Пусанские супруги

Они разгребали завал в доме отца Чонгука так, словно впервые видели друг друга. Чонгук чувствовал усталость из-за Чимина, потому что Чимин ощущал чувство вины за произошедшее. Словно всё сложилось по его вине — смерть отца Чонгука, избиение его самого коллегами, продажа квартиры, увольнение Чонгука с работы и то, что они оказались здесь, в Пусане. Произошедшее всё ещё давило на них необъяснимым комком. Чимин хоть и восстановился после переломов, но ему было всё также тяжело поднимать и передвигать тяжёлые предметы, и Чонгук его не заставлял, молча делал всё сам, а от этого уставал ещё больше. Они начали курить по отдельности — сначала выходил на улицу Чимин, занимал место на крыльце, выкуривал сигарету, тёр лоб и сжимал-разжимал пальцы в кулаке, а потом на пересменку выходил Чонгук, курил по сигарете, а то и две, и молча смотрел вдаль. Вдыхал приятный уличный запах, вспоминал детство и покрывался инеем. В один момент Чимин понял, что на Чонгука давят внешние факторы, которые становятся виной раздражения его парня. Чонгук просыпался первым, побыстрее выбирался из постели и запрещал закрывать окна. Казалось, что он ещё чувствовал вонь алкоголя, сигарет, дыма. На Чонгука нападал психоз. Чимин обнимал своего парня, молча оставлял поцелуи в плечи и шею, старался быть ближе, но иногда всё выходило из-под контроля. Чонгук вырывался, бесился по поводу и без, и из милого, заботливого парня, он стал превращаться в раздражённого и злого человека. В одну из ночей Чимин проснулся от грохота. Не понимая, что происходит, он отправился в гостиную, рассматривая то, как Чонгук тащил диван к выходу из дома. — Ты чего делаешь? — спросил тогда Чимин, потирая заспанные глаза. Чонгук тяжело дышал — его плечи вздымались высоко, затем плавно опускались, взгляд горел усталостью, и Чимин понял, что ссоры не избежать. — А что я по твоему делаю? — невозмутимо спросил Чонгук, пожав плечами. Он положил одну руку на диван, вторую упёр в свой бок и наклонил голову. Чимин подумал о том, что перед ним стоит не Чонгук. Словно чужой ему человек. — Зачем ты пытаешься вынести диван сейчас? Давай подождём до утра и я тебе помогу, — в спокойном тоне продолжает Чимин, потому что понимает, что срываться он не должен, это только разрушит всё. — Мне здесь твоя помощь не нужна, — жёстко отрезает Чонгук, отмахивается и снова хватается за боковину дивана, подтаскивая его к выходу из дома. Чимин подходит ближе, чтобы молча помочь, но Чонгук отталкивает его сразу же — не трогает даже рукой, задевает плечом, отодвигая от себя. — Да что с тобой? — взрывается Чимин, возмущённо осматривая Чонгука с ног до головы. — Мне не нужна помощь, я буду делать это сам, — Чон выставляет ладонь, словно ограничивая стену, преграду между ними. Чимин помнил очень хорошо неприятное чувство на своей душе. Помнил, что в голове были не самые приятные мысли. Помнил, что послал Чонгука и пожелал ему самому разбираться с этим дерьмом, в одиночку, как ему хочется. Чимин не знал, что когда он сам уснул, Чонгук спать не стал — он дошёл до холодильника и выпил алкоголь, что там был. На самом деле Чонгуку тяжело находиться в этом доме. Он полностью, от и до напоминает о пугающем прошлом. В коридоре обои те же, в гостиной ковёр тот же, на кухне старая посуда, а в ванной отваливается плитка. Чонгук помнит, как отец заламывал ему руки в коридоре и обещал убить на месте, обещал бить до того момента, пока Чонгук не понял бы, что убегать из дома нельзя. Но Чонгук убегал. Туда, где было хоть какое-то спасение. К соседке, что жила рядом и любезно открывала каждый раз дверь, укладывая его спать на своём старом диване. В школу, потому что охранник был добр и всегда пускал к себе в каморку, давая смотреть в мониторы, наблюдая по камерам за происходящим снаружи. Чонгук убегал и всегда бежал от родного дома, от родных людей. Бежал без оглядки, пытаясь вырваться подальше от насилия. А теперь он вернулся туда, где кровь в его жилах леденела, а каждый угол напоминал о прошлом. В углу гостиной он стоял после того, как приходил с плохими оценками, правда перед этим отец или мать отвешивали ему хлёсткие удары по затылку и ушам. Чонгук называл свой дом проклятым. А потому когда присел на диван, то сразу же с него подскочил, пытаясь вынести его подальше от этих стен, словно вынести свои воспоминания. Чимин здесь не виноват, он не виноват в том, что случилось и почему они здесь оказались, но просто так опустить всё это и не срываться Чонгук попросту не может. Поэтому он изо всех сил тащит проклятый диван во двор, спотыкаясь, падая и шатаясь. Иногда Чонгук сильно устаёт — стирает со лба пот и вновь шумно дышит, а иногда тащит диван так сильно, что заваливается на него же. Он словно чувствует маниакальный срыв, который должен был произойти ещё раньше, в бунтарском возрасте. Только вместо бунтарского возраста был боязливый. А Чимин не может просто так уснуть, он сидит в комнате и кусает губы. Он слушает шум, мат Чонгука, его хриплые разговоры с самим собой. Чимин подходит к окну, отодвигая шторку, замечает Чонгука посреди двора и диван. Чонгук не обращает на своего парня никакого внимания, он ходит по двору в поисках чего-то тяжёлого, и Чимин не понимает, что происходит. Через минуту Чонгук кричит так, что, наверное, будит соседей. Он находит палку и со всего размаху бьёт по дивану. Палка ломается, но то, с какой агрессией и злостью Чонгук продолжает замахиваться и бить палкой по дивану, даёт Чимину понять о том, что его парень всего лишь выпускает эмоции. Он словно не диван бьёт, а представляет живого человека. Подходить к нему страшно, но разве Чимин когда-то боялся Чонгука? На душе становится больно, словно эта боль Чонгука передалась и Чимину, словно осела едким дымом в груди, мешая видеть мир и свободно дышать. Чимин срывается во двор, даже не обувает на ноги ничего, его ступни царапают камни, больно врезаясь в пятки, и Чонгук это видит. Выдыхает, отбрасывает палку в сторону дивана и молчит пару секунд. — Мы его сожжём, — говорит Чимин, потому что это единственная вещь, которая поможет избавиться им от дивана. Чонгук кивает в согласии. Он и не понимает, когда на его глазах успели появиться слёзы. Чонгук сам приносит спички, сам поджигает диван и находит широкую доску, бросая её прямо перед горящим диваном. Они с Чимином садятся на неё, отбивая себе копчики, вытягивают ноги к костру и горящему дивану, и молча сидят рядом друг с другом. Чимин молчит, но протягивает ладонь Чонгуку, видя, как парень переплетает их пальцы. Чонгук совсем рядом, но одновременно так далеко — в своих воспоминаниях. — В детстве отец за моё плохое поведение заставлял раздеваться и ложиться на этот диван, чтобы он мог избить меня ремнём. Он это делал при маме и брате, и они никогда не защищали меня, — говорит Чонгук. Чимин поворачивает голову в сторону парня и замирает. Чонгук красивый — в его глазах отражается море невыплаканных слёз и океан горя, его губы и ресницы дрожат, а брови заходятся дугой. Он вроде сдерживает свои слёзы, но в тоже время плачет всей душой. Вот он, его настоящий Чонгук. Его мальчик, которому в детстве нужно было внимание и любовь, забота и нежность, а не пинки и удары, не хлёсткие слова и не боль. Ему нужны были родители, которые понимали бы его, а не обижали словами о том, что «зря они рожали его». Зря. Зря-зря-зря. И вот же он, Чонгук. Сидит рядом, судорожно дышит и смотрит так, словно умрёт через секунду. Чимин не имеет права сказать — «я понимаю тебя», потому что он ни черта не понимает. Для него такое — дикость, огромное непонимание и ужас. Он просто не понимает, как родные люди могут так поступать со своим сыном, со своим ребёнком. Чимин не понимает, что должен сказать, а потому не знает, как правильно поддержать Чонгука. Получается так, что Чимин впервые не находит слов. Они продолжают сидеть, пока догорает диван. Это долго. Чонгук успевает заснуть на плече Чимина, так и не выговорившись, но немного отпуская боль, что сидит в душе. А утром Чимин решает, что он должен действовать. Он должен быть опорой, поддержкой, парнем, братом, папой. Он считает Чонгука своей семьёй, значит он будет рядом с ним до самого конца и в любой, чёрт возьми, ситуации. Чимин пишет сообщение: «ребята, sos, ждём в гости абсолютно всех.» А потом он помогает Чонгуку дойти до комнаты. Он приносит ему тазик и графин с чистой водой, таблетки от боли в голове и от тошноты, потому что он знает Чонгука до чёртиков. Потому что он привык к нему и был с ним во всех ситуациях, о которых многие их друзья даже не знали. И Чимин берёт себя в руки, поэтому он готовит обед и ужин, собирает пепел и несгоревшие остатки дивана во дворе, и тащит всё это до ближайшей мусорки, делая много ходок туда и обратно. Чимин устаёт и принимает душ достаточно долго. Чонгука ожидаемо тошнит и он пачкает пол. Чимин готов к такому, поэтому без тени ужаса и брезгливости он убирает пол, вымывая его, подаёт стонущему на кровати Чонгуку воду. — Пожалуйста, больше не разрешай мне пить, мне очень стыдно, — жалуется Чон, пока Чимин усмехается и садится на кровать рядом. — Заметь, ты сам сказал, что пил, хотя я даже не спрашивал об этом, — Чимин улыбается уголком губ, — всегда с похмелья всё выдаёшь. — Прости меня, — снова дует губы Чонгук и прикрывает глаза, — от меня воняет, да? Чимин совершенно по идиотски наклоняется и тычется носом в подмышку Чонгука, пока тот уворачивается от этого чувства щекотки и неловкости, срываясь на лёгкий смех. — Да, знаешь, ты немного пованиваешь. — Дерьмо, — Чон снова стонет и пытается встать. — Вот это словечки, Чонгук-и, — Чимин качает головой и даёт парню две таблетки, заранее подготовленные. — Я пойду в душ, потом срочно расскажешь мне, что я делал и говорил. Я ничего не помню, но тело так сильно болит. Мы же не подрались вчера? — с надеждой в голосе выдаёт Чон. — Нет, — Чимин качает головой и улыбается, — просто ты вытащил диван во двор и сжёг его. Проходит буквально пару секунд осознания слов, а после Чонгук почти что вскрикивает. — Я сделал что?! Чимин смеётся в голос и встаёт, чтобы убрать тазик и графин с водой. Пока Чонгук находится в душе, к дому подъезжают две машины. Пак просто не может не улыбаться, когда видит широкие улыбки своих друзей, что шумно вылезают из машин, набрасываясь с объятиями. Джун треплет волосы, говоря, что они отросли, Джин качает головой, осматривая дом, Хосок говорит о плохой и долгой дороге, а Тэхён с Юнги лишь молча обнимают. В доме начинается настоящая суматоха, потому что Чимин пытается накрыть на стол, а ребята сразу же достают привезённые с собой надувные матрасы, чтобы не спать на полу. Они уже знающие ребята, поэтому до того момента, пока не начали пить, пытаются сразу же надуть матрасы. Чонгука удивляет шум из кухни и множество голосов, поэтому когда он одевается и выходит из комнаты, то попадает в неожиданную, но родную обстановку. Юнги набрасывается с объятиями первый. Он долго обнимает Чонгука за шею, говоря о том, что от него пахнет алкоголем. — А почему не предупредили? — Чонгук толкает Сокджина в бок. — Так Чимин написал, мы и приехали, — улыбается в ответ парень. Они решают заняться работой сразу. Срывают шторы и тюли, выносят старые вещи и книги, бумаги, ненужный хлам. Работают дружно — поют песни, слушают музыку с телефонов, разговаривают о работе и своих делах, обсуждают новости. Так и влажные тряпки лучше проходятся по полкам шкафчиков, и люстра протирается намного быстрее и активнее, и дом в целом приходит в полный порядок. Они скатывают ковёр и выбрасывают его дружной толпой, а на улице курят и смеются. Соседи выглядывают в окна из-за шума, но это никому не мешает. Когда всё в относительном порядке, они заваливаются прямо на матрасы — ставят на пол бутылки, стаканы, закуски, кидают друг другу подушки. Выглядит так, словно они решают устроить не просто попойку за встречу, а центр помощи. Говорить особо не хочется, время давно перевалило за полночь, но Джин продолжает рассказывать о чём-то своём, вспоминая прошлое. И у него всегда находятся истории, которые можно рассказать, и истории всегда свежие и новые, что Чонгук ловит себя на мысли, что слушает с огромным интересом. А потом они перебирают ящик и находят там альбом с фотографиями. — Ого, твоя мать просто модель в молодости, — Тэхён качает головой и они перелистывают страницу за страницей. Чонгук пьёт больше, потому что так легче пережить это и видеть эти фотографии. На фотографиях много его мамы, его отца, они вместе, его старший брат, совсем немного — он. Там, где он совсем маленький, лежит в чьих-то руках, те фотографии ребята осматривают совсем пристально и так детально, что Чонгуку становится по пьяному неловко и стыдно. Сейчас этого нет. Ну, родителей. Он практически стал сиротой, не считая Джи (её он воспринимал почти как маму). — Хватит уже эту херню рассматривать. Чимин поднял взгляд на Чонгука, потому что услышал пьяные нотки в его голосе. Чонгук и правда выглядел слишком пьяным для того, кто немного выпил. Видимо, похмелье дало на него такой толчок. — Дай мне бутылку, — мягко попросил Пак, протягивая руку к Чонгуку и алкоголю в его руках. — Не отдам, — в глазах Чонгука не было самого Чонгука. Напился снова до того состояния, что становился не похож сам на себя. До переезда в этот дом Чонгук не пил так много, и у него никогда не было с этим проблем, обычно он всегда был взбудораженный и весёлый, суматошный и суетливый, но в этом доме у него рвало крышу — вся его злость, обида и боль вырывались едким дымом из самого сердца, обнажая настоящие эмоции. Здесь всё давило на Чонгука, Чимин это начал отчётливо понимать. — Пожалуйста, — вновь попробовал Чимин мягким голосом, — тебе снова будет плохо к утру, будешь ругаться на себя за то, что столько выпил. — Меня ебёт это? Должно… ебать? А? — Чонгук возмущённо смотрит в глаза Чимина, но Пак видит только пелену. С настолько пьяным человеком никогда не получится вести правильный и нормальный диалог. — Не груби мне, пожалуйста, я просто не хочу, чтобы тебе потом было плохо. Ты уже много выпил. — Я буду сам решать, сколько мне нужно выпить, ты меня понял? — Ребят, — Юнги врывается в спор сразу же, — давайте без ругани, хорошо? Мы вас давно не видели, Чонгук, мы не хотим слушать ругань. — Так уши свои заткните и не слушайте, — огрызается Чонгук, пытаясь встать на ноги, — пошли выйдем. Он кивает Чимину в сторону двери и всё же встаёт на ноги, но Чимин продолжает сидеть на своём месте, удобно вытянув ноги. — Куда мы выйдем? Зачем, Чонгук? Ты думаешь, я не знаю, что ты хочешь поругаться из-за какой-то хуйни на свою пьяную голову или что? Иди лучше в комнату и проспись нормально, — Чимин звучит с ноткой обиды в голосе, хоть и пытается не начать повышать голос. — Ты что, охуел так со мной разговаривать? — Так, — Тэхён тоже встаёт ноги, придерживая Чонгука за плечо, — вы не будете ругаться, Чонгук. Успокойся. Тебе надо выдохнуть. Пойдём, я с тобой выйду. — Нет, я понять не могу, — пьяно звучит Чонгук, — какого хуя ты сидишь, Чимин? — А мне что, нужно скакать перед тобой сейчас? — Чимин возмущённо смотрит на своего парня снизу вверх. — Тебя что, ёбнуть нужно? — Чон звучит по-настоящему страшно в таком виде. — Ну, давай, — кивает Чимин, словно пытается спровоцировать, боковым зрением замечая как рядом с Чонгуком встаёт и Намджун, — только вот ты сейчас ведёшь себя не как Чонгук, которого я знаю. Ты ведёшь себя как свой отец — напиваешься также сильно, не видишь ничего перед глазами, и грубишь мне, хотя я тебе плохого не желаю, и ты это знаешь. Ты это понимаешь, но твои пьяные напрочь мозги берут своё — ты затеваешь ссору при наших друзьях, за которую мне стыдно. И за тебя, такого пьяного, тоже стыдно. — Да хватит вам уже, — Хосок злится и сам начинает ругаться, — вы оба сейчас на взводе, замолчите. — Понятно, — Чонгук кивает и дёргается в сторону выхода, — да отпусти ты меня, блять! Его голос дрожит на последних нотах, потому что Тэхён пытается друга удержать на месте. Чонгук сдерживает поток разочарованных слёз и тянется всем телом к выходу, врезаясь плечом в дверь, а Чимин выдыхает и прикрывает на несколько секунд глаза. Он почти моментально встаёт на ноги, но ему проход загораживает Джин. — Ну уж нет, одной вашей драки нам хватило ещё тогда, — Джин тоже ругается и выглядит максимально недовольным. — Да не хочу я драться, — вымученным голосом говорит Чимин, — я поговорить с ним хочу. Мне это важно. Джин отпускает друга, потому что он не вправе держать его и запрещать ему что-то, а их жизни — это их жизни, и они сами должны решать свою судьбу. И Чимин это прекрасно понимает, поэтому выходит на улицу, замечает сгорбленную фигуру Чонгука на порожках и сам присаживается перед ним на корточки. Он отнимает ладони Чонгука от лица, укладывая их на колени, обхватывает пальцами лицо родного человека, вытирая влагу под глазами. — Нам нужно к херам продать этот дом, — начинает Чимин, и его словно прорывает, — ты меня слышишь? Продать ко всем хуям этот дом и уехать отсюда как можно дальше. Этот дом убивает тебя морально, и убивает меня. Мне плохо, потому что здесь плохо тебе. Мне этот дом не нужен, тебе и подавно, потому что он держит в себе всё плохое, что у тебя было раньше. Я не хочу так жить. Ссориться на пустом месте, ругаться постоянно из-за всякой мелочи, видеть, как ты напиваешься, чтобы просто уснуть спокойно и хоть как-то. Твой отец хотел, чтобы ты жил в этом доме, но мы его продадим. Он нам не нужен, все эти воспоминания тебе не нужны, понимаешь? Чонгук? — Я понимаю, — Чонгук кивает и чувствует, как Чимин стирает новую влагу с его кожи, — я всё помню. Глаза закрываю и вспоминаю взгляд отца, его интонацию, его голос, даже то, как он шикал на мать и её безразличие ко мне. Я всё это, блять, помню. Помню в каком углу стоял и сколько часов проходило, помню как он меня здесь пиздил, потому что я просто не так дышал. У нас в ванной не было замка, потому что однажды я закрылся и он так сильно меня ударил, что я ударился лицом об пол. А потом ещё и за волосы меня по этому же полу протаскал, потому что из носа пошла кровь. Это нормально? Нет! Это ненормально. И я не хочу это помнить и вспоминать это. И ругаться с тобой не хочу, потому что ты мой дом. Мой спокойный и любимый дом. — Котён, — шепчет Чимин и кусает нижнюю губу, а Чонгук вдруг улыбается, потому что он очень сильно скучал по этому прозвищу. Потому что это прозвище как тысяча признаний в любви за секунду. Потому что это слово как кодовое, супер знак, который снимает все маски и обнажает душу. Это слово больше, чем объятия, больше, чем касания. Это слово больше, чем жизнь. — Я тебя люблю, — тоже шепчет Чонгук и пьяно всхлипывает, падая головой на плечо Чимина. Чимин чуть не падает назад от веса Чонгука, но удерживается на месте, крепко обнимая парня. Им больше не нужны слова, не нужны никакие объяснения и извинения. На улице светает и всё ещё пахнет костром и пылью. Чонгук успокаивается на плече любимого человека, но продолжает его обнимать и перебирать чуть отросшие волосы. Чимин продолжает гладить парня по спине, хоть его колени и начинают адски болеть от долгой позы в одном положении. Они уходят в дом спустя полчаса. Чон смазано целует Пака в щёку, Чимин придерживает его за талию. Перед друзьями Чонгук извиняется, получая в ответ утешения. Они впервые за долгое время засыпают в обнимку, лёжа настолько близко, что становится очень жарко. Они впервые настолько близко лежат рядом друг с другом, что становится легче дышать и жить дальше. Поздним утром они не ждут гостей, они отсыпаются. Соседка Чонгука решает иначе, когда приходит в гости. Тэхён открывает дверь, собираясь ругаться со старушкой, а она впихивает в руки фотографию и листочек, прося это передать Чонгуку, потому что это явно не то, что должно находиться у неё. Тэхён несёт всё Чонгуку и будит его и Чимина толчками в плечи. — Бабулька приходила, сказала, что твоя соседка, и отдала это, прикинь, — Тэхён отдаёт Чонгуку в руки фотографию и листочек. — И что там? — Чимин не спешит садиться на постели, он продолжает лежать на спине, широко зевая. Чонгук рассматривает фотографию, рассматривает бумажку и поворачивает голову в сторону своего парня. — Это номер Чонсока. Моего старшего брата.