряд. Или уже третий…              Тэхён тогда отстранился через целую вечность, только чтобы прошептать в самые губы:              — Спасибо. За наушники. Мой правый уже неделю работает через раз. Ужасно бесит.              Чонгук подозрительно прищурился:              — Что ты постоянно в них слушаешь?              — Музыку.              Конечно, музыку, но Чонгук бы не удивился, если бы он ответил, что это были лекции по квантовой физике.              — Какую? — спросил он с искренним интересом. — Включи что-нибудь. Хочу знать, что тебе нравится.              — Лучше не стоит, — Тэхён попытался вывернуться из его объятий, чтобы уйти с этой темы, но Чонгук напряг руки, настойчиво удерживая его в стальном кольце:              — Почему это не стоит? Поделись. Мне правда интересно.              Тэхён задумался. Взвешивал решение до смешного напряжённо — будто эта информация о нём была чем-то секретным.              — Скажу, только если пообещаешь не смеяться.              Чонгук не на шутку опешил:              — С чего бы это мне? — улыбнулся он.              — Обещай, — Тэхён, наоборот, нахмурился.              — Обещаю, — Чонгук убрал всякий налёт веселья с лица.              — Сейчас это Сиа.              Чонгук моргнул. Потом ещё раз.              — Сиа? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.              — Я же просил не смеяться! — Тэхён дёрнул плечом, пытаясь высвободиться, но Чонгук не отпустил.              — Я и не смеюсь. — И правда не смеялся. Просто не ожидал услышать настолько… простой ответ? Достаточно популярная поп-певица, хотя Чонгук не то чтобы сильно разбирался, и, если и слышал её песни, то только где-то на фоне. Он почему-то ожидал другого: тяжёлый рок или агрессивный реп. — Почему Сиа?              Тэхён уставился куда-то в сторону, на тёмный куст петуний, и пробормотал:              — У неё такой голос, что временами кажется, будто она не поёт, а кричит от боли. Всё, забей. Это глупо. Тебе такое не зайдёт.              — А ты откуда знаешь, что мне не зайдёт? — Чонгук склонил голову. — Включи. Ну же. Хочу послушать.              Тэхён недоверчиво покосился на него, но всё-таки достал телефон. Покопался в плейлисте, нашёл что-то и, подключив новые наушники, сунул один Чонгуку, второй — себе.              Заиграла «Eye of a needle». Чонгук тогда слышал её впервые.              Он слушал молча. Тэхён сидел неподвижно, вжавшись в него спиной, и Чонгук чувствовал, как вибрация от его сердцебиения проходит сквозь них обоих.              Песня закончилась. На несколько секунд повисла тишина, нарушаемая только стрекотом цикад.              — Мне нравится, — сказал Чонгук тихо.              Тэхён не обернулся, но Чонгук почувствовал, как он чуть заметно выдохнул — то ли облегчённо, то ли расслабленно.              — Она потеряла близкого человека, — проговорил Тэхён в темноту, будто рассказывал не Чонгуку, а самому себе. — И долгое время после этого страдала от зависимостей. Но в итоге смогла выкарабкаться. Завязать и с алкоголем, и с наркотиками. Все свои лучшие песни она написала уже после того, как стала абсолютно трезвой. Тысяча форм страха — мой любимый её альбом.              Он замолчал. Чонгук ждал.              — Знаешь, — голос Тэхёна дрогнул, — это вселяет надежду. Что мой отец… тоже когда-нибудь сможет.              Чонгук крепче обнял его, прижал к себе так, чтобы Тэхён почувствовал его тепло.              — Конечно сможет, — сказал он твёрдо. — Обязательно.              Тэхён не ответил. Только уткнулся лбом ему в шею и замер. А Чонгук сидел, обнимал его и слушал, как где-то в траве снова зашуршал ёж, и думал о том, что слова бессильны там, где внутри — сплошная тьма. Но если в этой тьме зажечь хотя бы одну спичку, её крошечного света и тепла может хватить, чтобы зародить в темноте надежду.              Сейчас же Тэхён был совсем другим человеком: едва ли он вообще слушал музыку. По крайней мере, Чонгук больше ни разу не видел его в наушниках. Не видел, как он отгораживается от мира, затыкает уши, уходит в себя. Может, что было хорошей новостью, он попросту перестал в этом нуждаться. А может, просто сменил дешёвые, старомодные наушники на новые — дорогие, без проводов, которые прячутся за густыми волосами и остаются незаметными. Чонгук не знал. И осознание того, что он потерял даже эту мелочь — знание о том, чем Тэхён живёт сейчас — больно потянуло где-то под рёбрами.              Но самое страшное заключалось в том, что Чонгук даже не был уверен, что те редкие, сохранившиеся воспоминания о нём были настоящими.              Он вздрогнул, как от толчка, распахнул глаза, взял в руки телефон и понял, что время давно перевалило за полночь. Сколько часов он так просидел? Нужно было ложиться спать — очередной бесполезный день подошёл к концу. А ночью ему предстояла очередная битва с собственными демонами.              Чонгук выключил музыку, вытащил наушники и услышал — теперь уже отчётливо — глухой удар по стеклу со стороны улицы. Значит, ему не показалось в первый раз.              Он подскочил и подлетел к окну, заглядывая за занавеску. Первое, что привлекло внимание — два отпечатка снежка на стекле, второе — на улице снова шёл снег.              И только потом Чонгук заметил под окном тёмную фигуру.              Тэхён смотрел в его окно, крепко сжимая рукой края воротника под горлом. По движению его длинных волнистых волос было заметно — на улице дул сильный ветер. Он гонял по воздуху снежные вихри, трепал его пряди, бросал их на лицо, но Тэхён не пытался их убрать. Стоял неподвижно, как изваяние, и смотрел вверх — прямо на него.              Чонгук замер. Сердце пропустило тяжёлый удар, будто перед этим взяло разгон, а потом неистово забилось где-то в горле.              Что он здесь делает?       В час ночи?       Под его окнами?       Случилось что-то ужасное?              Где-то на задворках сознания разум сделал кульбит из-за возникшего чувства дежавю, но Чонгук его проигнорировал.              Он рывком распахнул окно и выглянул наружу.              — Привет? — голос от волнения едва не сорвался на кашель. — Что ты здесь делаешь?              — Спустишься? — голос Тэхёна прозвучал ровно, лишь чуть надломленно. Чонгук знал эту интонацию. Знал, что за ней стоит.              Его не нужно было просить дважды.              Он захлопнул окно и галопом побежал вниз, перед выходом хватая с вешалки пуховик. Ступеньки крыльца, запорошенные мокрым снегом, превратились в каток — Чонгук чудом удержал равновесие в тапочках. Обойдя дом, он резко затормозил, будто перед ним возникла невидимая стена: Тэхён неподвижно стоял на том же самом месте под его окном. Он медленно повернул к нему голову.              — Привет, — снова поздоровался Чонгук, нерешительно, мелкими шажками подступая ближе. — Что случилось?              Тэхён молчал. Его глаза растерянно метались по лицу Чонгука, будто он сам не понимал, как здесь оказался и действительно был лунатиком, который случайно забрёл в чужой двор во сне. Вот только Тэхён жил теперь с Хёнджуном, и их дом находился в получасе отсюда. Чонгук бегло просканировал его внешний вид: одет он был тепло, по погоде, если не считать отсутствия шапки или капюшона. Он выглядел вполне нормально, но если бы он нормально себя и чувствовал — он бы никогда не пришёл сюда.              — Пожалуйста, только не молчи, — снова попытался Чонгук, разрываясь от соблазна подойти и просто его обнять. — Что случилось, ты чувствуешь приближение вспышки?              Тэхён вяло, почти виновато помотал головой.              — Твой опекун? — перебирал Чонгук варианты. — Хёнджун обидел тебя?              Чонгук затаил дыхание: губы Тэхёна разомкнулись, готовясь ответить, но всё, что он произнёс, было виноватое:              — Я... я не должен был приходить.              Чонгук едва не взвизгнул от возмущения:              — Должен был! — он уверенно шагнул ближе, всё ещё сохраняя между ними значительную дистанцию. Тэхён интуитивно отшатнулся назад, продолжая тщательно скрывать то, насколько он расстроен, напуган и сбит с толку. Давить на него в таком состоянии не имело смысла, поэтому Чонгук принял решение сменить тактику: — Как ты..? — он перевёл взгляд на своё окно и, облизнув пересохшие от тяжёлого дыхания губы, заставил голос звучать непринуждённо: — Как ты понял, что это моё окно?              Он ведь не мог помнить…              Тэхён нахмурился, будто размышления над этим вопросом требовали от него немало усилий.              — Оно единственное, в котором горел свет. — Тэхён часто заморгал, стряхивая с ресниц колючие снежинки. Каждое произнесённое им вслух слово, казалось, давалось ему с трудом. — Прости. Ты, наверное, занимался? У вас ведь завтра тоже эта контрольная у Квона.              Да уж, занимался. Саморазрушением.              Ветер щипал оголённые участки кожи: обжигал уши и царапал шею. Сырой холод впитывался в ступни сквозь тонкие подошвы тапочек, посылая вверх по ногам волны дрожащего онемения. Чонгук не шевелился даже чтобы застегнуть куртку, отодвинув весь свой дискомфорт на дальний план: Тэхён стоял перед ним на расстоянии чуть большем, чем вытянутая рука. Его пальцы, покрасневшие от холода, мёртвой хваткой впивались в воротник дублёнки, на обветренных щеках розовел румянец, на сухих губах багровели следы от укусов.              Они просто стояли и смотрели друг другу в глаза.              Чонгук видел, что Тэхён хочет сказать ему что-то важное, но никак не может решиться.              И он ничем не мог ему помочь — только стоять и терпеливо ждать столько, сколько потребуется. Выразительно беззащитный, не представляющий угрозы, и в то же время решительный, готовый к любому повороту.              Он не знал, что именно терзало Тэхёна, но знал главное: что бы это ни было, он ни за что не оставит его разбираться с этим в одиночку.              Тэхён раскрыл наконец потрескавшиеся губы и уже собирался что-то сказать, но на его лице неожиданно отразился едва уловимый нервный спазм, и вместо ранее задуманного у него вдруг вырвалось:              — Почему Дженни?              Что?       Что-что?       Это... вопрос?              Внезапное сочетание слов, пронизанных неприкрытым укором, вонзилось в грудь с такой силой, как если бы у Чонгука под кожей не было защитного каркаса из рёбер, а сразу бы находилось голое, пульсирующее сердце.              Его бросило в жар и заколотило одновременно, ещё чуть-чуть и начнут стучать зубы.              — Почему Дженни? — повторил Тэхён громче, словно у него возникли сомнения, что Чонгук расслышал с первого раза. — Она ведь... — он осёкся, подбирая точные слова, — жестокая, самовлюблённая сука. Ты же знал это с первой минуты. Ты мог выбрать себе любую…              Чонгук не мог вымолвить ни слова.              А потом он вдруг посмотрел на ситуацию его глазами.              Тэхён почти каждый день терпел от неё унижения. Её язвительные подколы, её оскорбления, её дружков, которые не упускали возможности его задеть, и не всегда лишь словесно. Дженни долгие месяцы, ещё задолго до его приезда в Санджу, превращала жизнь Тэхёна в школе в невыносимый кошмар — и Чонгук это знал. Не мог не знать. Он был свидетелем и «до» и в тот самый роковой день. Когда Тэхён лежал в крови, свернувшись калачиком на заднем дворе школы.              И он всё равно выбрал остаться с ней. Со всей их компашкой.              Всё это казалось логичным, когда ему нужно было держаться от него как можно дальше, но сейчас…              Тэхён терпеливо ждал ответа.              Чонгук открыл рот, но из него не вышло ни единого звука. Горло сдавил удушающий спазм. А потом его накрыло.              Мысль, до ужаса жалкая и плачевная, материализовалась в голове чётким осознанием: Дженни была наказанием, которое он сам себе назначил. За то, что он хотел того, кого больше не заслуживал:              — Потому что она твоя полная противоположность.              Тэхён никак не реагировал, и Чонгук, испугавшись, поспешил объяснить лучше:              — Чимин предупредил, что когда я вернусь в прошлое, я должен буду делать всё наоборот, потому что только так будущее выстроится по-другому. Должно быть я слишком буквально воспринял его слова. Я не думал, что я вернусь настолько далеко, когда мы будем практически с тобой незнакомы. Я не пытаюсь себя оправдать, просто… я действительно хотел, как лучше. Тогда имело значение только то, что мне предоставился шанс всё исправить. Всё, что я видел перед глазами — как пожарные выносят тебя из дома в чёрном пакете. Остальное казалось слишком незначительным, даже сломанный нос или челюсть — пустяк, если взамен этому старое будущее больше никогда не повторится. Ты никогда не должен был ни о чём узнать. — Чонгук замолчал, потому что ни взгляд, ни поза, ни мимика Тэхёна не менялись от его слов, будто он разговаривал со стеной. Если бы он дал понять, что извинения ему нужны, что они помогают облегчить боль — Чонгук бы не раздумывая опустился перед ним на колени. — Я понимаю, что сейчас это уже не имеет большого значения, но... я порвал с ней ещё в Хэллоуин. Мне так жаль, Тэхён.              Тэхён разорвал зрительный контакт. Его взгляд метнулся по сторонам — скользнул по пустой улице, по мокрому от снега асфальту, по низкому штакетнику забора, по голым высоким стволам, по серой обшивке дома. Он осматривал всё, что угодно, только не лицо Чонгука.              И тогда Чонгук заметил, что он тоже дрожит.              Дрожь была не крупной, как у того, кто провалился под лёд, а короткой, сбивчивой, как у человека, который приказывает себе терпеть озноб, но тело, переходя черту, когда можно держаться на одной силе воли, постепенно перестаёт слушаться.              — Пойдём в дом, — тихо сказал Чонгук. — Тебе нужно согреться. Я заварю чай.              Тэхён категорично замотал головой, даже не глядя на него.              — Уже очень поздно. Твои родители спят. — Он нехотя перевёл взгляд на Чонгука и, бегло его осмотрев, добавил: — Возвращайся домой, ты даже не одет.              — Можем посидеть в машине. — Чонгук взмахнул рукой, указывая куда-то себе за спину: — Она в гараже. Там нас точно никто не будет слышать.              — Я плохой человек?              Тэхён устремил на него прямой немигающий взгляд.              Чонгук так и застыл с поднятой рукой. Потому что этот нелепый вопрос прозвучал с такой пугающе уязвлённой интонацией, будто Тэхён сам не знал на него ответа. И будто ему действительно было важно, что скажет Чонгук, и он был готов принять на веру любой его вердикт — даже если тот ответит «да».              Что сегодня с Тэхёном? Он решил устроить марафон убийственных вопросов?              Стоп, Чонгук всё это время молчал? Будто сомневался?              — Нет! — Чонгук почти выкрикнул, выдыхая в ночной воздух облачко пара. — Кто вообще тебя надоумил так о себе думать?              Тэхён издал слабый смешок и замотал головой:              — Все?              — Чушь собачья.              — А если они правы?              — Плохой человек никогда не задался бы таким вопросом.              Всё, Чонгук больше не мог терпеть — чувствительность в ногах пропала до середины икр.              — Давай продолжим в доме, — на этот раз предложил он твёрже.              — Нет. — Тэхён не собирался сдаваться, но его губы, вопреки упрямству, уже начали заметно дрожать. Снежинки оседали на его голове и плечах, впитываясь морозной влагой в волосы и одежду.              И Чонгук видел в его бегающих глазах: он всё ещё не сказал того, ради чего пришёл.              — Можем… — неуверенно начал Тэхён и после обрывистого вдоха добавил: — Можем посидеть в машине.              Чонгук облегчённо кивнул:              — Мне нужно сходить за ключами, — вышло отчего-то с извиняющейся интонацией.              — Да, конечно, — Тэхён и сам виновато улыбнулся.              Чонгук так и не сдвинулся с места.              Тэхён вопросительно приподнял брови.              — Я сейчас вернусь, — уточнил Чонгук. — Ты будешь ждать?              Тэхён со всей ответственностью заявил:              — Буду стоять на этом самом месте.              Чонгук ещё раз кивнул и побежал в дом на ослабевших негнущихся ногах. Ветром взлетел на крыльцо, прошмыгнул в дом, беззвучно поднялся по лестнице в спальню, схватил с тумбочки ключи — даже не сбиваясь с дыхания. Всё заняло не больше минуты.              Когда он спустился обратно — Тэхён действительно топтался на месте в той же самой точке.              Чонгук позвал его за собой кивком головы.