Мёртвый дьявол маковых морей

Июнь, 2016

Господи, почему? Почему так случилось? Он только очнулся — и темнота подступила снова. И снова стало так страшно, так холодно, так одиноко в углу около раскрытой двери в чужую квартиру. Глупый, глупый мальчишка, что ты сделал не так? Недосмотрел, вовремя не заметил, навредил! Жуткие тени — туда-сюда, под жёлтую ленту, в дверной проём. Есть ли он среди них? Пожалуйста, пусть он будет там, пожалуйста, пожалуйста... — Германн, ты в порядке? — голос где-то над ухом. Голова тяжёлая, в ушах звенит, тянет куда-то на самое дно. Почему? Германн всхлипнул и вытер глаза рукавом. — Эй? Ты был в обмороке. Всё хорошо? — прикосновение к плечу. Это ты? Неужели это ты? — Ты вернулся?.. — Эм... Я и не уходил. Ты как, включишься в работу? Я понимаю, тяжело, но... Германн посмотрел внимательней — нет, это совсем не Штефан, это какой-то дурацкий полицейский, лицо которого даже не получалось различить. Зачем он здесь? Что ему нужно? — П-позови Штефана, — просипел Александр, давясь слезами. — Дружище... Я не могу. Я принесу воды, окей? — Стой! Стой, стой, пожалуйста... — забормотал Германн. Стой, полицейский, без тебя будет только хуже... Хоть ты останься. — Прости, надо работать. Мне жаль, что так случилось, правда... Не падай духом. Какой холодный у него голос. Какой безэмоциональный, равнодушный, глупый полицейский. Он не понимает, каково это — остаться одному. Германн опёрся на стену и осторожно встал, качаясь, как страшный силуэт, отпечатавшийся на сетчатке. Ему казалось, что этот образ больше никогда не покинет его голову, будет преследовать его днём, ночью, в реальности, во сне. Эта тень станет его тенью, они будут идти нога в ногу, мерно пошатываясь. Туда-сюда. Маятник с крошечной амплитудой. И так до конца, пока верёвка не оборвётся. Штефан был для Германна всем — и где он теперь? Его холодные руки висят безвольными плетьми, его ноги не касаются земли, его лицо спрятано где-то между полом и потолком, его спутанные светлые волосы падают на лоб. Даже не заглянуть в его глаза. Уже ничего не прочитать в них, не найти. Ничего не осталось, ничего! Александр приподнял жёлтую ленту и ввалился в квартиру, чуть не врезавшись в одного из своих коллег. — Германн, иди лучше домой, — с отвратительно шаблонным участием сказал ему кто-то. — Да, правда. Тебе стоит прийти в себя, — подхватил некто другой. Германн не видел их лиц — только тени. Ну и не надо, они ничего не понимают! — Вы идиот-ты... Ком в горле помешал сделать нормальный вдох, и Александр закашлялся, согнувшись почти пополам. На глазах снова выступили слёзы, но Германн уже даже не стал их вытирать — замер на месте, как поражённый молнией, глядя сквозь неясную пелену на ужасно знакомую комнату. Квартира Штефана Вольфа, в которой он жил со своим старшим братом, Петером. Квартира, в которой Германн бывал не раз, где они вместе пили чай и смеялись. Как давно это было. Мимо снова кто-то прошёл, задевая его плечом — все они теперь выглядели одинаково. Александр резко затормозил этого человека с зип-пакетом в руках, который спешил что-то показать своим коллегам. — Что там? Что вы нашли? Почему он это сделал?! — Германн сорвался на крик и уже перестал сдерживать рыдания. Глупый, глупый мальчишка. — Там дальше ещё две комнаты. — Я знаю... Объясни мне, пожалуйста, чт-то случилось, — Германн, резко выдохнув, уткнулся в чужой рукав. — В одной из них — куча закладок. — Что?! Александр поперхнулся воздухом. — Везде попрятаны наркотики. Неудивительно, что... — Нет! Господи, это просто не может быть правдой! Штефан бы никогда... Да разве это возможно? Боже, ну и бред. Германн отшатнулся. — Пожалуйст-та, скажи, чт-то это неправда! Он не мог, не мог... — Тише, — Александра похлопали по спине, и удар показался ему таким сильным, что он чуть не рухнул на пол, — это, скорее всего, не его. Вещи Вольфа в другой комнате, да и он не похож на наркошу. Скорее на человека, который плотно сидел на антидепрессантах. А вот к его брату есть вопросы... — Да пошёл он нахер! — Успокойся, пожалуйста... — Замолчи! Я не хочу ничего слышать! Идите к чёрту со всем этим! — Германн сорвался на хрип. Мир качнулся, словно тот самый проклятый маятник — Александр едва устоял на ногах. Голова шла кругом, перед глазами плясали адские отблески, и Штефана не было рядом, чтобы помочь, подхватить на руки. Германн сделал рваный вдох и прислонился к ближайшей стене, чтобы не упасть. Ещё один безликий сотрудник рядом недоумённо, с тупым приторным сочувствием посмотрел на него. — Ты... — скрипнуло заглохшей шестерёнкой. — Германн? Что такое? — Ты... Вы зак-кончили... с Вольфом? — Ну... Да. А что? — стучал в ответ бездушный метроном. — Расскажи мне всё, — вдруг с какой-то особенной яростью воскликнул Александр, дёрнув пустую тень за рукав. — Ты всё знаешь, расскажи мне. Я почему-то не знаю... Не знал. Я идиот. Расскажи мне. Что с ним? Расскажи. — Тише, тише. Ты уверен, что тебе это сейчас нужно? — Что вы нашли? — резко и обрывисто перебил Германн. — Мне нужно знать. Это я виноват, понимаешь? Я не заметил. Расскажи, — почти бессвязно тараторил он. Полицейский вздохнул и пожал плечами. — В общем, из того, что выяснилось, пока ты отсиживался в коридоре. Это с наибольшей вероятностью самоубийство через повешение, тут мы уверены. Однако у него было очень много шрамов, а также недавних синяков и ссадин — похоже на самоповреждения и следы побоев... Александр медленно сполз по стене вниз, закрывая лицо ладонями. — Какие отношения у них были с братом? — спросил безликий собеседник. — Отвратительные... — прошептал Германн. Он сейчас меньше всего на свете хотел что-то понимать, он не хотел ничего знать. Всё, что было нужно — это вернуться во вчерашний день. — И если у одного из них хранятся лекарства, а у другого приличное количество дури, то возникает логичное предположение о давлении и доведении до... — Хватит, замолчи! — Германн сорвался на визг. — Ладно, как скажешь, — невозмутимо откликнулся полицейский и исчез где-то среди остальных. В квартире было так непривычно много людей, что они, сновавшие туда-сюда, изымавшие вещи, прятавшие то одни, то другие предметы, сливались в одну бесформенную массу. Эта масса занимала все углы — их со Штефаном углы — и постепенно уничтожала всё то, что осталось от Вольфа, прятала его от Германна. Ничего теперь не найти, а что находится, то совсем не к месту и так жутко, нелогично смотрится здесь. Господи. — Какого хрена вы здесь устроили? Надтреснутый голос разорвал на мелкие кусочки серую массу — полицейские тут же рассыпались, как оброненные горошины. Кто ты, что ты, почему так выделяешься из этой толпы? Похож. Слишком похож на него. Вот почему. Петер Вольф и правда во многом напоминал своего младшего брата, но, в отличие от Штефана, был до странного некрасив. Неопрятный, неотёсанный вид, короткие светлые волосы, лукаво-трусливый зеленовато-серый взгляд, непомерно широкие зрачки, презрительно искривлённые губы. Всем своим существом он отталкивал, вызывал страх, отвращение и смутную злость, закипающую на дне ядовитого болота. — Вас зовут Петер, верно? — обратился к нему кто-то. — Петер Вольф. — Ну да. Чё вам надо в моей квартире? — лающим криком выразил возмущение этот неприятный высокий человек, переминаясь с ноги на ногу. — Ваш брат несколько часов назад совершил самоубийство, пока вас не было дома. Александр болезненно скривился. Тут же безумно разболелась от тысячи осознаний голова, и от этой боли, к сожалению, некуда было спрятаться. Что ему только что говорили?.. Что-то важное, что-то страшное. — Ну и пошёл он! Чёртов выблядок, — Петер скрипнул зубами. Что ты сказал? Что ты, чёрт возьми, сказал? Отчаянная злоба вывернула Германна наизнанку, заставила вскочить. Всё вокруг пропало; остался только один человек напротив, и ему было суждено стать объектом концентрированной ненависти — самого страшного чувства на свете. — Вы арестованы за хранение наркотических веществ, по подозрению в распространении наркотических веществ и по подозрению в доведении до самоубийства. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас... — ровный, почти безмятежный голос откуда-то с периферии. — Дерьмо! — прошипел Петер. Змея, которой наступили на кончик хвоста, змея, которую вот-вот раздавят. — Что, соседи ментов вызвали? Вот уроды, я им устрою... Это он? Всё воспринималось как сквозь толстый слой ваты. Это он виноват? — Дайте руки. — Пошёл нахер! — Вы нарушили закон. Вытяните руки. — Я... Вы... Сволочи, бля... — у единственного различимого человека забегал тусклый, неадекватный взгляд. — Я вам не дамся... Пошли к чёрту! Петер Вольф резко развернулся и бросился к выходу из квартиры. В голове у Германна что-то щёлкнуло. И моментально перегорело. Он не слышал, что кричал. Он не видел, куда бежал, не осознал, как сбил человека с ног, перестал себя контролировать. Что-то пылало внутри, грело жгучие слёзы, стекавшие по щекам. Взорвался сломанный механизм, выбрались наружу жившие там демоны, и осталось только одно чувство. Ненависть. — Ненавижу! Удар кулаком по челюсти. — Ненавижу! Удар по голове. — Не-на-ви-жу те-бя! Удар, удар, удар. — Слышь, ты... — шипение откуда-то снизу. — Германн, прекрати сейчас же! — где-то далеко, очень далеко. Ничего не слышит, ничего не ощущает. Такая страшная ненависть может оказаться исключительно перерождением самой пронзительно светлой любви. Даже забавно. — Сволочь, сволочь, сволочь! — предсмертные хрипы гитарной струны, скорбное колебание натянутой верёвки — так сейчас он звучал. И жуткий вопль сменялся жутким воем, и что-то животное, тёмное прорывалось изнутри, звучало всё громче, пока всё вокруг затихало. — Ты убил его, да? Это всё твоя вина, твоя, твоя! Александр не помнил, куда бил, не помнил, куда ударили его, что ему отвечали, куда его оттащили. Бесконечным эхом отдавались в голове собственные крики — он не оставил места ни для чего другого. Они были совершенно нечеловеческими — что могло остаться человеческого в том, у кого забрали человека? Вынули сердце, чувство оставили, и оно теперь залито кровью, которой некуда больше течь... Германну снова стало очень одиноко.

***

В этот раз что-то было не так. Привычный свет, привычные углы, позиции, силуэты, всё так чётко и ясно видно сквозь зеркало Гезелла. По ту сторону — мраморный, застывший в бледном камне, сцепивший свои тонкие пальцы Андерсен, терявшийся в рамках светлых стен. По эту сторону — люди, знакомые с этим местом, привыкшие к этому месту, обжившие разорванный в клочья полумрак. Наблюдатели. Там, где они должны быть. Эвен Хоффман, смотревший сквозь стекло с равнодушным холодом. На своём месте. Мишель Вернер, буквально прилипшая к прозрачной поверхности. На своём месте. Марсель Заль в дальнем углу в качестве вольного слушателя. На своём месте. Вигго Иварссон тяжело вздохнул и сел на стул, стоявший около аппаратуры и микрофона для связи с допросной. В помещение за стеклом зашёл человек. В этот раз что-то было не так. Допрашивать должен был Германн — он, только вернувшись с обыска, вызвался на эту роль сам, и какое-то странное остервенение отпечаталось на его громком «давайте я». И сейчас Александр одним своим присутствием нарушал привычный порядок: его порывистые, дёрганые движения, взлохмаченные волосы, закушенная губа и постоянно блуждающий пронзительный взгляд чёрного глаза выдавали в нём болезненную страсть, которая не могла не напугать стороннего зрителя. Он был одержим не идеей правосудия, но идеей наказания, и это, какой бы жуткой ни была такая истина, роднило его с самыми страшными, убеждёнными в своей правоте преступниками. Наблюдатели замерли в едином для всех состоянии напряжения, когда Германн с грохотом опустился на железный стул. Иварссон своим проницательным взором мог заметить, как дрожал допрашиваемый студент и как едва различимо тряслась цепь наручников, сковывавшая его руки. Инспектор немецкой полиции включил микрофон. С ним явно что-то не то, подумал Вигго, раз он так возбуждён. Германн произнёс дату, время и своё имя, и Иварссон невольно поразился тому, как в безнадёжно хриплом голосе Александра отразилась целая гамма эмоций — от ненависти до предвкушения. Вигго думал совсем не так, как этот буйный мальчишка. По-другому были расположены механизмы, на другой лад скрипели шестерёнки — не так быстро и громко, но чётко и слаженно. Германн же был олицетворением хаоса и анархии, и норвежец, глядя на него в эту мучительную минуту, невольно боялся — не столько за Харри, сколько за всю процедуру проведения допроса в целом. — Итак, Андерсен, — начал Германн, медленно и угрожающе постукивая механическим протезом по столу и чеканя звонкую «р» в фамилии студента, — Правда ли, что ты так или иначе связан с Джоном Доу? Отвечай. Андерсен молча глядел на него кукольными глазами-стекляшками, будучи, похоже, не в силах выдавить ни слова. Александру такое молчание показалось оскорбительным, и он злобно скрипнул зубами, подвинув к себе лежавшую на столе папку с материалами дела. — Что-то мне это не нравится, — настороженно произнесла Мишель Вернер, юная полицейская, пришедшая посмотреть на своего старшего товарища в деле. — Мне кажется, он сильно злится. — Конечно, — безэмоционально проскрипел Вигго в ответ. — Он считает, что Андерсен виновен во многом, считал так довольно давно. Не лучший подход, конечно. Если что-то пойдёт не так, я немедленно всё остановлю, а с герром Германном проведу воспитательную беседу, — Иварссон сделал упор на последнюю часть фразы. Мишель неуверенно кивнула и снова обратила своё внимание на то, что происходило за стеклом. Хоффман и Заль, старые боевые товарищи, пока что наблюдали безмолвно: Марсель, как и всегда, улыбался с особенной теплотой, хотя поводов для этого не было совершенно, Эвен же хмурился и своими серыми глазами пристально смотрел на Александра сквозь зеркало Гезелла. — Почему ты молчишь, чёрт побери? — завёлся Германн, листая отчётные бумажки в папке. — Что, нечего сказать, да? — Герр Германн, я... — начал было консультант, но тут же стушевался и опустил взгляд. Наручники тихонько звякнули. В нём сейчас было столько невыносимо жгучей ярости, которая лилась прямо через край, задевая всех вокруг, и Вигго чувствовал, что Александр вот-вот сорвётся. Это было бы очень непрофессионально. Андерсен молчал. — Ты его подельник? — повысил голос Германн, которого, кажется, затрясло. Иварссону казалось, что Александр был готов броситься на несчастного студента, как охотник на добычу, и разорвать в мелкие-мелкие клочья. Сам Германн боялся этого. Он никогда не хотел причинить боль тем, кто был ему дорог. Они — в его голове — шептали, что Андерсен сам виноват. Так ему и надо! — Я... не знаю... — почти что прошептал Харри, упрямо не желая смотреть на полицейского. — Бедный... — с жалостью выдохнула Вернер. — Ему страшно. Эвен и Марсель продолжали молчать. Заль, кажется, утратил часть своей весёлости, но это оставалось практически незаметным: лёгкая, дружелюбная, совершенно не подходящая к ситуации улыбка всё ещё светилась на его не слишком красивом лице. — Не знаешь, — Германн шумно выдохнул, и, кажется, последние искры здравого рассудка были погашены этим выдохом. — Хор-рошо... Кто пустил тебя работать в полицию, если ты не можешь с собой совладать? Не ходи в церковь — обожжёшься. Вернер одновременно с Андерсеном вжал голову в плечи. — Что у тебя в квартире делают вещи, прямо указывающие на твою причастность? Что за сообщения в мобильном? У Вигго в этот момент зашевелилось, заскребло что-то внутри, что-то неприятное, давно забытое, отчего волосы вставали дыбом. Он никогда не испытывал на себе боль, которую может причинить такая ярость, но он много раз видел это у других, и чутьё старого побитого пса подсказывало ему, что в этот раз Германн сгорит. Сгорит, как ярко вспыхнувшая свеча, сумев поджечь всё и всех вокруг себя, утащить каждого за собой в эту раскалённую бездну. — Я не знаю, — прошелестел Харри. — Блять! Германн ударил кулаком по столу. И стены содрогнулись, и пошатнулся мир, и у Иварссона вновь заныло раненое плечо — это к буре. Мишель испуганно вскрикнула и тут же зажала рот рукой. Эвен отшатнулся от стекла. Марсель перестал улыбаться. — Хватит притворяться! — вскричал Германн. Он жутко оскалился — и от этого стало страшно, он вскочил со стула — и от этого стало страшно, он наклонился к Андерсену, нависая над несчастным студентом — и от этого стало, чёрт возьми, страшно. Даже Иварссону. Даже тому, кто видел множество не самых приятных вещей, даже тому, кто уже успел смириться с жестокостью и несправедливостью этого мира и поумерил свой пыл. Что не так с этим мальчишкой? Что с ним не так, боже? Почему его жесты заставляют отпрянуть, почему его слова звучат так неестественно, так неправильно не согласно регламенту проведения допроса, а чисто по-человечески? Почему его вид внушает ужас, его взгляд — отчаяние? Что с тобой? Кто это сделал с тобой? — Ты не похож на него, ты во сто крат хуже, чем он, ты крыса чёртова! — с надрывом крикнул Александр, и что-то звериное овладело им, исказило его и без того асимметричное лицо. Андерсен не двигался. — Ну, чего ты молчишь, сволочь, скажи что-нибудь! Удар кулаком по столу. Что-то сломалось. — Что, ты действительно причастен к их смертям? Ко всему вот этому? Говори! Снова удар. Что-то не так. — Почему ты ведёшь себя так? Ответь мне, ответь! Андерсен, высеченный из камня, Андерсен, подточенный бушующей волной, молчал. При всей его показной самоуверенности и наглости Вигго прекрасно знал о том, что на самом деле Харри был ребёнком — смышлёным, но совершенно не приспособленным к жизни. Возможно ли такое, чтобы он был преступником? Наверное, нет. — Ну! — Я ни в чём не виноват... — Ложь! — взревел Германн, и все — от Эвена до Мишель — вдруг испытали на себе эту страшную разрушительную силу. — Нужно его остановить, — тут же сказал Хоффман. Голос у него дрожал — где это видано, чтобы у начальника дрожал голос! Из глаз Германна брызнули слёзы. Иварссон нажал на кнопку и включил свой микрофон. — Инспектор, немедленно остановитесь, — раздалось одновременно по обе стороны зеркала. — Вам следует закончить допрос и выйти из помещения, Харри займется кто-нибудь другой. Вы не в себе... — Я ненавижу тебя, Андерсен! Ненавижу! Ты предал меня!.. Всё произошло слишком быстро — никто не смог сразу понять, что именно случилось, но Вигго успел заметить, как в правой руке Александра блеснуло что-то, похожее на перочинный нож. И не успели все опомниться, как левая ладонь Германна стремительно начала окрашиваться в багряно-красный. Что-то сломалось, что-то не так! Инспектор, невольно зашипев от резкой боли, запихнул нож обратно в карман кожаной куртки и с завидной скоростью просто перемахнул через стол, оказавшись рядом с Андерсеном, лицо которого моментально приобрело зеленоватый оттенок. Мишель испуганно вскрикнула. Марсель вскочил со своего стула в углу и тихо выскользнул из наблюдательской. Ошеломлённый Эвен занял его место, и Иварссону стало очень неуютно от того, что такой громадный, мощный человек может быть так напуган и обескуражен. — Faen... — пробормотал Вигго, с некоторым удивлением подметив, что ему тоже страшно — а такое бывает крайне, крайне редко. Что вытворяет этот приезжий сорвиголова, агрессивный и неуравновешенный юнец? На что он ещё способен? В нём, наверное, не меньше ненависти, чем в Джоне Доу. Из глубокого пореза на и без того искалеченной руке Германна сочилась тёмная кровь, которая медленно капала на пол. Зачем он это сделал? Что он хотел показать этим странным, жестоким, болезненным действием? Чего хотел добиться? Жуткая догадка заставила Вигго вдавить кнопку включения микрофона со всей силой, какая у него ещё осталась. Это всё из-за Андерсена. Он настолько зол на бедного студента, настолько сильное отвращение испытывает по отношению к нему... Но почему? Это не просто обострённое чувство справедливости, это что-то... личное. Личное бьёт больнее всего. Личное опаснее всего. Он больше не человек, он больше не может работать в полиции. Он умер. — Инспектор, прекратите! — сипло гаркнул Иварссон по громкой связи. Германн не отреагировал. Он отёр стекавшие по щекам слёзы рукавом, схватил студента за рубашку обеими руками — на белой ткани остались кровавые пятна — и хорошенько встряхнул, подняв Андерсена в воздух на несколько секунд. — Тварь! Он никогда бы так не поступил, никогда! Он бы никогда меня не обманул! — Он убьёт его! — пискнула Вернер. — Надо что-то сделать... Эвен тяжело охнул, закрыв голову руками. — Да как ты мог?! — совсем охрипший Александр был готов буквально впечатать Харри в стену. Мишель не выдержала и, выдавив «до свидания», выскочила наружу. Ей явно необходимо было отдышаться и немного осмыслить происходящее. Наверное, она была ужасно расстроена и напугана. Нужно было срочно что-то делать. Андерсен, кажется, был уже в практически бессознательном состоянии — блуждающий взгляд, повисшие, как безвольные плети, руки, обмякшее тело, наклонённая набок голова. Как сломанная кукла, чья одежда была испачкана разозлившимся ребёнком. Германн был невероятно страшным человеком — Вигго понял это только сейчас, в ту минуту, когда изо всех сил кричал в микрофон, требуя, чтобы инспектор отстал от Харри и вышел вон. Но Александр вцепился в консультанта железной хваткой, так что Иварссон решил, что здесь придётся применить силу, заручившись поддержкой Хоффмана. Господи, какой ужас. Эвен сидел сгорбившись. Он всё не убирал от лица свои широкие ладони, и, кажется, мелко-мелко дрожал под своей странно смотревшейся на нём рубашкой. — Шеф, пойдёмте... Нужно его оттащить, желательно поскорее... — начал Вигго, однако в этот момент в допросной открылась дверь, и в помещение за стеклом влетел Марсель Заль. Он шустро подбежал к Германну, с завидным спокойствием и осторожностью схватил его и потянул на себя. — Какого чёрта? — гавкнул Александр уже на последнем издыхании — судя по шрамам у него на горле, когда-то он получил травму связок, и теперь голос у него садился очень быстро. — Дайте я его добью... Германн отпустил левую руку, вытер кровь об и так уже красную рубашку, сжал кулак и занёс для удара. Марсель тут же поймал его руку и аккуратно отвёл назад, а затем единым усилием отцепил от Андерсена и потащил назад, к двери, по пути успев выключить до сих пор работавший микрофон. — Отличная работа, Заль, — проговорил Вигго и отвернулся от стекла к Эвену. — И что вы думаете насчёт всего этого, шеф? — спросил Иварссон. Хоффман поднял голову, и по его взгляду стало понятно, что на вопросы он отвечать не собирается. — Я... Мне... Нужно выпить чаю, пожалуй, — Эвен встал со стула, закашлялся и, ссутулившись, чтобы не удариться о притолоку, вышел. Какой кошмар. Что должно было произойти с человеком, чтобы его восприятие подозреваемых в преступлении было таким искажённым? Что должно было сроднить его с серийным убийцей? Похоже, они оба прошли через что-то очень страшное. Только что?.. И почему именно предательство Харри, даже не доказанное до конца, оказалось для него таким болезненным, роковым? Вигго предпочёл об этом не задумываться. В любом случае, ему предстояло провести с Германном очень серьёзный разговор.

***

— Отпусти меня, сволочь! Немедленно! — хрипло выкрикнул Германн, пытаясь отпихнуть от себя так не вовремя появившегося Заля. Бесполезно. Стальные руки Марселя держали крепко, хотя он явно старался не сделать больно. Высокий, коротко стриженный норвежец практически волоком вытащил его из допросной, пока Александр буквально задыхался от ненависти и одновременно мерзкого, щемящего чувства. Ему было противно от того, что очередная сволочь окажется безнаказанной. Он конвульсивно дернулся, пытаясь вырваться, но Марсель уже выволок его в коридор, подальше от консультанта. — Ну-ка дай посмотреть руку, — спокойно попросил он. — Отвали!.. — прорычал Александр. Заль молча сдавил его запястье, несильно, но достаточно больно, чтобы Германн зашипел, отрывая наконец взгляд от Андерсена, обмякшего на стуле в допросной. Он с яростью уставился на Заля и столкнулся с обезоруживающе умиротворенной полуулыбкой. — Я не хочу навредить. Хорошо, дружище? — протянул он. — Порез выглядит серьезно, давай обработаем, и ты мне все расскажешь. Германн отвернулся, до боли прикусив губу. Хотелось закричать, драться, что угодно, добить эту крысу, которая так не сказала ни слова. Какое же дерьмо, дерьмо! Это хуже металлических деревьев, чьи ветви тянулись к нему уже очень давно, это хуже глаз врага, вплавленных в поверхность зеркала Гезелла. Это самое худшее. Мимо проскользнул Вигго, смерив Александра тяжёлым взглядом из-под сведенных к переносице темных бровей. Казалось, Иварссон сейчас скажет что-то, разразится гневной тирадой, но он только коротко выдохнул через нос и поспешил к Андерсену. Германн, которого все ещё безумно трясло, словно через мутное стекло видел, как старший инспектор подскочил к бледному, словно смерть, консультанту и положил руку ему на плечо, присев на корточки рядом, сказал что-то все с тем же тяжёлым взглядом, но лицо его выглядело обеспокоенным. Харри, кажется, не отреагировал, и Иварссон осторожно похлопал его по щеке. Германн словно в замедленной съёмке видел, как консультант приподнял голову, встрепенулся, словно лягушка, которую ударили током, когда опустил взгляд на рубашку, по которой растеклось большое багровое пятно. Вигго тут же поднял руку и щёлкнул пальцами над головой Андерсена, заставив его оторвать взгляд от настолько пугающей его крови. — Возитесь с этим... Этим!.. — рваный вдох. — Он сломал всё! Он!.. Он во всём виноват!.. Александр опять дернулся, как дикий зверь, попавшийся в силки. — Отвали от меня, слышишь? Свободной рукой он ударил Заля в грудную клетку, не щадя силы врезал кулаком. Словно бьешь булыжник, черт! Марсель даже не пошевелился, с интересом разглядывая Германна карими глазами. — Сволочи! — закричал инспектор, срывая голос, до боли в горле. — Вы все! Твари! Из глаз снова хлынули слезы, обжигающе горячие, словно прожигающие на щеках дорожки. — Отпусти меня! Ненавижу! Вы все... Вы не понимаете! Ничего не понимаете! Вы не знаете, что случилось, не знаете! — Конечно, — вдруг согласился Заль. — Конечно, никто из нас тебя не поймёт. Германн принял бы это за отвратительный, наигранный сарказм, но в голосе Марселя было столько понимания и спокойствия, что он вдруг поперхнулся собственными словами, замер, дрожа всем телом, чувствуя, как по щекам стекают раскаленные капли. — А теперь пойдем обработаем порез, хорошо? Инспектор не ответил. Свободной рукой он провел по лицу, скорее размазывая, чем стирая слезы. Он позволил странному норвежцу осторожно взять его за предплечье — сопротивляться не было сил — и безропотно зашагал вместе с ним по коридору. Заль наконец отпустил его запястье и только осторожно поддерживал под руку — Александр шатался, словно пьяный. Германн молчал, у него просто не было больше сил кричать. Он смотрел в пол и подволакивал ноги, как будто дряхлый старик, даже не глядя, куда ведёт его Марсель. — Так. Посиди здесь чуть-чуть, я сейчас вернусь. Постарайся дышать ровнее. Заль усадил его на стул, и Германн наконец более-менее понял, где они находятся — странный норвежец привел его в кафетерий. Не успел Германн до конца осознать это, как Марсель вернулся и поставил перед ним пластиковый стаканчик с водой. Александр без раздумий схватил стаканчик и судорожно выпил его содержимое. Руки дрожали, протез дернулся и предательски смял пластик. Германн снова ощутил приступ гнева, сжал несчастный стаканчик в кулаке, с каким-то болезненным любопытством внимательно глядя, как стремительно прозрачный пластик окрашивается его собственной темной кровью, как рубиновые капли разбиваются о стол. — Ненавижу, — совсем сипло выплюнул инспектор. — Дай руку, пожалуйста, — велел Марсель, севший на стул рядом. Германн замешкался. Вся злость, которую он не смог выместить, концентрировалась где-то внутри одним горящим угольком. И этот уголёк обжигал нутро, приносил ноющую боль где-то под ребрами, хотелось дать ему наконец прогореть и оставить после себя черную сажу, которая хотя бы не болит. Некуда деться от злобы, некуда! Марсель, глядя на Германна, больше напоминающего загнанного дикого зверя, вздохнул. — Дай, пожалуйста, руку. Я не наврежу, — спокойно и твердо попросил он. Германн швырнул стаканчик на стол и протянул раскрытую ладонь Залю. Кровь даже не собиралась останавливаться, порез горел и словно пульсировал — Александр явно резанул сильнее, чем думал сначала. Марсель принялся рыться в карманах своих темно-зеленых широких брюк. Карманов на них было штук десять, а то и больше. Из одного из них он вытащил какой-то странный пакет с содержимым, напоминающим собачий корм. — Не то, — улыбнулся Заль и убрал пакет обратно. Через какое-то время он вытащил наконец огромный носовой платок, размером с небольшую наволочку, пластыри, бинт и маленькую спиртовую салфетку в индивидуальной упаковке. — Ты что, всегда таскаешь с собой аптечку и собачью жратву? — сварливо осведомился Александр. — Да, а что? — спокойно ответил Марсель. — Сейчас будет немного щипать. Он протер ладонь платком, убирая кровь, вытащил салфетку из упаковки и прижал к порезу. Германн стиснул зубы, чтобы не зашипеть от резкой боли, но тут Заль убрал салфетку и замотал травмированную руку бинтом. — Не туго? Германн покачал головой. Рыжий норвежец удовлетворённо улыбнулся и закрепил повязку пластырем с каким-то рисунком. — Готово! Ты настоящий молодец! — все так же спокойно заметил он и провел платком по столу, стирая капли крови. Александр посмотрел на свежую повязку. Бинт как бинт, но на пластыре были изображены странные то ли животные, то ли мультяшные персонажи на ярко-зелёном фоне. — Сп-пасибо, — хрипло пробормотал Германн, кутаясь в куртку. — Если хочешь, можем поговорить. — Нахрена? — Выговорись. Станет легче, — мягко ответил Заль. Германн отвернулся к окну. Уже не хотелось кричать от ярости, ненависть, тлевшая острым огоньком внутри, затихла, затаилась. Не хотелось говорить, слышать, видеть что-либо. Хотелось только забыться, потеряться, быть чем угодно, но не самим собой. — Ладно, если не хочешь... — Почему Марсель? — вдруг выпалил Германн. Заль приподнял бровь. — Я? — Почему такое имя? Оно же не норвежское. Прости за наглость, — затараторил Германн. Он просто не мог придумать ничего другого, выпалил то, что было на уме. Как глупо, глупо, глупо! Норвежец засмеялся. — Мой отец был довольно оригинальным человеком. Сначала хотел назвать Джеронимо — отец был наемником, служил в пехоте. Но матушка сказала, что, если он назовет так сына, она подаст на развод. И отец вспомнил, что ему нравится французский город Марсель. — Вот как? Прости. — Все хорошо. Марсель. Город-порт, как и Осло. И как Киль. Море. Дом. Совсем рядом, только добраться до другого города-порта. Почему-то от этого на душе стало невыносимо грустно. Внутри словно что-то треснуло, сломалось, и Александр снова заплакал, громко, надрывно, нисколько не сдерживаясь. Ему было плевать, что кто-то услышит, плевать, что кто-то может осудить. Ему было больно от тянущей черноты в груди, которая закономерно остаётся после ярости. — Господи, дружище, что такое? — обеспокоенно спросил Марсель. — Эта с-сволочь... Ненавижу, черт... Он умер, п-понимаешь? А он знал и все равно п-повёл себя так... — всхлипывал Александр, закрыв глаза руками. — П-почему он умер?.. П-почему он предал меня?.. Бросил меня?.. Испортил... Всё... Я хочу домой... Последнюю фразу он пробормотал еле слышно, на выдохе, и замолчал, все так же прижимая ладони к лицу. Сломался. Всё-таки сломался. — Эй, эй. Все в порядке, ты скоро вернёшься домой. Сейчас намочишь повязку слезами, — негромко заметил Марсель. Германн повернулся к нему и неожиданно для себя просто уткнулся в плечо Заля, зарылся носом в его мятую гавайскую рубашку. Раньше он всегда так делал, когда говорил с отцом. Сейчас же... Марсель похлопал его по спине. — Все пройдет, тихо, тихо. Скоро вернёшься домой. Они долго молчали. Говорить им, дьяволу и блаженному, было не о чем. — Кстати, — наконец нарушил тишину Заль. — Зайди потом к Иварссону, пожалуйста. Иначе будет ругань, а нам это не нужно, правда? — Ладно, — буркнул Александр и шмыгнул носом в знак того, что ещё не успокоился до конца.

***

Поскольку у Вигго не было своего кабинета, он пригласил Германна в мрачный архив, заваленный уликами и старыми документами. В воздухе пахло пылью, и свет едва пробивался сквозь ряды стеллажей. Иварссон сидел за столом для описи улик, вытянувшись в струну и немного опустив голову, как потрёпанная старая птица, и свет дамп превращал его лицо в восковую маску. Он пристально разглядывал Германна, так, что Александр почувствовал себя провинившимся подростком. Ему было очень не по себе. Инспектор опустился на стул напротив стола Вигго. Иварссон тяжело вздохнул, кажется, помрачнев ещё больше. Больше он не сказал ни слова, вероятно, ожидая, что Германн выскажется сам. — Э-э... Как там Андерсен? — осторожно пробормотал он. Криминалист поджал и без того тонкие губы, что придало ему практически скорбное выражение лица. — Приходит в себя, в камере, — процедил он. — Все серьезно? — Герр Германн, вы, кажется, не представляете, насколько серьезно, — повысил голос Вигго. — Вы хоть понимаете, в какой стране вы находитесь? Германн опешил. — Норвегия, офицер?.. — Вот именно, faen, Норвегия! Страна, где на первое место ставят уважение к любому человеку, герр Германн, — зашипел Иварссон. — К любому, даже если он, как вам кажется, преступник. Александр вздрогнул, когда Вигго уставился на него очень холодно, практически зло, прожигая взглядом глаз, похожих по цвету на осколки бутылочного стекла. — Но... — А вы какого черта вытворяете? — одёрнул его криминалист . — Разве это — поведение служителя порядка? Германн вжал голову в плечи. — Да мы единственного на всю страну серийного убийцу держим в одиночной камере и выслушиваем его жалобы! — рыкнул Вигго и поморщился от этой фразы с горечью и отвращением; он свёл кончики пальцев, выдохнул и продолжил уже спокойнее: — Андерсен имеет полное право подать на вас в суд за превышение полномочий. Германн сжался, словно его ударили. Хотя лучше бы ударили, боль куда лучше чем обжигающее чувство стыда, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось только встать и уйти, позорно сбежать и вернуться к работе, только не выслушивать этот усталый нарративный тон, с которым говорил Иварссон. — Так почему же не подаст? — буркнул Александр, глядя куда угодно, но не на Вигго. — Характер не тот, — отрезал Иварссон. — Он не из тех, кто жалуется. Я сам ему предложил это, но он отказался. Германн сжал зубы. Характер у него не тот! — Я созвонился с вашим начальником, Маттиасом, — Вигго устало потёр глаза. — Мы поговорили какое-то время, и я кое-что понял. Это не первый случай, когда вы из-за своей импульсивности превышаете полномочия, так? Сердце болезненно сжалось. Значит шеф уже в курсе того, что случилось. Александр вдруг четко представил себе скорбное округлое лицо Маттиаса, как он своим грустным, но не слишком, голосом бормочет хорошо знакомые фразы: «Да, он молодец, но очень импульсивный», «У мальчишки талант, но такой тяжёлый характер», «Не беспокойтесь, он скоро отойдет»... Ложь. — Это так, герр Александр? — настойчивее повторил Иварссон. — Да, это так, — пробормотал Германн. — Честность — это похвально, — процедил криминалист, — Маттиас Ленц попросил меня и Эвена быть милосердными, но сказал, что если подобное повторится, вас отстранят. Александр промолчал, закусив губу. Он снова чувствовал злобу и боялся выкрикнуть что-нибудь резкое. — Не поверите, но я и правда милосерден. Однако я буду очень рад вышвырнуть вас подальше от этого дела, если что-то такое произойдёт снова, понимаете? Голос Иварссона прозвучал спокойно, устало, уже безо всякой злобы. Александру даже показалось, что он заметил какие-то сочувственные нотки. — Понимаю, — Германн скрестил руки на груди. — Послушайте, — вдруг мягко протянул Вигго, оторвав взгляд от ручки в костлявых пальцах, — я понимаю, что не всегда есть силы сдержаться. Но попытайтесь, окей? Такое поведение неприемлемо. «Окей» Иварссон произнес странно, ближе по звуку к «уко». Словно ухнул старый филин. — Понятно. — И объясните мне, пожалуйста: чем вам так не угодил Андерсен? Что отличает его от других преступниках в ваших глазах, инспектор Германн? Александр опешил. В голове замелькали картины прошлого — чем, чем, чем не угодил? На кого он так похож? Вразумительного ответа он бы не смог дать. Жаль. Очень жаль. — Извините, я не знаю... Я могу вернуться к работе? На миг будто натянулась струна — Вигго с вызовом уставился ему в глаза, снова нахмурив брови. На несколько секунд он задержал взгляд, с какой-то неприязнью искривив рот, затем опустил веки и тряхнул головой. — Конечно, идите. Но помните о моих словах. Германн поднялся, громко заскрипели ножки стула по полу. Он поправил куртку, наброшенную на плечи, и развернулся к двери, чувствуя спиной пристальный взгляд криминалиста. Словно провинившийся школьник в кабинете директора, черт. — Рука сильно болит? — вдруг снова подал голос Вигго. Германн застыл. — Н-нет. — Хорошо. Мне казалось, что она сильно травмирована. Столько крови... Вы испортили Андерсену прекрасную рубашку, — безэмоционально откликнулся Иварссон. — Всего доброго. — Всего доброго, — проскрежетал Александр и выскользнул за дверь.

Июль, 2002

— Faen! Эвен с размаху впечатал огромный кулак в стену. По костяшкам тут же словно разряд тока пустили — боль отдалась даже в локте, но Хоффман этого не заметил. Он снова с ревом ударил по стене, словно пытаясь ее сломать, с силой швырнул об пол тяжёлый шкаф с вещами. Стальная конструкция, наполовину заваленная каким-то хламом, с грохотом повалилась на пол, подняв в воздух здешнюю пыль, мелкую и колкую. Больше крушить в казарме было нечего, но ему безумно хотелось сорвать с плеча винтовку и высадить все патроны в стену или в потолок. Как же он был зол! Ярость, похожая на вязкую древесную смолу, разливалась в груди, душила. От ненависти, клокочущей внутри, глаза застилала плотная пелена. Хотелось вернуться, добить эту сволочь, эту крысу! Убить уже своими руками, не позволить ей его опередить. Снова почувствовать на руках горячую кровь, поддаться этой выжигающей все внутренности ярости. Хоффман с диким звериным рыком, зло одёрнул воротник форменной рубашки — в этой проклятой дыре было невероятно жарко. И таким же жаром горела внутри ненависть. — Faen, faen, faen! — Вот ты где, дружище! Этот дружелюбный и спокойный голос заставил Хоффмана поперхнуться. Он порывисто развернулся, задыхаясь от ярости. На пороге стоял Марсель Заль, зачем-то набросивший на плечи некое подобие запыленного и изорванного цветастого халата. Он странно загорел, пятнами — в тех местах, куда не падала тень от его камуфляжного костюма — и сейчас был ужасно пятнистым, словно жираф, и таким же долговязым. Снайпер улыбнулся и сделал несколько широких шагов к Эвену. — После допроса, да? Хоффман нервно кивнул, глядя на усыпанного крупными, похожими на брызги краски, веснушками снайпера. — Он хоть жив? — Нет. Мне должно быть плевать. Он террорист, убийца, ублюдок! Ещё один удар в стену. — Значит, прошло не очень, и тебе не плевать, — Заль приподнял бровь. — О-хо-хо, да у тебя все руки в крови. Твоя? — Да какая, к дьяволу, разница? — рявкнул Эвен. По пальцам действительно стекала темная, наполовину запекшаяся кровь, но он не придал этому никакого значения. Сейчас хотелось только кричать от гнева, разорвать в клочья любого, кто попадется под руку. Заль пожал плечами. — Давай-ка все равно смоем, иначе заляпаешь красивые стены, — тихо предложил он, перехватывая руку Хоффмана. Эвен оттолкнул снайпера. — Мне. Не. Нужна. Помощь, — прошипел он, сдвинув брови. Заль, ничуть не смутившись, снова пожал плечами. — Как скажешь. Тогда рассказывай, что произошло. Он плюхнулся на одну из свободных коек, уселся по-турецки и завернулся в свой идиотский халат. Эвен поджал губы. Хотелось выкрикнуть: «Иди к черту!» и выволочь за шкирку надоедливого снайпера, но он не выдержал. Слишком многое его душило, слишком много случилось. Он опустился на соседнюю койку и сгорбился, словно на плечи давило что-то невероятно тяжёлое. В носу зачесалось, и на глаза навернулись совершенно непрошеные слезы. — Ну, дружище. Синоптики обещали засуху, — мягко посетовал Заль. — Рассказывай. — Да иди ты, — невесело пробурчал Эвен. Марсель протянул длинную пятнистую жилистую руку, на которую была намотана свежая повязка. Его жёсткая ладонь легла на плечо, и Хоффман отвернулся, чтобы снайпер не смотрел на его красное от злости, заплаканное лицо. — Мы допрашивали... Отловили разведчика, пытались выбить из него информацию, — хрипло начал Эвен. — Я... Да, я придурок, не выдержал, ударил его. В челюсть... А у него в зубах была капсула с цианидом. Или чем-то таким же. Сейчас на экспертизе выясняют. — Ох. Неслабо. — Мы... Ничего не выяснили. Но я убил его, черт! Хоффман закрыл голову руками. Проклятье, проклятье, проклятье! Его трясло. Марсель понимающе кивнул. — Вот как... Так кровь его? — Моя, — прошипел Эвен. — Об стену. — Мда, неприятно, — судя по шороху и колыханию раскаленного душного воздуха, Заль встал. — Сомневаюсь, правда, что ты виноват. Не знал и не знал. Бить его в челюсть, конечно, не очень умно, но, как правило, от этого не умирают. Его голос отдалился, стал почти неслышным, и Эвен отнял дрожащие руки от лица. Что ты наделал? Что ты наделал? Что ты наделал? В висках стучало, хотелось куда-то спрятаться, укрыться в темноте, но до темноты оставалось ещё несколько невероятно жарких, раскаленных часов. Зачем ты в это ввязался, зачем, зачем, зачем? Где-то далеко снайпер продолжал что-то бормотать, но в висках стучало, перекрывая все звуки. — ...Так что, по этой логике, я не считаю тебя виновным, — Марсель выскользнул откуда-то, с довольным видом держа в руках какую-то тряпку. — Давай сюда руки. Эвен зашипел от неожиданности, когда Заль намотал на обе его руки тряпку, смоченную в холодной воде. И тут же выдохнул — от холода боль притупилась, а вместе с ней куда-то делась и злость, спряталась внутри до лучших времён. Марсель осторожно обтер его руки и продемонстрировал окровавленную тряпку. — Гляди! И вот так ты собирался показаться отряду? Он улыбался. Этот рыжий, вечно всклокоченный идиот всегда улыбался. Эвен нахмурился и проворчал: — Спасибо, конечно, но что за фамильярность со старшим по званию? Марсель рассмеялся, прищурив глаза так, что их скрыли выгоревшие на солнце медные ресницы. — Старший по званию, извините, сидит передо мной и едва не плачет. Все хорошо, — он снова положил руку на плечо Хоффмана. — Даже старшим по званию иногда нужно просто поплакать. Эвен снова отвернулся, глядя куда-то мимо снайпера, в сторону выхода из укрытия, закрытого плотной тканью — какой-то умелец перешил палатку, сделав из нее подобие занавески от пыли и песка. — Мы выбрали непростой путь. Злиться или плакать в порядке вещей в такой ситуации. — Но ты-то никогда не злишься и не плачешь, — заметил Хоффман. — Дружище, моя матушка считала меня ненормальным, — усмехнулся Заль. — Ну что, уже не хочешь драться со стенами? Эвен покачал головой. — Вот и молодец. Чужая ладонь хлопнула по плечу, и Хоффман зажмурился. Не показывать слабости. Ты старший по званию, начальник в конце-концов. Он указал на повязку, обмотанную вокруг руки Заля: — Кто тебя так? Снайпер поднял руку и уставился на повязку так, будто впервые ее видел. — А-а... Черт его знает, — осклабился он. — По-моему, просто осколком задело. — Проследи, чтобы инфекция не попала. Местные твердят про какую-то хворь... — Тьфу, зараза к заразе не прилипает, знаете же, шеф! У Марселя был странный, резкий, но почему-то приятный басовитый смех. Эвен снова посмотрел на свои руки, огромные ручищи с широкими ладонями и короткими пальцами. Он мог бы запросто сломать здесь все, разрушить до основания, но этот странный снайпер в идиотском халате казался совершенно непрошибаемым. — Кстати, — Заль стащил с себя нелепое подобие халата и набросил Эвену на плечи. — Местные говорят, что оно отпугивает злых духов. Приходи так на брифинг, проверишь. Не слушая возражений, снайпер удалился, скользнул за сделанную из палатки занавеску и растворился где-то в раскалённом мареве. Эвен вытер глаза тыльной стороной ладони и скинул с себя пахнущий какой-то пустынной живностью халат. — Ну и дерьмо, — прохрипел он севшим голосом.

***

— Привет, Александр. Германн замер посреди абсолютно пустого коридора, почувствовав, как вместе с ним остановилось абсолютно всё. Он слишком явно ощутил то, как потухла догорающая спичка от последнего дуновения ветра, как внезапно оборвался бесконечный поток из одного повторяющегося слова: «ненавижу, ненавижу, ненавижу». Что-то такое было за его спиной, что нейтрализовало эту ненависть и подарило взамен страх. Германн обернулся. В нескольких метрах от него стояла Евгения. Видимо, именно она и поприветствовала его сейчас на русском. Преображенская, как обычно, была спокойной, и поцелуй мертвенного холода снова отпечатался на её фарфоровом лице. — «Александр»? — едва выдавил Германн, напрягая ослабшие связки. — И почему на р-русском? — Потому что я считаю, что это необходимо. Меньше ненужных свидетелей. В голосе Евгении не было ни капли человечности. — Помнишь ли ты, что я говорила насчёт того, что Доу из полиции? — Да. И что? К чему она ведёт? — Так вот... — Преображенская медленно качнула головой в такт своим словам и убрала за ухо прядь пшеничных волос. — Я могу сказать, что мои опасения на этот счёт подтвердились. — Что?! Взвинченный до предела Германн тихо выругался и подскочил к девушке, изумлённо выпалив: — Неужели он совсем близко к нам? Насколько? Ты случаем не в курсе того, общается ли он с Андерсеном?.. Вот чёрт. Если этот маньяк действительно из полиции, то дела очень-очень плохи. Нужно быть начеку. Глаза Евгении — два цветка металлических дерева. В её новой кукольной маске — ни капли крови. — Скажи, что ты об этом думаешь, Александр? — процедила журналистка. — Или мне лучше обращаться к тебе «Джон»? — Чт... Германн замер на месте. Неужели она... Подозревает его? Как... Что она имеет в виду? Это же невозможно, как можно строить такие безумные догадки? — Что за бред ты несёшь? — Александр вопросительно приподнял бровь. — Неужели ты считаешь, что я... — Я не обвиняю тебя в убийствах, это было бы безумием, — оборвала его Евгения, — но я смело могу заявить, что ты не только не лучше, но даже опаснее, чем этот человек. — Ты сравниваешь меня с серийным убийцей?! На каком основании? — Ты даже не представляешь, насколько непрофессионален и жесток. Преображенская поджала губы. — Марсель мне всё рассказал. — Про допрос, что ли? — Александр скривился. — Чего заслуживает Андерсен? Голос Евгении резко зазвучал на высоких частотах, надавил на виски. — Смерти? Так ты думаешь? «Да чтоб он сдох», верно? Мне казалось, ты у нас главный борец за справедливость. Я думала, ты разберёшься с ситуацией Харри по закону, но ты устроил самосуд, — с жутким брезгливым выражением на лице произнесла Преображенская. Она только немного сморщила нос, но Германн заметил исходившее от неё презрение. — Полицейский с таким низким уровнем самоконтроля и с такой ненормальной уверенностью в своей правоте намного опаснее серийного убийцы, и я, к сожалению, больше не могу тебе доверять. Ты меня разочаровал, Александр. Не надо приплетать свои собственные проблемы с головой к делу. Харри далеко не такой, каким ты себе его представляешь... Не тот, кем ты его представляешь. Каким колким оказалось это сравнение для него — упомянутое многими и сейчас высказанное напрямую. Они с Джоном Доу всё-таки оказались похожи. Похожи в самом худшем смысле. Нет, нет, нет, это неправда! Он бы никогда не пошёл на такое! Он бы никогда не поступил так же. Во имя Штефана никогда не поступил бы. Она всё поняла, даже не зная. Проницательность, достойная сотрудника полиции. Она достойна — он нет, потому что... Думает не о том. — Я не собираюсь тебе прощать твою выходку в адрес Харри, — холодно заметила Евгения. — В конце концов, он мой друг. Более того, он сделал для дела больше, чем ты. Тебя давно пора списать со счетов и отправить в отставку. Инспектор промолчал. Слёзы обиды и бессилия наворачивались на глаза — слепой ужасно чесался, как от аллергии. — Ты не просто жесток, ты злобная поломанная кукла с одним воспоминанием в голове. Надеюсь, ты скоро исчезнешь навсегда и прекратишь уничтожать все, к чему прикасаешься, — процедила Евгения. Посмотри на себя в зеркало. Ты ненавидишь себя. Все ненавидят тебя. — Мне пора идти. Нужно поговорить с Андерсеном, проверить, как он. А ещё уладить пару дел... Убрать за тобой грязь. До свидания, Александр. Преображенская резко развернулась и мелкими, точно выверенными шагами пошла по бесконечному коридору прочь от Германна. Под рёбрами заныло невыносимо, что-то умоляло крикнуть «Постойте, Евгения, я был неправ», остановить её, упасть на колени перед ней — такой жуткой обвинительной силой обладал её ледяной голос. Что ты натворил? Призраки прошлого вовлекли тебя в пляску смерти, а ты и рад поддаться. Ты — апогей безумия, ты — механическое чудовище, брошенное своим создателем. Она всё это знала. Кто она?

***

Лиза поставила чайник. За окном она видела море, издевательски неподвижное, подсвеченное откуда-то порыжевшим закатным солнцем. От этого спокойного, умиротворяющего пейзажа на душе было ещё больнее. Германн, который вернулся около получаса назад, не сказал ни слова, только копошился где-то в их общей комнате. Майская слышала, как где-то вдалеке он сдавленно выругался, судя по шуму, обо что-то споткнувшись. Чайник закипел, и Лиза заварила чай. Поставила на стол у окна две кружки, а между ними — большую тарелку с рагу. Каждое движение механическое, каждый жест точный, но бездушный. — Иди ужинать, — бесцветно окликнула Майская. Германн, кажется, не отреагировал. Девушка устало, с едва ощутимой дрожью в груди, вздохнула и повторила громче и холоднее: — Александр, иди есть. Она знала, что Германн, шуршавший где-то в их общей комнате, дернулся при звуке собственного имени. И от этого знания девушка почувствовала настоящее злорадство, которое пробилось сквозь пелену усталого безразличия. Германн, наконец соизволивший зайти на кухню, выглядел подавленным. Он хмуро посмотрел на Лизу, от чего в сердце кольнуло болью, и уселся за стол. Его вечно растрёпанные черные волосы падали на глаза, едва ли не полностью их скрывая, если он опускал голову. Раздражает. Волосы, эта идиотская манера никогда их не причесывать... Но хочется прикоснуться и убрать их со лба. Лиза никогда не расскажет ему, как пусто ей без этих дурацких волос, асимметричных глаз и шрамов по всей поверхности кожи. Как пусто без него. И как же он надоел. Надоел со своей безумной скачкой, надоел ходить по краю. Она хотела заботиться о ком-то, но маленькая собака выросла в тварь, брызжущую слюной и беспорядочно грызущую всем глотки. Капля жалости и нежности ещё осталась в её сердце, но спасать — нет, ей будет слишком тяжело снова его спасать. Он положил на стол руки, правую, относительно целую, хоть и в шрамах, и левую, на которой на месте среднего пальца зиял пробел — он снял протез. — Что? Будешь обвинять меня? — буркнул Александр, копаясь вилкой в еде. Майская поджала губы. — Зачем? Ты и так все слышал, — холодно ответила она. — Не знаю даже. Может, тебе есть, что сказать, — едко протянул Германн. — Может и есть. Недолгое молчание. — Ну что, так и будешь сидеть и таращиться на меня? Не хватило на сегодня шоу? — вдруг рыкнул Германн. Лиза содрогнулась, словно ее ударили, и испуганно уставилась на Александра. — Тише... — Тише, тише... Я что, настолько тебе противен? — прохрипел он. — Расскажи, какой я отвратительный. Расскажи, какой жалкий. Ну! — пробормотал он, не повышая голоса, практически жалобно. Лиза неожиданно для себя стукнула кулаком по столу. Теперь его очередь вздрагивать. — Что ты несёшь? Ты заигрался, Германн, ты совсем ребёнок! Ребёнок, которого слишком плохо воспитали, ребёнок, из которого никогда не выйдет нормального взрослого! — Как будто было кому меня воспитывать! — гаркнул Александр, защищаясь. — Как будто я хоть когда-то знал, как правильно!.. — Уж точно неправильно проецировать на других свои чувства и искажать своё представление о тех, кто ничего плохого тебе не сделал! Вилки звякнули глухо, стулья заскрипели синхронно. Германн вспомнил, как в детстве так же горячо спорил с отцом, как ему застилала глаза пелена ненависти и отчаяния. Он был неправ. И сейчас неправ. — Штефана давно уже нет, тебе пора забыть про него и взяться за работу, — надавила Лиза. — Ты никогда не был полезен, всего лишь обуза для коллектива и для меня! Сделай уже хоть что-нибудь сам или уходи с должности, чёрт возьми! Целее будешь... Германн, импульсивно вскочивший вместе с ней, дышал прерывисто, сопел обиженно — ребёнок, ей-богу, ребёнок! Она всегда знала, что зря связалась с этим инфантильным идиотом, зря, зря, зря! — Вина Андерсена не доказана, но ты принял всё на свой счёт и просто взбесился, — рыкнула она на побледневшего Александра. — Ты видишь в нем друга, но он тебе никто. Раз он тебе никто, ты обязан быть беспристрастным. Тебя мотает из крайности в крайность, и у меня уже опускаются руки. — И что, ненавидишь меня? Это всё, что он смог выдавить. Лиза поджала губы. — Может быть. Сложно любить, терпеть, когда сталкиваешься вот с таким. Германн взял со стола мобильный, кивнул, непроизвольно дёрнув головой так же, как это сделал бы несчастный Харри Андерсен, и вышел с кухни. Лиза слышала его удаляющиеся шаги. Хлопнула входная дверь, и Майская поняла, что она одна. Совсем одна. Она была рядом с ним каждый день, каждый день вытаскивала из депрессии, запоев, выгораживала перед шефом... — Хватит, — прошептала она, чувствуя, как сердце сжимается. Пустота. Она всегда там, под сердцем. И без Германна уже даёт о себе знать, ноет, как старая рана. Плевать! Ей никто не нужен! Ей не нужно никого спасать! Надоел! Надоел? Надоел... Как же одиноко и страшно. Девушка толкнула дверь из кухни, промчалась по комнате и распахнула входную дверь. — Германн! — отчаянно выкрикнула она. — Германн, вернись! Никто не ответил. Она осталась совсем одна со своей пустотой. Без никого. Девушка на ватных ногах вернулась в квартиру и увидела на тумбочке снятый протез. Германн ушел без него. — Глупый. Какой ты глупый. Ноги подкосились, и она осела на его диван, закрыв лицо руками. Слез не было. Была только пустота.

11.05.2019

Утро в Грёнланне снова было тусклым и пробирающим до костей. Германн уже который раз испытывал это на себе, перебираясь в полицейское управление Осло на несколько дней. Вчера, в воскресенье, пока большая часть помещений была закрыта, Александр полдня шатался по окрестностям и зашёл в какой-то супермаркет за перекусом и дешёвыми дрянными сигаретами, потом вернувшись обратно и выкурив в форточку всю пачку за пару часов. Он никогда не был фанатом курения и был рад, что не пристрастился к никотину так же, как к алкоголю, но опыт работы в полиции показывал, что можно успокоить нервы, если подымить. В это воскресенье даже поработать толком не удалось — почти никого нет, ничего не найти, не посмотреть. Ближе к ночи снова пробрало — голова была словно свинцовой, глаз плохо фокусировался на строчках, мелькавших на экране ноутбука, а открытое окно не спасало. К тому же, чипсы кончились, а от раздражения снова тянуло курить. До самого утра Германн бродил по набережной, которая отсюда была не так уж далеко, а на обратном пути выискал круглосуточный магазин и раздобыл ещё одну пачку никотиновой дряни. Естественно, в пять часов охранник его не пустил, и поэтому пришлось мёрзнуть на улице, в тёмной и липкой сырости, жечь пальцы и убивать и без того дохлые связки и лёгкие, завернувшись в старую потёртую куртку. Как же было холодно, чёрт возьми. Казалось бы, уже одиннадцатое мая... Грязно-сиреневые облака клочками скользили по тёмно-серому небу, спутываясь, сцепляясь воедино. Уже скоро должны открыть управление, и можно будет работать. Германн достал из кармана новую пачку сигарет, вытащил одну и сунул в зубы. Щёлк. Зажигалка отказывалась работать. Та самая зажигалка, которую он после погони за Аароном Гревом одолжил консультанту. Хах. Щёлк. Александр крутил маленькое колёсико, но пламя никак не показывалось — видимо, выгорело всё подчистую вместе с инспектором, и газ в этой облезлой штуке уже кончился. «Герр Германн.» «Что тебе ещё надо?!» «А это... Я забыл вам отдать.» — Чёрт... Странный всё-таки этот Андерсен. Неужели в нём нет ни капли злости? Неужели в нём ничего не пылает? Значит, не так уж он и похож?.. Фарфоровая кукла, имитация, подделка. Щёлк. Всё-таки загорелась. Налетел ветер, и Германн тут же прикрыл огонь ладонью с четырьмя пальцами. Протез он в спешке бросил в квартире, о чём уже успел пожалеть — борьба с пуговицами, молниями и разными мелкими предметами давалась ему с ещё большим трудом. Дурак. Ушёл от Лизы, переругался со всеми. Александр зажёг сигарету — на её кончике вспыхнул крошечный огонёк надежды — и затянулся. Ну и дрянь. Самое то для такого ублюдка, как он. Правильно говорила Евгения — «непрофессионален и жесток». Время медленно текло неощутимым, но вязким потоком, сплеталось с сигаретным дымом и утекало куда-то далеко сквозь плотный, влажный воздух. Германн поскрёб колючий подбородок — во время работы даже и не заметил, что уже несколько дней лезет эта дурацкая щетина. Никуда от неё не деться. Стоило потом вернуться за бритвой. На нос упала пара капель — кажется, собирался дождь. Неужели этот чёртов охранник не может пустить сейчас? Надо проверить. Германн затушил уже третью по счёту сигарету, бросил окурок в мусорку и двинулся ко входу в здание. — Э-эй, ты куда? — сонно затормозил полицейского коренастый охранник у двери. — Закрыто. Мужчина широко зевнул, прикрыв рот рукой: — Ра-ано ещё. — Сейчас дождь пойдёт, а мне нужно работать, — буркнул Александр на английском. — Пусти, будь другом. — Не поло-ожено... — ломался охранник. — Давай быстро! — не сдержался инспектор. — Я не хочу промокнуть к чертям собачьим! Капли начали стучать по плечам, и Германн нырнул под козырёк. — Ладно, ладно... Я тебя помню, ты постоянно тут торчишь, — неохотно согласился охранник и пошёл открывать дверь. — Нет бы спал дома... Если есть возможность... — Нет возможности, мы тут маньяка ловим, — сердито бросил Александр и проскользнул в дверную щель. К счастью, ключи от кабинета нигде не успели потеряться во время ночной прогулки, так что Германн беспрепятственно проник внутрь, включил свет и уселся за стол, обречённо вздохнув и потерев напряжённый глаз. Ужасно хотелось есть — как оказалось, пачки чипсов совсем не хватило. Александр ещё девятого числа и накануне надеялся найти в кафетерии заветную коробку с коричным печеньем, но оно оттуда бесследно исчезло и, видимо, не планировало появляться. Вчера он уже забрал телефон Андерсена на изучение и теперь, натягивая специальные перчатки, был готов его осмотреть. Смартфон, но какой-то очень древний — видно, что им пользовались редко, только по необходимости. Опрятный бежевый чехол-книжка без единого пятнышка; в стороне, закрывающей экран, небольшой кармашек. Германн снял чехол и осмотрел корпус телефона. Нигде нет никаких царапин, кроме гнезда для сим-карты — мелкие следы рядом с неплотно закрытым слотом, словно кто-то не очень умел такие гнёзда открывать. Открывашка от слота нашлась в кармашке чехла — Александр тихо хмыкнул, подумав о том, что Андерсен не очень-то хорош в обращении с сим-картами. Снаружи не было больше ничего примечательного, и Германн включил и разблокировал смартфон, проведя пальцем по экрану — совершенно никакой защиты. Он уже помнил с прошлого раза, что единственное, что его здесь могло заинтересовать — это переписка с контактом, помеченным как «Джон Доу». Номер у Доу оказался датским — он довольно успешно скрывался. Отследить такое сложнее. Германн открыл переписку, пролистал в самое начало и начал внимательно читать. 22 апреля, вечер. Доу пишет о том, чтобы Андерсен не забыл передать Даниелю Шнайдеру лекарство. Андерсен отвечает коротко и сухо, почти презрительно, но послушно. Чуть позже он докладывает о том, что их с Даниелем встреча прошла благополучно. Доу просит Харри съездить на следующий день в Лиллехаммер. Тот неохотно соглашается. 23 апреля, утро. Харри помогает подчистить место преступления в Лиллехаммере. Он забирает мобильный телефон Даниеля, чтобы не возникло проблем. Про местонахождение самого Даниеля информации нет. 26 апреля, вечер. Доу вкратце рассказывает о том, что планируется 1 мая на ГЭС, и называет имя подрывника — Аарон Грев. Он говорит, что в случае чего Грева нужно будет устранить, и это будет обязанностью консультанта. Обещает, что намекнёт на причастность Андерсена Аарону, чтобы запугать. Харри выражает сомнение по поводу того, что в таком случае к нему нагрянут полицейские. Доу это только смешит, и он считает нужным прекратить переписку, говоря, чтобы Андерсен ждал дальнейших указаний. На этом переписка заканчивалась. Джон Доу ни разу не связался с консультантом вплоть до обыска и ареста. Очевидно, это было связано с тем, что Андерсен, сообщая новые сведения, оказывался в центре внимания и мог вполне попасть под подозрение. По крайней мере, так это было обставлено Джоном Доу. И ещё один подозрительный исходящий вызов Аарону Греву, видимо, оставленный без ответа. Больше в запасном телефоне Андерсена ничего не нашлось, и Германн выключил его и осторожно отложил в сторону. — Ладно, здесь больше ничего... — вслух пробормотал Германн, сняв перчатки. Вернувшись за стол, он моментально уронил голову на сложенные руки, будучи не в силах бороться с сонным состоянием. Надо было сегодня составить отчёт... Небо за окном постепенно бледнело, становясь призрачным, полупрозрачно-белым. Где-то в усталой голове ещё трепыхался огонёк надежды на успешное завершение дела, надежды на лучшее, но сейчас стоило погасить зажигалку, чтобы газ в ней не кончился раньше времени. Германн закрыл глаза, мысленно дав себе клятву, что в этот раз не проспит слишком долго. Лицо старого друга со стеклянными глазами куклы выплыло из темноты. Александр провалился в счастливое забытьё, где каждое прикосновение, каждое слово было счастливым. Где он знал, кто он. Кто перед ним. Прости, Штефан.

***

— Привет, Миша. Лиза опустилась рядом на стул и заглянула через плечо Вернер. Та подняла голову. — Здравствуйте, — хрипловато пробормотала она и снова уткнуласьв список улик. Она пыталась искать, просмотрела все вещдоки, искала хоть маленький намек на то, что Андерсен невиновен, но не нашла ничего. Ни-че-го. Может, она просто бесполезная девчонка, которая зачем-то влезла в полицию? Глаза после бессонной ночи слипались, и Мишель агрессивно потёрла их. — Что ты делаешь? — Я думаю. — Есть результаты? Мишель покачала головой, и перед глазами на секунду все расплылось. — Миш, ты выспалась? — в голосе Лизы зазвучали нотки сочувствия. Вернер снова оторвалась от записей и посмотрела на Майскую. Та тоже выглядела не очень хорошо, лёгкий, но чуть более яркий, чем обычно, макияж не мог скрыть ее покрасневшие, опухшие от слез глаза, а между тонкими бровями залегла глубокая морщинка. — Не очень, — честно ответила молодая полицейская. — Я заметила, — мягко протянула Лиза. — Выспавшийся человек ни за что не бросил бы в кофе лимон, если уже добавил туда сливки. — О, боже... — пролепетала Мишель, с ужасом заглядывая в свою кружку и рассматривая содержимое. — Оно придет ко мне ночью и съест. Майская негромко, немного вымученно засмеялась. — Я сегодня не ложился спать, — призналась Мишель. Лиза тяжело вздохнула. — Германну можно сутками не спать, а мне нельзя? Может, если буду работать, как он, я перестану быть бесполезной? Мишель отвернулась, боясь, что позорно заплачет. — Что ты такое говоришь? Ты не бесполезная, — в голосе Лизы было столько тепла, что Вернер почувствовала себя на секунду дома, с родителями, братьями и сестрами. — Ты умница. Она внимательно посмотрела на нее. — Клаус работает сам по себе, ты знаешь. Германн... Он сейчас в нерабочем состоянии. Я подумала и решила, что нам стоит держаться вместе. Мы так точно сделаем больше, чем... Александр. Мишель вскочила. — Правда! Вы так считаете? — протараторила она. — Ну конечно! Понимаешь, у нас очень много задач, которые нужно решить. Так что частью займёмся мы с тобой. — Какими, например? Лиза задумалась, подперев голову рукой. — Во-первых, нужно поговорить с Андерсеном. По-нормальному поговорить, спокойно. С большой вероятностью он что-то да и скажет, если не кричать и не запугивать. Мишель закивала. — Во-вторых, я хочу провести повторный обыск в его доме. Вдруг мы что-то упустили? — Замечательно! — выпалила Вернер. — Я думаю, это поможет. Когда начнем? — Тихо, тихо. Успокойся, — мягко осадила его Лиза. — Начнем завтра, не будем беспокоить Харри сейчас, хорошо? Я пока что запрошу ордер на обыск. — Ладно, — Мишель снова потёрла глаза. — Кстати, в-третьих. Это к предыдущему. Клаус изучил вещдоки и рассказал мне вот что... — Майская отвела взгляд и рассеянно переводила его с одного объекта на другой, вспоминая детали. — Что? Что рассказал? — На запасном телефоне Холе не до конца закрыт слот под сим-карты и карту памяти. И гнездо для отмычки на нем все расцарапано, как будто вскрывали скрепкой и не смогли нормально закрыть... — Это подозрительно, — протянула Мишель, внутренне напрягшись и одновременно сгорая от нетерпения. — Более чем. Поэтому повторный обыск необходим... Стой, вы с Беккером, кажется, снимаете вместе квартиру? — неожиданно перевела тему Майская. — Да, так дешевле. А что? — Ничего. Просто хотела убедиться, что ты не одна. Нет, Мишель не была одна. Когда она вернулась после этого ужасного дня, вся в слезах, дрожащая и перепуганная оттого, что Германн вдруг оказался настолько страшным, Клаус, только пришедший из управления, сделал им обоим чаю и выслушал её без пренебрежения или снисходительности. Их дружба — лучшее, что случалось с ней, и она была счастлива, что с Беккером она могла чувствовать себя в безопасности. Конечно, решение поселить Германна с Лизой и Клауса с ней самой было несколько странным с точки зрения логики, однако на этом настояли все трое её коллег. На это, наверное, у них были личные причины, которые они обычно не озвучивают. — А вы с Германном... Вы поругались, да? Лиза вздрогнула, и лицо ее исказилось. — Нет, мы просто... устали друг от друга. Вот и все. Я устала даже больше, чем он. — Простите, — Мишель подавила зевок. — Тебе, моя дорогая, нужно обязательно выспаться. Придёшь домой, и сразу ложись спать, — строго произнесла Лиза. — Это приказ. — Слушаюсь! — полусонно-полувесело усмехнулась Мишель. — Ты молодец. А теперь бегом домой отсыпаться! — Хорошо... Вернер встала и выскользнула за дверь, оставив Лизу одну.

12.05.2019

Мишель шла по узкому коридору, в котором эхом отдавались шаги, её, широкие и нервные, и мелкие шажки Маркуса Гретте, который был чуть впереди. В коридоре было чисто и холодно, по обеим сторонам располагались двери — мало похоже на тюрьму. Хотя, строго говоря, это помещение являлось не тюрьмой, а чем-то вроде места временного заключения, где подозреваемые находились под стражей. Мишель поежилась. — Нам сюда. Маркус повернул ключ в двери и внимательно посмотрел на Вернер. — У тебя полчаса, не больше, — отчеканил он. — Я буду здесь, за дверью, если что, приду на помощь. Никаких вещей не передавать, в идеале держать дистанцию два-три шага. За вашими действиями следят через камеру. — Понятно, — кивнула Мишель. Гретте улыбнулся уголком рта. — Не волнуйся. Я поблизости. — Да, спасибо. Вернер скользнула за тяжёлую дверь, и Маркус по ту сторону тут же ее прикрыл. Молодая оперативница оказалась в так называемой «комнате для свиданий», где можно было увидеться с заключёнными. Это было маленькое, бедно обставленное помещение. В углу стоял потрёпанный серый диван, в центре — прямоугольный белый стол и два стула. Над столом висел круглый плафон, своим видом напоминавший исполинскую чайную чашку. На одном из стульев сидел полумёртвого вида юноша, вытянувшийся в струну. Костистые руки, выглядывающие из слишком широких рукавов рубашки и скованные наручниками, он положил на стол. Его бледное лицо осунулось, и в целом выглядел он очень усталым, обречённым, словно готовым к казни. — Привет... — пискнула Мишель, кашлянула и повторила: — Привет, Андерсен. Харри поднял голову и вгляделся в Вернер. Казалось, он быстро просканировал его, выхватив какие-то важные для себя детали. Мишель заметила, что под глазами у него залегли тени. — Здравствуйте, офицер, — тихо откликнулся он. Мишель выдохнула, стараясь унять нервную дрожь, и опустилась за стол напротив студента. Ей было очень тревожно. Вдруг что-то сделает не так? Вдруг ещё больше напугает, и Харри совсем закроется? — Как дела? — дружелюбно начала она. Андерсен криво улыбнулся, внимательно разглядывая то лоб Мишель, то ухо, лишь бы бы не смотреть в глаза. — Дела? Да вот, как видите, обживаю новые апартаменты. — Не для протокола, я тебе очень сочувствую, — честно сказала полицейская. — Надеюсь, скоро ты сможешь отдохнуть. Студент опустил взгляд на стол, прикрыв глаза, но не пошевелился. — Харри... Ты не против, если я буду звать тебя так? Андерсен дёрнул головой, кажется, давая согласие. Мишель снова взглянула на него, выискивая, за что бы зацепиться. — Тебе всё-таки принесли новую рубашку? — Да, чью-то... Моя... Испачкалась, — Харри поправил слишком широкий для него воротник голубоватой рубашки. — Как ты себя чувствуешь? — мягко спросила Мишель. — Замечательно, офицер, — Андерсен снова выдавил улыбку. — Немного не выспался, но ерунда. Он побарабанил пальцами по столу, и короткая цепь от наручников тихо зазвенела. Мишель почувствовала укол жалости — ей было ужасно жаль студента, внешне очень уверенного, но все равно выглядевшего потерянным. — Офицер Вернер, вы же пришли сюда не для того, чтобы узнать о моем самочувствии, так? У вас есть вопросы. Вот оно. Мишель глубоко вдохнула, чтобы голос не задрожал, и затрепетала от нетерпения. — Да, ты прав, Харри. Я очень о многом хочу спросить. — Должно быть, про улики? Вернер наконец встретилась с ним взглядом, всего на секунду, и похолодела при виде прозрачных голубых глаз, в которых невозможно было прочитать ни одну из мыслей, спрятанных в глубине сознания. — Да. Откуда у тебя в квартире все это? Харри, расскажи, пожалуйста, — Вернер мысленно отругала себя за жалобные нотки в голосе. Студент не пошевелился. — Как я уже говорил, офицер, седьмого числа в моем доме был взлом. Мне так... Показалось. — Показалось? — переспросила она. — Да, — Андерсен замялся. — Для вас это, возможно, прозвучит странно, но когда я пришел домой из управления, я почувствовал, что что-то не так. Обувь была не на том месте, с вешалки кто-то уронил плащ, и был... Как бы сказать... Другой запах. — Какой именно? — Не знаю, какой-то недорогой одеколон. Я обращаю внимание на такие вещи, увы, — взгляд Харри снова упёрся в стол. Мишель медленно кивнула. — Хорошо. А других следов взлома не было? — Нет. Это меня смутило. Однако я все равно проверил вещи и вызвал мастера, который сменил замок. — И, ну... — Вернер стушевалась, подбирая слова. — Заметил ли я что-то, что изъяли в связи с делом? Нет. Мишель склонила голову набок, разглядывая собеседника. Андерсен, который, как оказалось, был на год младше неё, держался достаточно уверенно и твёрдо для такой ситуации. — А лекарства? Разве ты не принимаешь что-то такое? — она вспомнила, как Маркус обмолвился, что студент когда-то страдал от головных болей. — Принимаю, но недавно нашел другие, у них состав лучше. А начатая упаковка старых осталась. — И ты не открывал ее с тех пор? — Нет. Мишель грустно вздохнула. Господи, этого недостаточно! А что будет, если Андерсена посадят? Что скажет Лиза? Она почесала затылок. — А что насчёт телефонов? — осторожно начала она. Харри сонно потёр глаза. Вернер показалось, что расспросы его сильно утомили. — Насчёт телефона Даниеля я не знаю ничего, правда, офицер. Я не брал его и никто мне его не отдавал. К тому же, там внутри ничего не нашли, правда ведь? — Но в момент смерти Шнайдера мобильник Даниеля был у хозяина, но сейчас вдруг оказался у тебя дома. Что ты думаешь об этой улике? — Предполагаю, что взломщик подбросил, но у вас есть все основания считать, что я украл этот телефон. Однако я физически не мог забрать его с места преступления в Лиллехаммере, так как приехал я позже, там уже была местная полиция. — А насчёт второго? — Ну, старый запасной телефон у меня действительно есть. Честно говоря, не представляю, откуда там взялось это всё. Неожиданно Харри привстал на ноги, едва не опрокинув стул. Наручники звякнули, и Мишель напряглась, готовая в любой момент сделать... Что-то. Что делают сильные полицейские, а не смешные юнцы, как она. — Офицер Вернер! Вы проверили этот телефон? — выпалил он. — Ну... Кажется, этим занимается Германн... Харри, пожалуйста, сядь. Успокойся. Андерсен послушно опустился обратно на стул. — Понимаете, у этого телефона несъёмная крышка. И сим-карта вставляется сбоку в слот, который можно открыть только специальной отмычкой. Ну, или скрепкой. У моего телефона дефект, этот слот довольно сложно закрыть, если не знать, как, — затараторил студент. — И если слот не закрыт до конца... Ох, черт. Он резко замолчал и сник, и Мишель заметила, что консультант мелко задрожал. — Харри, что такое? — Откуда вам знать, что это не я плохо закрыл слот? Ха-ха, глупость... — горько засмеялся он. Вернер вздохнула и осторожно дотронулась до лежащей на столе руки Андерсена. Тот тут же отдернул ее, словно Мишель её обожгла. — Мы все равно это проверим, — откликнулась она. — И поищем скрепку, потому что на корпусе телефона точно нашлись царапины. — Спасибо. Мишель снова взъерошила свои и без того вьющиеся волосы. Думай. Думай, что ещё может тебе пригодиться. — Харри, что ты можешь сказать о самом Даниеле? Из переписки можно сделать вывод, что вы виделись двадцать второго апреля. — Я никогда с ним не общался и не знаю его, — отчеканил консультант. — Это возможно как-то подтвердить? Где ты был в тот день примерно с шести до восьми вечера? Андерсен задумался. — Двадцать второе... Хм. Ближе к вечеру я ездил на Бугстадвейен в магазин электроники, у меня сломался зарядник для телефона. Там же я купил наушники. А потом в районе Бугстадвейен зашел за кофе... — он поднял глаза к потолку, пытаясь вспомнить. — И потом был в продуктовом. — Хорошо, — кивнула Мишель. — если ты скажешь адрес и точное название магазина, мы сможем взглянуть на записи с камер наблюдения. — Окей. — Ты расплачивался наличными в магазине? — Нет, банковской картой. А вот это удача. — Отлично! — Мишель едва удержалась от того, чтобы торжествующе улыбнуться. — Значит, у тебя в телефоне должны были остаться уведомления о переводе. Андерсен медленно кивнул, вытащил из кармана мобильник, разблокировал и протянул Вернет. Она забрала из его дрожащих рук смартфон. Через экран тянулась трещина. — Я сейчас верну. Только сохраню себе информацию про платежи. Мишель пролистала сообщения, пока не нашла уведомления о переводах. Их действительно было три: чек из магазина «Кjell & company» по адресу Розенбург гата, из Старбакса и наконец из магазина «Киви». Везде значилось время сообщения, следовательно время перевода. — Замечательно, — протянула она, делая скриншот. — Я отправлю снимки экрана на свою почту и верну мобильник. — Конечно. Спустя минут десять попыток разобраться в электронной почте на норвежском, Мишель протянула телефон Андерсену. — Готово. Слушай, Харри... Студент поднял на нее светлые глаза. — А зачем ты звонил Аарону? — Я хотел спросить насчёт Финне. Но он не взял трубку. — Вот как... Андерсен снова потёр глаза и сонно поморгал. — Не выспался всё-таки? — нервно спросила Мишель. — Все в порядке, только курить хочется... — Харри, спасибо тебе. Правда, ты очень помог. Вернер встала и поправила форменную рубашку. Она посмотрела сверху вниз на Андерсена, который снова выпрямил спину и смотрел куда-то в точку перед собой. Мишель протянула руку, собираясь положить ее на плечо студента, но передумала и ограничилась коротким «пока, спасибо ещё раз». — Не за что, — тихо откликнулся Андерсен. Мишель постучала в железную дверь и вышла обратно на свет, к Маркусу, который её уже ждал. — Как все прошло? — осведомился Гретте. — Все в порядке, — Вернер улыбнулась. — Замечательно. Тогда идём. — Куда? Маркус удивлённо на неё посмотрел. — Я же вроде говорил... Я хотел заехать к Греву, выяснить, как он, и заодно спросить про звонок. Не хочешь со мной? Мишель покачала головой. — Простите, я бы очень хотела, но мне обязательно нужно самому кое-что проверить. Кажется, у Андерсена есть некоторое алиби, но пока говорить рано. — Ого! — Маркус присвистнул. — Да ты молодец! Он похлопал Вернер по плечу и засмеялся. Мишель радостно сощурилась. Лиза будет ей гордиться!

***

Жилище Аарона Грева в Хольменколлене было выполнено в настолько традиционном стиле, что у Маркуса, подъехавшего к его участку, непроизвольно сжалось сердце. Грев жил в небольшом деревянном доме, сложенном из пропитанного морилкой бруса, с маленькими окошками и двускатной крышей. Перед этим милым домиком из сказки стоял вполне современный автомобиль, а на лужайке росло несколько узловатых яблонь, на которых появилась первая зелень. Маркус припарковался и выбрался из машины. Он прошел по гравийной дорожке, слыша, как под ботинками скрипят мелкие камушки, и постучал в дверь, которая была изготовлена из темного дерева. Его взгляд задержался на нестриженой лужайке, по которой рассыпались мелкие ромашки. На стук не отозвались, и Гретте постучал настойчивее. — Полиция! — робко крикнул он. Дверь приоткрылась, и из щели между ней и дверным проёмом выглянул Грев, в глазах которого читались ужас и обречённость. — Что-то случилось? — дрожащим голосом спросил он. Маркус помотал головой. — Все в порядке, Грев, успокойтесь, ничего не случилось. Я просто пришел узнать, как вы себя чувствуете. Аарон колебался, несмотря на спокойный голос Гретте. — Впустите, пожалуйста. Я принес пирог! — широко улыбнулся полицейский. — Моя жена пекла. Секретарь вздохнул и нехотя открыл тяжёлую дверь. — Входите. Изнутри жилье секретаря выглядело так же уютно, как и снаружи. Свободная гостиная, поразительно светлая, несмотря на небольшие окна, лестница на второй этаж. Стены были обиты ровными деревянными панелями. Сосна — понял Маркус по количеству «родинок», оставшихся от сучков на панелях. Грев, одетый в безразмерный свитер и длинные брюки, кивнул на клетчатый диван в углу. — Присаживайтесь, офицер, я поставлю чайник. Маркус плюхнулся на мягкий диван и поставил на низкий столик коробочку с пирогом, над которым сегодня утром так трудилась Кристина. «Невежливо приходить без угощения» — твердо заявила она и вручила Гретте большую коробку в синюю полоску. Вскоре вновь появился Аарон, он нёс две огромные кружки, над которыми поднимались облачка пара. Маркус открыл коробку и заметил, как засияли глаза Грева за толстыми стеклами очков. — Это... Это пирог с яблочным повидлом? — негромко спросил он с видом ребенка в магазине игрушек. — Да, — улыбнулся Маркус. — Попробуйте! — Сейчас, я принесу тарелки и нож. Грев снова удрал, но вскоре вернулся и протянул Маркусу блюдце. Секретарь с величайшей осторожностью нарезал пирог и выложил два куска на тарелки. — Можно? — неловко осведомился он. — Конечно, Грев. Этот пирог полностью ваш. — С-спасибо вам огромное. Он опустился в кресло напротив Маркуса и нерешительно, но с каким-то детским трепетом откусил кусочек песочного теста и тут же улыбнулся безмятежной детской улыбкой. — Очень вкусно, — с каким-то благоговением произнес Аарон. — Передайте вашей жене мою благодарность. Гретте радостно кивнул. — Обязательно. Рад, что вам понравилось, Кристина очень старалась. Он взял со стола одну из кружек, с удивлением заметив, что выполнены они из искусно расписанной глины, и сделал глоток ароматного чая. Так уютно и так напоминает родительский дом... — Вы хотели что-то спросить, — напомнил Грев, неторопливо поедая пирог. Маркус утвердительно кивнул. — Ничего такого на самом деле. Просто хотел узнать, как вы себя чувствуете? — Вполне неплохо, жив, как видите. Голова уже не болит, мысли не путаются, — негромко ответил Грев. — Замечательно, — искренне ответил Маркус, — На самом деле, к моему сожалению, я должен задать ещё несколько вопросов. Аарон заметно напрягся, несмотря на то, что все его внимание, казалось, было сконцентрировано на вкусе и текстуре яблочного пирога. — Я вас слушаю, офицер. Гретте прокашлялся. — Я хотел спросить. В телефоне Андерсена есть уведомления о том, что он вам звонил. С какой целью? Аарон вздохнул, отставил опустевшее блюдце и обхватил обеими руками кружку. — Я не знаю, офицер, я не взял трубку. Я... Всегда его остерегался. И у меня появились веские основания для этого. — Остерегались? — Да. Мы познакомились во время дела Весперсена, над которым мы работали с Финне. С Андерсеном мы не встречались до его стычки с собакой, да и это сложно назвать нашей встречей, он был без сознания... — задумчиво рассказывал Грев. — Но потом мы виделись ещё несколько раз. И... Ох. Он прервался, уткнувшись носом в кружку и поджав в кресле ноги. Маркус его не торопил, он взял со стола тарелку с пирогом и приступил к нему. Наконец Аарон заговорил снова. — Когда он смотрит, мне становится больно и жутко от его взгляда. В нем такие ненависть и презрение! Да, именно, презрение. Маркус склонил голову набок. И правда, что-то в этом было. Он видел, как Харри смотрел на секретаря там, у ГЭС. Цепким взглядом прищуренных голубых глаз, как будто готовый вцепиться в горло. — Интересно, — протянул он. — Во всяком случае, можете не бояться. Андерсен находится под стражей, и... — Вот и правильно, посадите эту сволочь, — выпалил Грев довольно грозно. Маркус опешил. — Я не чувствую себя в безопасности, пока он на свободе, — пояснил Аарон уже мягче. — Я боюсь, что он убьет меня. С самого начала собирался убить. — Уверяю вас, сейчас он совершенно безобидный. Сидит в камере и строчит в Твиттер. — Хорошо, — Грев заметно расслабился. — Вы что-то ещё хотели спросить? Маркус задумался. — Вы можете рассказать что-то конкретное, что может указывать на Харри? Аарон почесал кончик длинного носа с горбинкой и, подумав, отрезал себе ещё кусочек пирога. — Конкретное вряд ли. Могу только предполагать, что он не так прост. А, ну и я думал, что он брюнет. Маркус поперхнулся чаем, но затем вспомнил. — А, он в то время красился. Грев недоверчиво посмотрел на него поверх кружки и поправил очки в толстой оправе. — Чем бы дитя ни тешилось... — резюмировал он. — Да уж... Кстати, хотел спросить насчёт яблонь у вас во дворе — это вы выращивали? — Конечно! — Аарон даже приосанился от гордости. — Я с ними намучался, но оно того стоило! Они посидели ещё какое-то время. Маркус старался больше не упоминать ничего, что было бы связано с делом в частности и с полицией в целом, но нашлось множество других интересных тем для разговора. Они успели обсудить фруктовые деревья, как правильно варить джем и то, с каким трудом Маркус смог обустроить детскую комнату заранее, несмотря на то, что малыш Андерс совсем нескоро туда переедет. Грев рассказал о том, что собирается в ближайшее время поехать в какую-нибудь жаркую страну, привести себя в порядок и погреться. Куда угодно, но только не в Австралию, там с его арахнофобией делать уж точно нечего. Они посмеялись, и секретарь долил ещё чаю и рассказал, что нашел этот травяной чай в лавке в Гамле Осло, которую держал пожилой китаец. В маленькие окна уже светило подкрашенное оранжевым закатное солнце, когда Маркус наконец решил, что пора домой. Грев, довольный и ничуть не нервный, только с сожалением улыбнулся и сказал: — Удачи с делом, Гретте. Надеюсь, я полиции больше не понадоблюсь. — Полиции не понадобитесь точно, отдыхайте. Но можете зайти в выходные, Кристина снова испечёт такой пирог. — Звучит заманчиво. До встречи! Маркус сел в свой красный автомобиль и с умиротворением вздохнул. Нужно обязательно связаться с Вернер и рассказать, что все прошло хорошо.

***

Ближе к вечеру в Осло, по субъективным ощущениям молодого полицейского, наконец пришла настоящая весна. Солнце грело, мягкий солоноватый бриз ерошил светлые волосы Вернер, которая приехала в район Майорстюэн в поисках той самой Бугстадвейн, где предположительно был двадцать второго апреля Андерсен. Вернер вышла из автобуса и теперь неторопливо шла по широкой улице, поглядывая на карту. Ей очень нравился Осло, и с каждым шагом по широкому тротуару она влюблялась в него все сильнее. Она с улыбкой смотрела на невысокие, уютные на вид дома, на деревья со свежей листвой и думала, как здорово, наверное, здесь жить. Нужный магазин Мишель нашла с лёгкостью — на одном из невысоких аккуратных зданий виднелась строгая синяя вывеска «Kjell & company». Вернер толкнула дверь и оказалась в широком помещении, залитом белым светом. К нему тянулись ровные ряды стеллажей, где-то далеко играла ненавязчивая мелодия. Из уютного небольшого города Мишель словно попала в будущее. — Э-эй, есть тут кто? — крикнула она на английском в пустоту. Из лабиринта стеллажей вынырнула девушка в синей футболке с приколотым бейджем. — Здравствуйте! Я могу вам помочь? — она улыбнулась профессиональной белозубой улыбкой. Мишель достала из нагрудного кармана удостоверение и робко протянула ей. — Здравствуйте... — она бросила взгляд на бейдж. — Сигне. Я из полиции. Девушка удивлённо приподняла брови. — Что-то не так? — нервно спросила она. — Нет-нет, все хорошо. Мне нужно просмотреть записи с камер наблюдения. — Зачем? — Здесь предположительно был важный для следствия человек... Подозреваемый. Я должен проверить его алиби, — теряясь, путаясь в словах, промямлила Мишель. Сигне снова заулыбалась. — Хорошо. Я проведу вас к управляющему. — Спасибо. Вы м-мне очень помогли. — Пока не за что. Сигне провела её куда-то в подсобные помещения, такие же широкие и ярко освещенные, как и основной зал. Вернер торопливо шагала между бесконечных полок, штабелей из коробок и рулонов пузырчатой пленки, стараясь успеть за консультанткой, которая с лёгкостью лавировала в этом лабиринте. Наконец та вывела её к тяжёлой стальной двери и постучала. Ответа не последовало, и хрупкая Сигне со всей силы врезала по двери небольшим каблуком. По складу с рокотом прокатилось эхо, и по ту сторону двери раздался какой-то шорох. Ручка со скрипом повернулась, и в небольшой проем высунулось угрюмое и кислое лицо, заросшее неаккуратной щетиной. — Что тебе надо? Я работаю! Сигне фыркнула. — Работает он! Небось снова раскладываешь свои пасьянсы, да? Человек за дверью сморщился. — Не суть. Что надо-то? Сигне взяла робко стоящую за ней Мишель за руку и выставила её вперёд себя, предъявив сварливому собеседнику. — З-здравствуйте... — пробормотала Вернер, копаясь в кармане в поисках удостоверения. — Ну и что это за зелёная креветка? — хрипло осведомился кислый, совсем не собираясь открывать дверь. — Я из полиции! — обиженно пискнула Вернер, протягивая ему найденное удостоверение. — Мне нужно увидеть записи с камер наблюдения из зала! Угрюмый мужчина поскреб щетину со звуком трения щетки о наждачную бумагу и нехотя проскрипел: — Так бы сразу и сказали. Входите. Мишель проскользнула в небольшой захламленный кабинет и увидела множество экранов, на которых отображались части магазина электроники. — Ого... — присвистнула она. Небритый мужчина, вероятнее всего, здешний системный администратор, плюхнулся в продавленное кресло и включил компьютер. — Записи за какой день и время вас интересуют? — Двадцать второе апреля, время... — Мишель припомнила, что было в сделанном им скриншоте. — Где-то с шести до семи вечера. Сисадмин что-то проскрипел на норвежском, и его пальцы быстро забегали по клавиатуре. Вернер повернулась к Сигне, и она ободряюще оскалилась, продемонстрировав ей поднятые вверх большие пальцы. Мишель огляделась в поисках свободного места, чтобы присесть, но все вокруг было завалено какими-то проводами, упаковками из-под чипсов и пустыми банками. Неожиданно сисадмин щёлкнул пальцами. — Нашел! Ищите своего подозреваемого. Мишель склонилась к монитору и увидела бегающих по экрану человечков — запись явно была ускорена. Она всматривалась в фигуры, подходящие к кассе и рассматривающие стеллажи, выискивая знакомого. Запись все тянулась и тянулась, но Андерсен не появлялся, и Вернер почувствовала, как сжалось её сердце. Неужели Харри её обманул? Неужели он виновен? Но тут запись подошла к отметке 7:02, и на экране появился долговязый молодой человек в длинном светлом пальто. Он неловко выронил на прилавок небольшую пластиковую упаковку, вздрогнул из-за этого, быстро расплатился и убежал. — Вот он! — едва не выкрикнула Мишель. — Вот этот! — Время с семи часов двух минут до семи часов пяти минут, — констатировал системный администратор. — Прекрасно, — выдохнула Вернер. Алиби Андерсена постепенно складывалось. — Вы сможете переслать эту запись на нашу почту? — голос дрогнул от волнения. — Да, наверное. Только адрес нужен. — Да, секунду. Мишель вытащила блокнот и ручку из кармана, быстро написала электронный адрес, вырвала из блокнота лист и протянула собеседнику. — Большое вам спасибо за содействие. — Я пришлю запись целиком суток, не обессудьте. У себя там как-нибудь обрежете, — сварливо протянул сисадмин. — Спасибо. — А теперь кыш отсюда, Сигне. И вас попрошу, офицер. — Грубиян, — сморщила носик Сигне. — Конечно-конечно! Вернер шустро выскочила за дверь и придержала ее для консультантки. — Спасибо. Вы очень галантная, — заметила она. Мишель стушевалааь. — Вам спасибо, вы меня просто выручили, Сигне. — Да не за что, тут довольно скучно, если честно. Идём, я покажу, как найти выход. — Это чудесно, потому что я бы тут заблудилась без вас, — нервно хихикнула Вернер. Следующим пунктом назначения стал маленький уютный «Старбакс» на углу Бугстадвейен и Якоб Аалс гате. Мишель никогда особенно не любила кофе, а тем более кофе в каких-то пафосных сетевых закусочных, где он стоил как целый обед, но ей при этом всегда нравились кофейни, где чувствуешь себя как дома. Это место очень напоминало именно такую кофейню. Посетителей практически не было, и Мишель сразу направилась к стойке, за которой стояла бариста. — Кхм, простите. Вы мне не поможете? Бариста повернулась к нему. Это была пышная девушка с мягкими чертами лица и короткой стрижкой. Темные, неровно подстриженные волосы на кончиках переливались фиолетовым. Её руки были покрыты крупными, но изящными на вид татуировками, в ушах были небольшие тоннели. Яркий цветной макияж и темная помада довершали этот любопытный образ. При виде Мишель она улыбнулась, и на ее щеках появились аккуратные ямочки. — Чем могу помочь, солнце? — мягко, с лёгким акцентом протянула она. — Выбрали, что будете заказывать? — Э-э... Нет, простите, я не выбрала, — пробормотала Вернер. — Если хотите, могу помочь с выбором. Что бы вам хотелось? — участливо поинтересовалась она. Мишель вздохнула. — Увы, я здесь не за кофе, фрекен, я из полиции. Бариста на секунду задержала на ней недоуменный взгляд, но тут же подмигнула: — С каких пор в полицию берут работать таких милашек? Мишель что-то невнятно пискнула, чувствуя, как горят кончики ушей. — Что-то случилось? Это связано с Джоном Доу? — полюбопытствовала она, опираясь на стойку. Вернер дернулась. Откуда она знает о Джоне Доу? Но тут же отругал себя за глупость — об этом ведь наверняка уже давно трубят все норвежские газеты. — И да, и нет. Конкретно здесь ничего не произошло, но я выясняю алиби одного человека, и мне нужны записи с камер... — Какого человека? — перебила его любопытная бариста. — Ох, ну. Это было двадцать второго апреля... Не уверена, что вы помните точное время... — Двадцать второе... — девушка задумчиво запустила пятерню в короткие волосы и взъерошила их. — У меня была смена. Я рисую и хорошо помню лица. У вас есть его фото? Мишель снова себя отругала. Ну и где она найдет фотографию Харри? Конечно, не стоит отчаиваться, ведь есть запись с камер... Но Вернер все равно прикусила губу, чтобы не взвыть от досады. — Хм... Надо полагать, фото нет, — вздохнула бариста. — А записи с камер? — Понимаете, тут проблема, — виновато улыбнулась девушка, — у нас камера не делает запись. Только трансляция. Мишель показалось, что она сейчас провалится сквозь землю. Господи, ну как можно быть такой безмозглой? Она съёжилась, наклонив голову. Она только что потеряла кусочек мозаики. И что же тогда? Харри обвинят? Лиза в ней разочаруется? Что? — Вы что-то совсем расклеились, офицер, — промурлыкала бариста. — Знаете, что? Я сделаю для вас капучино за счёт заведения. Мишель только шмыгнула носом в ответ. Какая же ты дура! Где-то на периферии стильная бариста начала свои нехитрые, но все равно сложные для непосвящённого манипуляции. — А всё-таки, может, попробуете его описать? — не поворачиваясь, предложила она. — Описать... — Вернер вздохнула без особой надежды. — Ну, он долговязый. Блондин. Глаза голубые, Господи, я описываю вам самого что ни на есть норвежца! Ну, пальто серое. Лет двадцать на вид. В глаза не смотрит, небольшой шрам на щеке, в наушниках все время, стрижка... — Узнала! — воскликнула бариста, резко поворачиваясь к нему. Сердце кольнуло — неужели не все потеряно? — Серьезно? — не веря своей удаче, переспросила Мишель. — Ну конечно. Это Харри Андерсен, я подписана на него в твиттере и видела там его фотографии. Так что была очень удивлена, когда он пришел именно сюда, — с улыбкой затараторила она. — А во сколько примерно он приходил? Девушка задумалась, снова вернувшись к таинству обещанного Вернер капучино. — Где-то в половине восьмого, наверное. Я заканчиваю работать в восемь, так что он пришел незадолго до моего ухода. Долго волновался, выбирая чай. А когда я с ним поздоровалась и сказала, что узнала, так вообще покраснел. Он такой милашка! Она поставила перед Мишель стаканчик. — Ваш капучино, офицер! — Господи, правда, не стоило! — пробормотала Миша, смущённо улыбаясь. — Вы и так мне очень помогли. — А хороший кофе поможет ещё сильнее, — бархатным, приятным голосом засмеялась бариста и вдруг посерьёзнела. — Слушайте, а Андерсен и правда натворил что-то страшное? Мишель вздохнула. — Я сейчас как раз это выясняю. — Удачи в вершении правосудия. А сейчас настоятельно рекомендую попробовать. Вернер опустила взгляд на стаканчик с кофе и увидела на светлой сливочной пенке рисунок — аккуратный лист какого-то дерева, кажется, яблони. — А почему листочек? — завороженно спросила она. — У вас на плече уже давно лежит. Вернер повернула голову и заметила, что к бежевой ветровке действительно пристал маленький листик. — Ой, — она сняла находку с куртки. — А очень похоже. — Я знаю. Кофе был сладким, с лёгким ванильным ароматом, и Мишель невольно заулыбалась, попробовав его. — Спасибо большое. Вы очень меня выручили. — Не за что, офицер Листочек. Обязательно приходите ещё. Третьим местом, которое посетила Мишель, стал продуктовый магазин «Киви» на улице со странным названием Соргенфри гата, «Улица без печалей». Улица действительно оказалась очень симпатичной, записи с камер наблюдения Вернер показали без происшествий, и вскоре он выяснил, что Андерсен действительно побывал и там в без десяти восемь вечера. Мишель это успокоило — Харри никак не смог бы при таком раскладе пересечь полгорода, чтобы встретиться с Даниелем по адресу, указанному Джоном Доу в переписке. Вернер, воодушевленно мурлыча под нос незатейливый мотивчик, брела по весеннему Осло, снова прокручивая в голове все события за день. Все складывалось просто замечательно, у Харри явно было алиби на двадцать второе. Мишель радостно подпрыгнула на ходу, как ребенок. Нужно обязательно сообщить Лизе! Она справилась с этой задачей!

***

Лиза повернула ключ в замке и вошла в пустую светлую квартиру. Замерла на пороге, оглядываясь. Жилище Андерсена встретило ее своей аскетичной строгостью и отчего-то невероятно заброшенным видом. Она довольно быстро получила ордер на обыск от Маттиаса Ленца и заверила его у Вигго, который благосклонно отнёсся к идее повторной проверки. Иварссон посоветовал внимательно все осмотреть повторно, так как сомневался в компетенции Германна. Майская сняла туфли на плоском каблуке и шагнула в гостиную, отделенную от кухни каким-то подобием барной стойки. Осмотреть нужно было всё, от бледного пушистого ковра на полу до комнатных растений на подоконнике. Как они там? Она первым делом пересекла гостиную и подскочила к окну, на котором стояли маленькие горшки. Как она и предполагала, тоненькие стебельки сморщились, а листики завяли. Майская с грустным вздохом отвернулась от растеньиц и направилась на кухню. Первым делом шкафчики. Полупустые, все на своих местах, чуть ли не в алфавитном порядке. В шкафчиках ничего, кроме специй, круп и пары кружек. Затем — ванная. Небольшой шкафчик, на котором висит зеркало. Ящики под раковиной. Стиральная машина. Полки на стене. Пушистые полотенца. У них есть переписка Андерсена с Джоном Доу. Слишком круто, чтобы быть правдой, с большой вероятностью сфабриковано. В этом телефоне — главная проблема. Кто открывал слот? Здесь тоже пусто. Следующее — гостиная. Диван, подоконники, тумбочка, приставка. В-третьих, у них есть телефон Даниеля, который, как считает следствие, украден с места преступления. Но зачем? И здесь ничего интересного. Покончив с гостиной, Лиза замерла перед дверью в спальню. Несмотря на официальный обыск, ей было тревожно входить в комнату Андерсена, которой он явно очень дорожил, и рыться в его вещах. Но ничего не поделаешь. — Прости меня, Харри, — прошептала она и толкнула дверь. В спальне было темно. Ни лучика света. Лиза пошарила ладонью по стене, нашла выключатель, но ничего не произошло. Она вздохнула и включила фонарик на телефоне. В кромешной темноте проступили контуры окна, закрытого плотными жалюзи, и Лиза, осторожно ступая по небольшой спальне, добралась до окна и раздвинула шторы. В спальню хлынул яркий свет, и она даже невольно сощурилась. Итак, нужно продолжать двигаться. Стол, ящики стола, полки над ним, ноутбук, кровать... Алиби на двадцать второе апреля. Харри точно невиновен. Более того, недавно Лизе звонил Клаус, чтобы сообщить радостную новость: шерсть на одежде Финне и шерсть пальто Андерсена — это разные материалы. Структура найденных волокон менее плотная, потому что это чистая шерсть. Образец с одежды Харри явно прочнее, и там, скорее всего, были ещё хлопок и полиэстер. Черт, неужели здесь тоже пусто? Майская опустилась на корточки, заглядывая под стол. Пустота и равномерный слой пыли на полу. Она уже собралась выпрямиться, когда заметила, что под столом, спрятавшись в переплетениях проводов, что-то блеснуло. Лиза протянула руку и вытащила маленький предмет, слишком резко вскочила и стукнулась головой о столешницу. Ойкнула, потирая затылок, и уже осторожнее из-под нее выбралась. Полицейская села на пол, разглядывая находку. На ладони, затянутой в перчатку, лежала маленькая металлическая скрепка с вытянутой вверх частью проволоки. Майская несколько секунд смотрела на нее, что-то обдумывая и пытаясь осознать, насколько ценная эта находка. И вдруг девушка выкрикнула, едва не выронив от радости скрепку: — Да! Попался, сволочь! Она вскочила на ноги, едва не закружившись в танце. Попался, попался! Джон Доу, мы схватили тебя за хвост! Полицейская была на седьмом небе от счастья — Германн это обязательно увидит, ему понравится... Она сама себя затормозила. Стой, стой. Ещё нельзя так загадывать, вдруг это вообще не зацепка? Лиза склонилась над столом, на котором лежала начатая коробочка скрепок. Полицейская вытащила одну, сравнила со своей находкой, и сердце ее пропустило удар. Вот оно. В коробочке были другие скрепки. Они были явно меньше и из более светлого металла, чем эта. Значит ли этот факт то, что слот телефона вскрывали этой скрепкой? Необходимо проверить. Но пока все сходится, все больше и больше фактов говорят о подставе. Во-первых, во-вторых, в-третьих... Постепенные шаги, этапы, которые выстраивал Джон Доу, теперь так же поэтапно раскрывались перед ней, складываясь в картину. И Андерсен в этой картине не подельник психопата. Он ложная мишень, которую Джон Доу ловко подставил, чтобы увести от себя подозрение. Но кто же ты, Джон? — Кто же ты, Джон? — повторила Лиза, доставая герметичный пакет и убирая туда скрепку. После этого она вытащила телефон и дрожащими руками набрала нужный номер. — Миша? Да, это я. Я нашла кое-что очень важное, скоро буду в полицейском управлении. Свяжись с остальными из группы, кто сегодня не занят — нам необходимо поговорить. Всем. Да. Спасибо. До связи. Она убрала мобильник, снова осмотрела комнату Андерсена и задернула шторы обратно. Вот так. Подумав, вернулась на кухню и полила из стакана зачахшие растения — вдруг случится чудо, и они оживут? Девушка вышла из квартиры Харри с хорошим предчувствием — скоро мальчишка сможет сюда вернуться, а чуть позже она лично арестует Джона Доу. И Германн наконец одумается. И больше не будет пустоты. Больше не будет никакой пустоты.

13.05.2019

Германн чувствовал себя так, словно на него вылили ушат ледяной воды ранним утром — неожиданно, холодно, ошеломляюще, неприятно, и он всеми силами пытался не признавать, что проснулся, лелея надежду досмотреть сон. Быстро бегущая картинка за окном поезда распадалась на фрагменты и пятнышки. Холодно, ошеломляюще, неприятно. Собрание сегодняшним утром. Клаус, Лиза, Мишель, Германн. Каждый рассказал о том, что удалось узнать за эти несколько дней работы поодиночке. Все утверждали, что Германн зря накричал на Андерсена, ведь тот невиновен. Германн накричал на членов своей группы и панически-неуверенно выпалил, что это всё бред и такого быть не может, что они ещё не всё проверили; Клаус заметил, что Александру просто тяжело признать правду и свои ошибки, на что Германн рявкнул, что поедет в Лиллехаммер проверять камеры на вокзале. Лиза посмотрела на него с таким укором, что инспектор выскочил из кабинета с удивительной прытью, покинул управление неожиданно быстро, добрался до вокзала с необычайной скоростью и сел на ближайший по времени поезд. Он был бы счастлив узнать, что тот, в ком он нашёл знакомые черты, не предавал светлую память ушедшего навсегда старого друга. Он так боялся узнать, что в очередной раз проявил ненужную жестокость. Так боялся узнать, что снова всё потерял. Бесцветный женский голос по-норвежски сообщил что-то про Лиллехаммер. Через несколько минут поезд начал плавно тормозить, и картинка за окном вновь слилась в единый пейзаж, а ещё через несколько минут остановился на станции. Германн вышел из вагона. Почти три недели назад они с Лизой сходили здесь в первый раз, когда только-только приехали в Норвегию. В Лиллехаммере стало немного теплее, снег частично превратился в талую воду, а среди людей было больше улыбчивых. Вокзал состоял из двух небольших зданий — одно старое, кирпично-красного цвета, второе поновее, стеклянное. Германн потратил достаточно времени на то, чтобы найти комнатку, в которой велось наблюдение с камер — заглядывал в дверные щели, стучал, бегал по коридорам, ловил на себе косые взгляды. Он не очень хорошо понимал надписи на табличках, так что ориентировался наугад и далеко не сразу нашёл маленькое помещение, где сутулый сотрудник в форме сидел перед несколькими мониторами, пил кофе при тусклом свете и изредка щёлкал мышкой. — Здравствуйте, — начал Александр по-английски, — прошу прощения, я из полиции. — М? — тут же обернулся сотрудник. У него было небритое овальное лицо, на котором очень странно смотрелись маленькие зелёные глаза и тонкий нос со смотревшим вниз кончиком. Германн показал ему удостоверение. Наблюдатель почесал тёмную макушку и осторожно спросил (у него прорезался довольно сильный акцент, когда он заговорил на английском): — Из Германии? Что случилось? Я могу чем-то помочь?.. — Может, помните, в конце апреля гремело дело... У вас тут в городе политика прикончили, — хмыкнул Александр. — А-а, помню, да. Неприятная история... Точно, было такое, — припомнил сотрудник. — Как вас зовут? — Уле. Уле Викен. — Инспектор Германн, — Александр пожал Викену руку. Тот с некоторым удивлением смотрел на травмы полицейского, но тактично молчал. — В общем, Уле, мне нужна ваша помощь. У вас сохранились записи с камер за двадцать третье апреля? — Э-э-э... Должны были, они хранятся месяц... Сейчас посмотрю, подождите, — Уле свернул одно из окошек на экране стационарного компьютера и полез в старые файлы. — Двадцать третье, да?.. Какая камера вам нужна? — Та, с которой видно, кто сходит с поезда из Осло. — О как... Давайте тогда вот эту, вторую, — Викен щёлкнул на одну из надписей, и высветилось видео. — Запись ускорена, можете подождать до нужного вам момента... — А можно промотать? — нетерпеливо перебил его Германн. — Мне нужно часов, эм, с семи-восьми утра, думаю. — Самый ранний поезд из Осло приходит в восемь сорок. — Отлично, давайте тогда начиная с восьми десяти, чтобы точно ничего не пропустить. Наблюдатель осторожно передвинул ползунок. Замершие фигурки на экране забегали по платформе, освещение начало меняться, цифры, обозначающие время — увеличиваться. Постепенно людей становилось больше, и Александр с замиранием сердца ждал, пока цифры дойдут до 08:40. Вот на станцию приехал поезд... — Стоп. Давайте теперь посекундно смотреть. Викен замедлил видео и включил его снова, постоянно ставя на паузу. Клик. Ничего. Клик. Ничего. Клик. Клик. Клик. Как Германн ни старался, среди пассажиров он не смог заметить никого, даже близко похожего на Андерсена. Он хорошо помнил, во что консультант был одет в тот день, как выглядел — и на станции такого человека не было. Поезд уехал. Чёрт. — Может, другую камеру? — Ладно, сейчас, инспектор... Уле открыл другую запись. Сразу перемотал на 08:40, замедлил, включил. Клик. Ничего. Клик. Ничего. Клик. Клик. Клик. Поезд уехал. — Вы уверены, что человек, которого вы ищете, был в тот день в Лиллехаммере? — с сомнением спросил наблюдатель. — Совершенно точно был, — прошипел Германн. — Может, он приехал позже? — Во сколько прибывают следующие поезда после этого? — 09:37 и 10:06. — Шнайдера забрали примерно в 10:34. До этого времени ещё что-то есть? — Нет. — Значит, в таком случае он должен был приехать одним из этих двух, — упрямо произнёс Александр. — Включите на предыдущей камере 09:37. Уле послушно открыл первое видео и промотал немного вперёд. Новый поезд, новые люди. Клик. Ничего. Клик. Ничего. Клик. Клик. Клик. Ситуация с поездом, прибывающим в 10:06, оказалась полностью идентичной. Андерсен точно не приезжал в Лиллехаммер до смерти Шнайдера. Значит, он непричастен, и улики сфабрикованные. Значит, Германн ошибся. Значит, он... Навредил невиновному? Снова всё разрушил? Господи. Александр сделал шаг назад. Голова закружилась, шестерёнки натужно заскрипели, запуская механизм воспоминаний. — Твою же... мать.... — Инспектор, вы в порядке? — позвал Александра Уле. — Что-то ещё нужно? — Во сколько отправляется ближайший поезд Осло-Лиллехаммер после десяти тридцати?.. — выдавил Германн. — Одиннадцать тридцать четыре. — И прибывает он?.. — В тринадцать сорок. — Включите запись на этом моменте, пожалуйста... Александр поспешно подскочил к Викену и вперился взглядом единственного глаза в монитор. Клик. Ничего. Клик. Ничего. Клик... — Стоп. Во времени застыла белобрысая фигурка в пальто. — Вот он. Сходит с поезда. — Этот, блондинистый?.. Ага, вижу. Он у вас подозреваемый, да? — с любопытством спросил Уле. — Теперь... нет. Теперь нет. Спасибо большое, вы очень помогли следствию. До свидания. — До свидания, инспектор. Удачи вам! — улыбнулся Викен Германну на прощание, пока тот выходил из помещения. Дрожащими руками Александр набрал номер, приближаясь к билетной кассе. — Алло? — Клаус? Андерсен непричастен. — Да? — спокойно донеслось из трубки. — Я так и знал. Ты зря злился. — Понимаешь, я... Я... Это я его предал... Это я всё сломал... Медленно по щеке — горячий след. Жжёт кожу, падает вниз. Ещё один. Капля за каплей. Больно и тяжело. — Я... — Ты плачешь? — Что я наделал, Клаус? Что ты наделал, Александр? Что ты наделал, ты наделал, Джон? Что?