Мёртвый дьявол маковых морей

10.02.2019

— Я ненавижу его, Джон. Даниель тряхнул светлой челкой и покосился на Джона Доу, который сидел рядом. Глаза его, большие, серые глаза за стеклами круглых очков, смотрели отчужденно, бесстрастно. Только что у мальчишки по неизвестной причине произошел срыв, и Джон Доу был больше, чем уверен, что произошло это по вине Шнайдера. Сейчас же Даниель снова выглядел спокойным и отчужденным, только руки, измазанные в акриловой краске, мелко подрагивали. В тени Олафа Даниель всегда казался маленьким, молчаливый и спокойный преемник, «очень больной», как о нем однажды писали в газетах, однако Джон Доу видел в нем по меньшей мере нового мессию. Мальчишка не выглядел испуганным, он был исполнен презрения и ненависти к Шнайдеру, и, о, Джон Доу мог его понять. Как мечтал он раскрошить в острые фарфоровые осколки позвоночник лощёного политика, зная, на какую подлость, на какую гнусность тот готов пойти, как сильно он может навредить даже этому поистине уникальному человеку. Твои руки, Джон, способны на многое. И сейчас он ими хотел с особой нежностью, припасённой отнюдь не для будущих жертв, погладить по голове Даниеля Шнайдера, ведь он мудрый, но все ещё совершенно беззащитный — а затем уничтожить того, кто заставил его сорваться. — За что? — попытка сделать интонации ровнее. — Как будто ты, Джон, не знаешь. Даниель никогда не называл его настоящим именем, только Джон Доу, словно понял его замысел, видел суть вещей. — Он вечно давит на меня и брата. С Пером-Эриком обходится как с животным. Вечно прикасается, говорит без конца... — Даниель поправил очки. — Понимает, что слабый, и боится нас всех. Джон Доу вопросительно поднял бровь. — Боится? Даниель отвернулся, потеряв интерес к разговору, и потянулся к книжным полкам, заваленным альбомами для рисования и чистыми небольшими холстами. Он сдернул с полки начатый блокнот, вытащил из-за уха карандаш и начал невозмутимо что-то чирикать. Только через десять минут молчания Даниель продолжил, обращаясь явно не к Джону Доу: — Боже, он такой беспомощный, мой отец... Дело не в слепоте, он слеп душой, слаб изнутри. Он боится меня, боится, что я и брат сделают ему больно, поэтому окружил себя своими ростками... Джон Доу склонился к Даниелю, силясь расслышать его тихое бормотание, которое заглушал скрип карандаша по бумаге. Даниель, однако, снова замолчал, и, если бы не порхающая над листом рука, выглядел бы как каменное изваяние. Святой, блаженный, или создание древнего бога, одного из тех, которым приносили жертвы далекие предки Джона Доу? Светловолосое угрюмое создание, видящее суть вещей, при взгляде на него сердце Джона Доу, бьющееся, как раненая птица, пронзало неясной болью, словно тонкой холодной иглой, и Джон чувствовал эту боль, хотел вытащить, вырвать её из своей груди, убрать подальше, передать кому-то это тяжёлое бремя. Словно смотришь на белый снег в солнечный день. В этом мальчишке было столько внутренней силы, что её хватило бы на целый штат уставших, поломанных сотрудников. — Недавно я просто толкнул отца, и тот испугался, вертел головой и спрашивал, кто здесь. А я не ответил, — голос даниеля задрожал от какого-то жуткого восторга. — За то, что он делал со мной... Я просто смотрел. Джон! Доу вздрогнул — он не ожидал, что пророк обратится к нему. — Да? — Я ненавижу его детей, его ростки... И я росток, и брат, и ты, Джон. Ненавижу. Защитники этой беспомощной дряни, — выплюнул Даниель. — Кажутся свободными, а скованы цепями, а есть те, у кого цепи ещё прочнее, да, те спят в маках, у тех глаза будто из стекла. Ты видишь свои цепи, Джон? Доу не нашелся, что ответить. Он покачал головой и неожиданно для себя прикоснулся губами к висящему на шее простому кресту — защитить себя от наваждения. Даниель развернулся к нему и ткнул пальцем в рисунок. — Наше спасение, настоящее спасение — свободный человек, да, да, тот, у кого нет цепей, нет корней, которые держат на земле... Он очистит мир, огнем, выжжет горячим дыханием. Я хотел бы быть им, но я тот же раб цепей, что и ты. Джон Доу потёр виски. Он не понимал, о чем говорит Даниель, но постарался запомнить каждое слово. С неаккуратного скетча на него взирал человек с заревом над головой — тоненькая фигурка, от которой исходил потусторонний свет. Тонкая и пугающая, и перед ней стояли на коленях знакомые и незнакомые Джону фигуры — он содрогнулся, заметив себя, и снова потянулся к кресту. — Я убью его, Джон, — буднично произнес Даниель. — Кого? — Отца, конечно. Вот так новость. Джон только обречённо вздохнул. Он долго обдумывал такой вариант, но боялся, что не смог бы... Пугающая мысль неожиданно закралась ему в голову, и он дернулся от того, как резво пробежали мурашки по позвоночнику. Он сам не смог бы, но с помощью доверенного лица... — Ты правда хочешь его смерти, Даниель? — мягко, почти вкрадчиво произнёс Доу. — Конечно. Я собираюсь убить его весной, — спокойно ответил Даниель, и пламя самой преисподней отразилось в его глазах. Да, он была способен на это сейчас, и Джон это знал. Доу осторожно дотронулся до его рукава, не касаясь самой руки. — Тогда я тебе помогу. — Спасибо, Джон. Ты самый лучший из его детей. Разве что кроме меня. Он умрет этой весной, мы должны успеть до прихода свободного человека.

***

Андерсен оказался невиновен. Германн даже не знал, что в этой ситуации его коробило и задевало больше: то, что он не смог довериться, или то, что он совершил нечто непоправимое, то, чего всегда боялся и что ненавидел. Преступники чаще всего убивают совершенно невинных людей или ломают им жизнь так, что потом обратно не склеишь. Германн знал это по себе, и осознание того, что он сделал с пускай временами невыносимым, но действительно непричастным консультантом, нанесло ему очень серьёзный удар. — В общем, Харри, ты свободен, — извиняющимся тоном произнёс Маркус, услужливо открывая дверь камеры. Выплывший из-за двери Андерсен выглядел бледным и измученным, словно призрак давно убитого наследного принца, бродящего по заброшенному замку. Под прозрачными глазами залегли глубокие свинцово-фиолетовые тени, словно студент несколько суток подряд не спал. Инспектор стоял чуть поодаль, прислонившись к стене и демонстративно скрестив руки на груди в закрытом, защитном жесте, будто говоря, мол, я здесь ни при чём, это вообще не моё дело. — Прости, что мы так... Сам понимаешь, подозрения... — продолжал бормортать Гретте, который будто бы вымаливал у Андерсена прощение или пощаду. Андерсен в ответ только вяло взмахнул рукой, намекая на то, что всё нормально. Один горящий уголёк замарал, обжёг, расплавил два стеклянных осколка. Харри всё ещё не выдерживал и нескольких секунд зрительного контакта, и Германна это мучило — всё самое сокровенное он мог бы высказать в одном только взгляде единственного глаза, все «прости», все «был неправ» с лёгкостью уместились бы туда. Однако момент был упущен, и пришлось подбирать слова. — А, слушай! — почти наигранно спохватился Маркус. — Инспектор хотел тебе кое-что сказать... Да, я понимаю, что... Эм... Гретте окончательно стушевался, чувствуя, как Александр взглядом прожигает ему спину, промямлил что-то вроде «сами разберётесь» и поспешно покинул помещение. Андерсен замер — видимо, он тоже собирался уходить, но слова Маркуса его затормозили. Инспектор тут же вспылил: — Чего стоишь? Катись давай! Очень не хотелось признавать поражение. Вонзать себе в сердце тысячи ножей каждым бесконечно повторяющимся «прости». Перед всеми не извинишься. Перед некоторыми вообще уже не загладишь вины. Чёртов консультант вообще не заслужил извинений, ведь мешал полици и чуть не убился... Верно же? Ссадина на левой руке, недавно оставленная самим Александром, болезненно заныла. — Вы же хотели мне что-то сказать, — невозмутимо качнул головой студент. — Ты... Не предатель, вот. Андерсен пожал плечами и пошёл к выходу. Как это сделать, пока не поздно? — И ещё! — М? — Прости... Прости меня. Я... Я поступал неправильно. Прости. Жжётся где-то внутри. Неужели ты решился на это? — Зачем ты только строишь из себя не пойми что, ну?.. В общем, прости, окей? Андерсен, застывший оловянный солдатик у двери, сначала не ответил. И вдруг стеклянные осколки зазвенели. — Окей. Хорошего дня, инспектор. Кивнул — и пропал. Вот же... Из-за того, что пришлось проявить вежливость после недавней вспышки ярости, саднили самые глубокие и древние душевные раны, однако в каком-то смысле стало даже немножко легче. Это, конечно же, не отменяло того факта, что Германна теперь, похоже, ненавидели абсолютно все, кто причастен к расследованию. Маркус, Вигго, Мишель... Лиза. Чёртовы импульсивность, злость и параноидальное состояние с поспешными выводами опять играли против него, но побороть это оказалось не так-то просто. И как теперь извиняться перед остальными?.. Андерсен всё ещё пугал Александра, одновременно привлекая своей странностью. Что-то было не так с этим мальчишкой, Германн мог почувствовать его внутренних демонов, но не понимал, что те хотят. Ниточки снова начали плавно затягиваться вокруг горла, и полицейский понял, что ему нужно поскорее избавиться от страхов, навязанных прошлым. Страх ослепляет, мешает видеть, когда смотришь на кого-то. Германн хотел видеть Андерсена Понять, какую роль студент играет в этом спектакле, понять, что на самом деле стоит за этим образом всезнающего человека, проникающего во все щели. Для этого требовалось прежде всего разобраться во всём остальном. Дело Джона Доу по-прежнему оставляло полицейским больше вопросов, чем ответов. Зачем было пытаться подставить Харри, если обман раскрылся так легко? Как были выбраны жертвы для манифеста преступника? Можно ли считать слова про правосудие лишь показухой, и что в таком случае стоит за ними на самом деле? Как вычислить преступника при недостатке улик, зная, что у него совершенно точно есть связи в полиции? Больше всего проблем было со смертью немца Олафа Шнайдера. О грехах Финне Джон Доу высказался довольно подробно, причины взрыва на ГЭС также были им объяснены, но что же тогда было не так с этим политиком? Стоило ещё раз проверить имеющуюся информацию насчёт него. Шнайдеру во время расследования было уделено преступно мало времени, и это необходимо было наверстать. Практически всё четырнадцатое мая Германн потратил на изучение статей про этого человека, но вычитал там, как ни странно, немного. Шнайдер был искусным дипломатом — он представлял интересы Германии в Норвегии, политиком, богатым и успешным бизнесменом. Хвалебные тексты, парочка серьёзных публикаций и несколько любовных скандалов... Этого явно не хватало. Нужно было более подробное изучение с задействованием всех возможных сил и источников... Александр знал, к кому с этим можно обратиться. Было ли у него желание обращаться — уже другой вопрос. — Алло, Андерсен? — Инспектор? — обеспокоенный высокий голосок на том конце трубки. — Откуда у вас мой номер?.. — Гретте дал. Не суть. Короче, дело такое... Помощь твоя нужна, — неохотно проворчал Германн. — Помощь? — удивился Харри. — Ну... Чёрт. В расследовании. — Э-э... Что именно требуется? Германну очень не хотелось именно после такого серьёзного конфликта просить помощи у консультанта, чьи методы пугали и вызывали непонимание у инспектора ещё меньше месяца назад. Но был ли у него выход, если остальные с ним не слишком-то готовы говорить? — Можешь покопать под Шнайдера? Мне нужна информация. Для дела. — Эм... — Андерсен явно смутился, и повисла неловкая пауза. Конечно, ещё бы он согласился после всего, что произошло... — Ладно, не хочешь — не надо, никакой обязаловки, ты же гражданский. Лезть не буду, — обречённо и досадливо сказал Александр. — Инспектор, я готов помочь. Это же важно для следствия? Германн опешил. Этот мальчишка совсем не помнит зла? — Д-да, важно. Ты поищи, сегодня обсудим... Куда ты подевался-то? — Я дома, — в голосе Андерсена снова появилась прежняя невозмутимость, словно он уже оправился от шока. — Привожу... Себя в порядок. — Чёрт. — Я могу приехать в управление вечером... Если вам действительно нужно со мной поговорить. Удача. Если консультант поможет со Шнайдером, возможно, всё сдвинется с мёртвой точки. Германн в каком-то смысле был даже рад тому, что выпал шанс поговорить с Андерсеном — таким образом можно было бы попытаться хотя бы немного загладить свою вину... — И ты не думай, что ты меня перестал бесить, — поспешил ворчливо уточнить Александр, — но приходится просить тебя. Задействуй своих... Кто там у тебя, не знаю. Всё, пока, до вечера... Германн повесил трубку, не дождавшись ответа студента. Теперь нужно ждать. Ждать возвращения студента, ждать, пока немного угомонятся демоны ярости и страха, пока безжалостная совесть не перестанет проедать сердце. До вечера, Харри.

***

«Почему-то все забыли о Пере-Эрике, а тем временем скоро огласят завещание. Оба брата до сих пор не объявились, и мне кажется, что это неспроста. Думай, что это значит.» — прислал сообщение Клаус Беккер. Германн оторвал взгляд от мобильника и перевёл его на Андерсена, сидящего напротив. Пёстрая, дробная палитра закатных лучей, которые проходили сквозь окно кафетерия, ярко и гладко ложилась на смертельно бледное лицо консультанта. Голубые стёклышки на свету приобрели розовато-лавандовый оттенок. — Я поискал, как вы и просили, — произнёс Харри, подвинув к Александру какую-то картонную коробку. Германн удивлённо посмотрел на неё — внутри лежало уже знакомое ему круглое печенье. — Так это ты делал?! — Д-да. Оно с корицей... — Андерсен немного съёжился. — Охренеть... Что-то неприятно кольнуло в сердце. Значит, он с тобой так, а ты с ним эдак? — Оно очень вкусное. Просто чтобы ты знал. Студент как будто просиял, и по его аккуратной кукольной маске пошли трещины в виде лучезарной улыбки. Он тут же приосанился, взъерошил ладонью короткие светлые волосы, принял самоуверенный вид и заговорил: — Олаф Шнайдер — довольно опытный дипломат и политик... — Я знаю. — Он владел огромным состоянием, имел недвижимость в Лиллехаммере и был владельцем нескольких крупных фармакологических компаний в Норвегии и Германии. Александр присвистнул и осторожно потянулся к печенью, отодвинув в сторону стаканчик с мерзким местным кофе. — Ничего себе... — Известно, что он был способен оказывать огромное влияние на разных людей, имевших отношение к власти и управлению, — продолжал Андерсен, — и у него был невероятно широкий круг знакомств. Он устраивал мероприятия, где собирался так называемый «высший свет», и общался исключительно с теми, с кем это было выгодно. Запах корицы немного отвлекал и дурманил, а за окном виднелись красновато-рыжие волны Осло-фьорда. Как будто в далёком детстве. — Выходит, этот Шнайдер не так прост? — Именно так, инспектор. Харри говорил ровно, безо всяких эмоций, и в нём всё ещё чётко прослеживалась та самая надменность, игра в вундеркинда, которая так разозлила Германна ещё в конце апреля. Однако Андерсен действительно постарался на славу, и, учитывая то, что обвинения в его адрес оказались ложными, такое поведение можно было простить. Но только один раз. — Пользуясь своим положением, Олаф Шнайдер не раз очаровывал своих приближённых и соблазнял их скуки ради. С этим было связано очень много скандальных историй, — вещал консультант с монотонностью, достойной диктора на радио. — А так же мог применять насилие по отношению к своим приемным сыновьям. И это попадало в СМИ. — Например? — Например, есть основания полагать, что он неоднократно избивал младшего сына, Пера-Эрика. Андерсен включил свой мобильник, полез в галерею и продемонстрировал Германну сфотографированную страницу газеты. На ней красовалась большая фотография: Шнайдер, улыбающийся скверной, широкой улыбкой, сжимал руку Пера-Эрика, на которой виднелись синяки. Александр вспомнил сообщение Клауса. «Думай, что это значит». — Ты уверен?.. — Это не единственный такой снимок. А так же Пер-Эрик заявлял о насилии... Но только на закрытом аккаунте в своем Твиттере. — Как ты попал на его закрытый аккаунт? Андерсен осторожно улыбнулся. — Мы давно уже взаимно читаем друг друга. Однако... Несколько месяцев назад Пер-Эрик перестал писать что-либо в Твиттер. М-м... Не суть, — отмахнулся студент. — Как мне кажется, у Пера-Эрика могут быть свои счёты со Шнайдером. Германн слишком резко надкусил печенье и поперхнулся. — Кх-х-х... Даниель не главный... — выдавил Александр, пытаясь откашляться. — Он... Он не смог бы... Светлые, почти незаметные брови Андерсена удивлённо поползли вверх. — Почему вы так считаете? — К-х-х... Кхе... Клаус говорил, что он шизофреник — очень трудно в таком состоянии строить планы... — А как же бред величия? — возразил Андерсен. — Вполне возможно, но он всё равно не производит впечатление лидера. Тихий, домашний художник. А вот Пер-Эрик мог быть и главным зачинщиком этого безумия! Несколько секунд он обдумывал сказанное Германном, а потом его лицо вдруг просияло: — Я понял! А брата он использовал для убийства Олафа. — Именно так, — кивнул Александр. — Молодец, — протянул он то ли иронично, то ли уважительно. Андерсен довольно улыбнулся. — Но куда тогда оба делись? Германн взял ещё одно печенье, покрутил в пальцах и надкусил, жмурясь от удовольствия. — Хороший вопрос. — Какая вероятность, что он главный? Александр дёрнул плечом. — Ещё один неплохой вопрос, который нам нужно решить. У кого из них в первую очередь мог быть зуб на Финне? — У сыновей, Хенрик их покрывал. Германн заметил, что студент скривился, произнося имя адвоката, и начал тереть тонкую полоску на щеке. — Хм, а Шнайдера кто-то из них убил из-за его жестокости? — Если бы это действительно было так, Джон Доу отметил бы это в своём манифесте, ему нет нужды это скрывать! Причина явно в другом, возможно, в чем-то большем, — начал распаляться Германн, — и нам нужно узнать, что это, и почему преступник скрыл это от всех! — Может, со Шнайдером этот наш Джон Доу общался часто, как сын или дворецкий... И что-то еще знал, что не знаем мы? — Вполне может быть. Нам предстоит это выяснить... Это наверняка очень важно, чёрт... Харри медленно кивнул. Он словно ожидал какого-то еще действия, какого-то слова, и Германн подсознательно чувствовал, что должен был ему чем-то отплатить за всё. — Эй. Слушай... Александр запустил руку в карман, вытащил чёрную зажигалку и бросил её на стол перед консультантом. — Теперь твоё. Можешь не благодарить. — Хорошо. Рад работать с вами, инспектор. Постараюсь поискать что-то еще по теме. До свидания. — Угу. Давай, вали, мелочь... Андерсен встал со стула и почти бесшумными шагами двинулся к выходу из кафетерия. Германну предстояло ещё очень много работы — над делом Джона Доу и над самим собой.

***

Аарон Грев чувствовал себя довольно неплохо. На днях он наконец договорился о том, что должно было наконец принести ему удовлетворение и покой — о мести. Предвкушение этой самой мести оказалось ощущением весьма приятным, так что бывший секретарь Хенрика Финне с нетерпением ждал момента её осуществления. А пока что Грев налил себе тёплого чаю, завернулся в шерстяной плед и сел смотреть свой любимый телеканал, где шло интервью с обожаемой им актрисой Хильдур Кнутсен — потрясающей женщиной с прекрасной внешностью и огромным талантом, которая по совместительству была ещё и певицей и выпустила уже несколько популярных альбомов. Старый телевизор работал с помехами, но его тихое потрескивание очень хорошо перекликалось с шелестом ветра, тщетно пытавшегося проникнуть в дом между больших брёвен. — Здравствуйте, Хильдур! — оскалился ведущий, обнажив ряд сверкавших своей неестественной белизной зубов. — Очень приятно видеть вас сегодня у нас в гостях. Кнутсен бледно улыбнулась в ответ, бросив на ведущего тоскливый взгляд своих невероятно красивых глаз — болотно-зелёных, довольно тёмного оттенка. — Было бы замечательно, если бы вы ответили на несколько вопросов... — Конечно, я вам отвечу. Я же здесь ради интервью. Постоянно её таскают на разные интервью, недовольно подумал Грев. Она, бедная, наверное, уже устала от этого — постоянно что-то спрашивают, донимают, ставят в неудобное положение. Тяжело быть публичной личностью — Аарон никогда бы не смог. — Скажите, Хильдур, какие у вас планы на будущее? Собираетесь ли вы принимать участие в очередном проекте режиссёра Сверре Эриксена, подарившего миру гениальный фильм «Вечный октябрь», или же вы не хотите совмещать это с работой над вашим новым альбомом? — приторно, заискивающе произнёс ведущий. Актриса, задумчиво намотав на палец прядь волнистых волос очень светлого, почти что платинового оттенка, холодно и отстранённо ответила: — Я ещё размышляю над его предложением. Большего пока сказать не могу. — Хорошо... — замялся её собеседник. — Может быть, тогда вы поведаете нам, о чём будет этот ваш следующий альбом? Хильдур промолчала. Грев про себя подметил, что она словно собиралась с силами, чтобы дать ответ, и покачал головой, недоумевая, почему все люди на телевидении такие прямолинейные и глупые. Время медленно ползло вперёд. Хильдур продолжала молчать, и весь её высокий, гордый силуэт вдруг сгорбился, съёжился. Ведущий как бы ненароком бросил взгляд на большие наручные часы; Аарон почти физически мог ощутить повисшее в воздухе студии, где находилась актриса, напряжение. Оно сделало пространство и там, по ту сторону экрана, и здесь, в этом уютном доме, ужасно колючим, болезненным для выдохов и вдохов. — Этот альбом будет о боли, — наконец выдавила, почти прошептала Кнутсен. Ведущий было облегчённо вздохнул, но тут встретился с её нечеловеческим взглядом и невольно отклонился немного назад. Грев поправил очки в толстой оправе и сощурился, всматриваясь в экран. Неужели сейчас она тоже играет? — Да, о боли и страданиях, которые я выносила все эти месяцы! — вдруг повысила голос Хильдур, приняв грозный вид. Весь её облик внезапно показался опасным, источающим одно лишь сплошное отчаяние. Аарон вздрогнул. — Что же такого у вас случилось?.. — осторожно, будто нехотя спросил собеседник актрисы. — О, вы бы не хотели испытать это на себе, господин ведущий! — с криком перебила его Кнутсен. — Вы не представляете себе, как это несправедливо и жутко — оказаться без лекарств, пребывая в тяжёлой депрессии! Грев чуть не выронил чашку. Ох. Что у неё случилось? — Последние полгода нигде у нас не найти антидепрессанты! — воскликнула женщина. Слёзы побежали по её бледным, как у глупого Харри, щекам, и она спрятала лицо в свои большие, но изящные ладони. — Их перестали поставлять... Я не могла лечиться... Мне плохо... Я так больше не могу... Пер-Эрик тоже чувствует мою боль, он знает каково это... Он обещал помочь... — Хильдур, успокойтесь, все в порядке... — забормотал ошарашенный ведущий, осторожно дотрагиваясь до её плеча. Грев подобрался и отставил чашку, нервно вцепившись костистой рукой в край своего пледа. Этот дурак даже не знает, что сказать, что сделать! Бедная, бедная Хильдур... Если бы Аарон только мог, он бы купил ей таблетки, которых у неё нет, как не было их и у несчастного Хенрика! — Я больше не могу... Так жить... Разрыдавшаяся в голос Кнутсен отняла ладони от лица и запустила руку в карман платья. Что-то сверкнуло. Секретарю стало страшно. — Наверняка кто-то еще пострадал... Я ненавижу тех, кто это сделал с ними... И со мной... Больше не будет боли, правда? Что-то липкое, красное. Звенящее лезвие, упавшее на пол. Слабые белые руки, уже не слишком способные его держать. Грев вскочил. — О чёрт! — крик ведущего где-то за пеленой тумана. — Выключай давай! Скорую, кто-нибудь, ну... Щёлкнуло — и студия исчезла. И что-то совершенно другое... Но Аарона это уже совсем не интересовало, нет! Секретарь снял очки и вытер слёзы рукавом. Хильдур... Она же не могла... Какой кошмар. Он был очень зол. Ужасно зол. Невозможно зол. Сейчас он точно убедился в том, что готов на возмездие.

***

Германн стоял в курилке и задумчиво рассматривал Грёнланн. Не то чтобы у него было много времени на это, но думать о чем-то конкретном не получалось. Он снова очень плохо спал из-за жутких тревожных кошмаров, а утром ему рассказали новость, о которой трещал весь отдел. Когда Германн пришел в кафетерий, его встретил Маркус, очень нервный и подавленный. — Хильдур Кнутсен в реанимации, — замогильным голосом протянул рыжий норвежец и шмыгнул носом. — Кто? — переспросил Александр, наливая себе кофе. Лицо Гретте обиженно вытянулось, словно Германн только что признался, что первый раз слышит о норвежском короле. — Одна из самых популярных актрис Норвегии — для тех, кто в танке, — пробурчал он. — Она и за рубежом известна. Певица, актриса и просто красавица! Снималась во многих сериалах, фильмах... — И что же с ней, такой замечательной, случилось? Маркус тяжело вздохнул, рассматривая свой термос с рисунком пингвина. — В прямом эфире изрезала себя канцелярским ножом, перед этим сказав о том, что не достать антидепрессанты. Наши это сейчас проверяют, по возможности допросим Хильдур... Когда она придет в себя. Германн кивнул, отпивая кофе. Антидепрессанты... Неприятная ассоциация кольнула где-то в не до конца проснувшемся мозгу. Штефану тоже не хватало антидепрессантов, они были слишком дорогими для него. — Если она придет в себя, — осадил Маркуса подошедший Вигго. — И если нам позволят ее допросить. Гретте совсем сник. — Она обязательно очнётся, — твердо заявил он. — А вот с допросом будет сложнее. Грёнланн наконец позеленел, оправдывая свое название. — С допросом будет сложнее, — эхом недавнего разговора протянул Германн, разглядывая Бутспарк. Он вытащил из кармана куртки телефон и вбил в поисковую строку имя Хильдур. Александр с удивлением подметил, что она действительно очень известна, даже страничка на Википедии имеется. Первая же страница поисковика пестрила статьями из газет, скриншотами из того интервью, а так же гневными комментариями из различных соцсетей. Кажется, своим поступком она наделала много шума. Германн в очередной раз пожалел, что не понимает норвежский, и принялся читать те немногие статьи, написанные на английском. «Громкое заявление на всю страну...», «Насколько сильно нужно было довести человека?», «В прогрессивной Норвегии не достать антидепрессанты?», «Фанаты вот-вот выйдут на улицы и покажут королю»... Слухи, гипотезы, недоумение. Во всем этом слишком много много недосказанности. Александр несколько раз просмотрел запись интервью от начала до конца, хотя его каждый раз пробирала дрожь, когда он видел, как нож вгрызается в бледную руку женщины на экране, кажется, до самой кости, раз за разом. Какое-то исступление. Запись обрывалась на кадре, где Хильдур, забрызганная кровью, замирает перед тем, как рухнуть, словно подрубленное дерево. Вся в красном. Красная королева, которая не кричит «Голову с плеч!», нет, она сама это делает с собой. Выносит приговор и приносит в исполнение. И теперь головы уж точно полетят. — Доброе утро, герр Германн. Александр встрепенулся. На узкий балкон, называемый курилкой, вышел Харри, одетый в короткий бежевый плащ. Выглядел он все таким же бледным, но уже не настолько усталым, как несколько дней назад. — Ты рано, — буркнул инспектор и отвернулся. Он хотел заново пересмотреть запись интервью, чтобы проверить, не упустил ли что-то. Харри примостился поблизости и достал сигареты. На этот раз у него была с собой зажигалка, та самая зажигалка, подаренная Германном, которой он оглушительно щёлкнул, сломав утреннюю тишину, затянулся и выдохнул облачко дыма. Германн задержал взгляд на начатой пачке сигарет. — Можно?.. — негромко попросил он. — Конечно, — Андерсен протянул ему пачку, дождался, когда Александр достанет одну тонкую сигарету, и снова щёлкнул зажигалкой. — Что смотрите? Интервью Хильдур? Германн кивнул. Тонкие сигаретки оказались совсем слабыми и противно отдавали ментолом, из-за чего Александр скривился. И как можно курить такую дрянь? — Не твое дело... Да, — хрипло ответил он. — Это наделало уже очень много шума, — негромко протянул Харри. Германн приподнял бровь. Голос студента, который казался ему раньше противно-визгливым, сейчас негромко звучал на почти приятной тональности. — Какого же? Андерсен протянул ему свой телефон, и Германн заметил трещину, пересекающую экран. Неужели действительно на ГЭС разбил? — В твиттере запустили хэштег в поддержку Хильдур и против замалчивания проблем с антидепрессантами, — Андерсен потушил сигарету. — Они действительно есть, и все ведёт к фармакологической компании Шнайдера, как выяснилось ранее. Германн пролистал ленту, выругался сквозь зубы — снова сплошной норвежский, черт. Но везде один и тот же повторяющийся хэштег, много тех же слов. В немногочисленных английских записях — слова, полные боли и ненависти, предложения взбунтоваться. — Черт побери... Что все это значит? — сигарета обожгла пальцы, и Александр, выругавшись, чуть не выронил ее с балкончика. — Что-то будет, — прошелестел студент. — Это приведет к бунтам. — С чего ты это взял? Думаешь, от пары гневных твитов начнется революция? Андерсен пожал плечами. — Мне кажется, у них есть кто-то вроде координаторов. Вот, смотрите. Германн нетерпеливо забрал у студента телефон. — Пустой аккаунт, ни фотографий, ни личной информации, всего один твит, я переведу: «Как долго терпеть нам этот произвол? Неужели мы это молча пересидим? Хильдур далеко не первая, но и не последняя, нам нужно действовать». И предложение написать в личные сообщения. Германн напрягся. — То есть, ты считаешь?.. — Фейковый аккаунт, — резюмировал Андерсен. — Однодневка. Их много, записи с них все того же содержания. — И ты считаешь, что именно с этих аккаунтов проводят рассылку информации о неких бунтах, которые произойдут в ближайшее время? Студент кивнул, забирая у него телефон. — Здесь пишут о статистике самоубийств, в последнее время она возросла. Ещё один неприятный укол. Андерсен снова закурил, резко выдохнул дым через нос и принялся снова что-то искать. Тонкие пальцы белого кролика быстро забегали по клавиатуре, и Германн снова мельком взглянул на свой мобильник, где все ещё виднелась застывшая картинка: красная королева с распахнутыми от страха закатившимися глазами роняет на пол лезвие. — Да, — снова подал голос студент. — В последние полгода участились случаи суицидов... Укол, укол, укол. Господи. Штефан. Германн зажмурился, пытаясь стереть страшную картину, стоящую перед глазами. — А эта Хильдур Кнутсен... Она и правда была такой знаменитой? — Да, это так. Странно, что вы о ней не слышали. — Ну, теперь буду знать. Наступило молчание. Германн все ещё рассматривал Осло, такой спокойный и мирный Осло, в котором, казалось, ничего не может случиться. — Я слышал, что завтра какой-то праздник. — Да, это так. День конституции Норвегии, — бесстрастно отозвался консультант. — Будет большой парад на Карл Юханс гате. — Хм, вот как. Маркус говорил, что собирается на парад, звал меня и остальных с собой. Андерсен задумчиво свесил голову вниз, рассматривая площадку перед зданием полицейского управления. Внизу одиноко стоял апельсиновый внедорожник. — Сходите. Говорят, интересно. — Говорят? — приподнял бровь Александр. — Я не бывал там. Не люблю парады. Германн не ответил. Парад... Множество людей, звуков, голосов. Множество сигналов отовсюду, и ты не понимаешь, где находишься. Пожалуй, он был вполне солидарен со студентом. — Герр Германн, послушайте! — вдруг повысил голос Харри. — Что-то будет, что-то точно может случиться. Будьте осторожны. Александр встретился с обеспокоенным взглядом его голубых глаз. Студент явно выглядел встревоженным, такое трудно подделать, и от этого по спине пробежал холодок. Германну вдруг иррационально захотелось постараться успокоить Харри, как-то затормозить. Он выглядел как напуганный ребенок. — Хорошо, хорошо, — как можно спокойнее ответил Германн. — Я ведь здесь именно за этим. — Ладно. Будьте предельно внимательны, — строго протянул Харри, пригрозив Александру жестом. — Кстати. Я купил вам кофе, правда, он уже подостыл. Студент протянул Александру большой бумажный стакан с крышкой, который ранее поставил на широкие перила. Инспектор недоверчиво уставился на студента. — Я не знал, какой вы любите... Попросил на свой вкус, простите, если слишком сладко. У вас же нет аллергии на лактозу? — Неа. — Хорошо! — воскликнул студент. Германн взял стаканчик. — Не отравишь? — Нет конечно. Кофе должен поднять вам настроение и стимулировать мыслительную деятельность, — учтиво улыбнулся Харри и удалился с балкончика. Германн осторожно отхлебнул из стаканчика. Кофе действительно оказался прекрасным — все ещё немного тёплым, сладким, со сливками и лёгким ароматом корицы, Германн даже зажмурился от удовольствия. Но студент прав, не время сидеть на месте и спокойно пить кофе. Если он не ошибся, и действительно что-то грядет, то нужно подготовиться, и, пожалуй, стоит сообщить Хоффману об этом. На душе стало тяжело и тревожно — вдруг они не будут готовы? Вдруг произойдет нечто непоправимое? Работать. Немедленно возвращаться к работе. Германн залпом осушил стаканчик, вытер рот рукавом куртки и поспешил в свой душный кабинет без окон.

***

Харри докурил, затушил тонкую сигарету и потянулся, подавив зевок. Евгения предложила встретиться очень рано, в девять утра он уже ждал ее у небольшого ресторана на набережной и вглядывался в спокойную воду Осло-фьорда. По набережной бродило много людей, что изрядно смущало студента, но он не двигался с места. — Привет, Харри. С праздником. Он повернулся, и лицо его тут же залилось болезненным чахоточным румянцем. Сегодня Евгения была в лёгком ярко-красном платье с черным ремешком. На плечи она набросила неизменную куртку. — П-привет. — Прости, я опоздала. От улыбки Преображенской сердце Андерсена забилось чаще, и он нервно одёрнул галстук. — Все в п-порядке. Евгения приблизилась и обняла его, из-за чего он на несколько мгновений перестал дышать, не понимая, что делать с руками, боясь прикоснуться. Когда же она отступила на шаг назад, он осторожно взял ее за руку, из-за чего ещё сильнее раскраснелся и задрожал. — Ты очень милый, как и всегда, и тебе идёт костюм, — протянула Евгения. — Пойдем. Если честно, умираю от голода. В светлом зале ресторана было практически пусто, и они устроились за небольшой столик у окна. Преображенская без энтузиазма окинула взглядом пастельно-бежевые стены ресторанчика, голубые занавески и синие скатерти, краешек одной из которых нервно пытался смять в руках Харри. Наконец он заговорил. — У тебя красивое платье. И сумка. Сама вышивала? Так здорово! И ты сама красивая очень, — быстро затараторил он, прячась за меню. Евгения засмеялась и снова коснулась его узкой костистой ладони. — Расслабься, все хорошо. Ты тоже чудесно выглядишь. Она кивнула на плоскую сумку, расшитую мелкими цветочками, которую поставила у ножки стула. — Она казалась мне ужасно скучной, вот я и решила ее переделать. А как ты догадался, что это я вышила? — Предположил. Вышивка явно ручной работы, но вряд ли профессиональная, — уже более уверенно ответил студент. — Неплохо. Ты у нас, значит, читаешь людей, — произнесла Евгения, водя кончиком пальца по краю стакана. — Не людей, а вещи, — тряхнул головой Андерсен. — Люди сложные, но легко гуглятся. Преображенская сдержанно хихикнула. К столику подошёл официант и негромко поздравил их с праздником. Увидев элегантный костюм-тройку Андерсена и платье Евгении, он понимающе подмигнул студенту и осведомился, готовы ли они что-нибудь заказать. — Я буду пасту карбонара, — подала голос девушка. — А ты, Харри? — Я... — Андерсен судорожно пробежал глазами по меню и ткнул пальцем в первый попавшийся салат, — вот это. — Это вегетарианское блюдо, — предупредил официант. — Замечательно, — быстро сказал студент. Официант удалился, и Харри облегчённо выдохнул. — Так ты вегетарианец? — поинтересовалась Преображенская. — Не совсем, я... Ну, это как боязнь крови, — Андерсен опустил взгляд. — Понятно. Ты необычный, — она понизила голос. Студент внимательно смерил ее взглядом прозрачных глаз и ослабил узел галстука. — Это плохо или хорошо? — Мне нравится. Бескровное лицо Андерсена снова залила краска. — Ты выделяешься. Ты умеешь мыслить. Зачем же тебе помогать полиции? — вкрадчиво произнесла Евгения. — В каком смысле «зачем»? Я... — Андерсен запнулся. — Я х-хочу добиться правды. Преображенская хмыкнула. — Вот как? — Д-да! — слишком громко и нервно выпалил студент. Парочка, сидящая за соседним столиком, обернулась на них с недоумением. — Тихо, тихо. И что же, по-твоему, правда? Андерсен съёжился, глядя на нее исподлобья. Его явно застал врасплох этот вопрос. — Неужели ты согласен с методами полиции? Забыл уже, как тебя продержали за решеткой несколько дней? — проворковала Преображенская. — Неужели их методы так уж отличаются от методов Джона Доу? Студент промолчал. Он затянул галстук под горло и скрестил руки на груди. — Возможно, они и не правы. Но они же за хорошее дело, — упрямо протянул он. — Возможно, — эхом отозвалась Евгения. — А ещё возможно, что Джон Доу прав. Андерсен дернулся. — Что?.. — Конечно, его методы радикальные и грубые. Отвратительная работа. Но подумай сам, его идеи, — ее голос стал вкрадчивым, — его цели. Тебе так уж хорошо живётся во лжи, к примеру? Харри, судя по его виду, совсем потерялся: светлые глаза бегали, мелко подрагивающие пальцы мяли салфетку, он снова ослабил узел галстука, хотя ещё минуту назад затянул его. — Я н-не уверен, — наконец пробормотал он, обречённо опуская голову. — Наверное, ты права. Девушка осторожно коснулась его щеки. — Прости, Харри. Меня иногда немного заносит. Я просто нервничаю из-за всего, что сейчас происходит. — А что происходит? — переспросил студент, дотрагиваясь до ее ладони. — Ты же понимаешь, что что-то будет, да? Поэтому и не пошел на праздник. Лицо Евгении было непроницаемым и напоминало маску из фарфора, но живые серые глаза освещали ее изнутри. — Я не пошел, потому что не люблю... — Чш-ш, — оборвала она его, — что-то точно случится. И в этом кто-то виноват. Официант услужливо поставил перед ними тарелки, и Евгения убрала руку. — Кто же, по-твоему, в этом будет виноват? — тут же оживился Андерсен, накалывая на вилку листики рукколы. Преображенская побарабанила пальцами по столу, выбив какой-то незамысловатый мотив. — Я ставлю на Аарона Грева. — Грев? Не смеши. Джон Доу уже использовал его раз, он, же не подельник. — От «не-подельников» он сразу избавился бы, — возразила Евгения, — А Грев живой. Андерсен задумался. — Того же Финне было за что убивать. А Аарон чист, как я понял, Джон Доу устраняет только тех, кто в чем-то виновен. Преображенская ухмыльнулась, пряча улыбку за стаканом с водой. — Ты так уверен, что он чист? — Нет, — неожиданно грозно фыркнул Андерсен. Бровь девушки дернулась вверх. — И дело Весперсена тому подтверждение, — добавил он. — Согласна, — улыбнулась Евгения. Андерсен немного расслабился. — Допрос окончен? — Да. — Ты права, нужно проверить все насчёт Грева. — Начнем сразу, у меня сегодня выходной, и я думаю, что смогу помочь. — Спасибо! — глаза студента радостно заблестели. — За тебя, Харри Андерсен! — Преображенская подняла стакан.

***

— Доброе утро! Мишель повернулась на голос и широко улыбнулась, приветствуя Маркуса, сидящего за рулём небольшого красного автомобиля. — God syttende mai! — запинаясь выпалила Вернер. Улыбка Маркуса стала ещё шире, ему явно польстило то, что Мишель использовала для поздравления его родной язык. Гретте указал на заднюю дверь. — Забирайся, только осторожно. Надеюсь, ты не против компании? Мишель дёрнула на себя ручку двери, забралась на сиденье и встретилась взглядом с двумя парами карих глаз. Одна пара смотрела внимательно и удивлённо, вторая — весело и немного хитро. — Здравствуйте, — улыбнулась полицейская. — И тебе привет, большой человек. — Приветик, — немного прищурив хитрые глаза, улыбнулась с переднего сиденья огненно-рыжая женщина. — Ты Мишель, верно? — Да. — Я Кристина, — женщина протянула ему мягкую руку, украшенную крупными кольцами, — А большого человека зовут Андерс. Вернер осторожно сжала ее ладонь. Руки Кристины, шея, округлое лицо — все было покрыто множеством веснушек, похожих на яркие брызги краски. Мишель повернулась к ребенку, которому на вид не было и года, сидящему в детском кресле рядом с ним. Андерс, с каким-то неподдельным любопытством рассматривающий Вернер, был таким же рыжим и веснушчатым, как и Кристина, но внешне больше напоминал Маркуса. Молодая полицейская осторожно помахала Андерсу рукой, и тот пискнул от радости, протягивая к ней маленькие ладошки. — Раз все уже здесь, едем! — резюмировал Маркус, буквально светящийся от радости. Он вывернул руль, и маленький красный автомобиль медленно двинулся по дороге. Мишель пристегнула ремень безопасности и окинула взглядом всю семью Гретте. Она только сейчас заметила, что Маркус и Андерс были одеты в необычные костюмы — яркие красные жилеты с золотистыми пуговицами, надетые поверх свободных белых рубашек, черные брюки и шляпы с небольшими полями. Шляпка Андерса держалась на яркой красной ленте, которую малыш увлеченно трепал. Кристина также была одета необычно, в изумрудно-зеленый сарафан и свободную красивую рубашку с закатанными рукавами. Вероятнее всего, подумалн Мишель, это национальный костюм. Вернер даже пожалела, что была одета в простые джинсы и футболку. — А ты одна в итоге решила поехать? — полюбопытствовала Кристина. — Нет, — покачала головой Мишель. — С офицером Иварссоном из нашей группы подъедут Елизавета и Германн. — О-о, — протянула она, — а буянить они не будут? Молодая полицейская смущённо засмеялась. — Надеюсь, что нет. — Кстати, Вигго сказал, что там ещё будет Хельге. А когда они вместе, это гремучая смесь, — хихикнул Маркус. — Хельге? Кто она? — осторожно переспросила Мишель, за что была награждена недоуменными взглядами обоих Гретте. — Не она, а он, птенчик, — поправила ее Кристина. — Хельге — брат Вигго. — Ой. Простите, — пискнула Вернер. — Все хорошо, ну что ты, — заулыбался в зеркало заднего вида Маркус. Мишель немного расслабилась. Она жутко нервничала, боясь, что скажет какую-нибудь ерунду, но с этими спокойными людьми, похожими на духов наступающего солнечного лета, было так тепло и спокойно, что молодая полицейская перестала волноваться. В самом деле, им всем очень нужно было отдохнуть. После напряжённой работы, которая пока не принесла плодов, им просто необходима была небольшая передышка, и этот необычный праздник — прекрасная возможность развеяться. Это признал даже Вигго Иварссон; он же решил и сам присутствовать на мероприятии, правда, перед этим обратившись зачем-то к странному норвежцу в гавайской рубашке по имени Марсель. Клаус объяснил, что Марсель из отряда Дельта, и предположил, что Иварссон просто решил перестраховаться, заручившись поддержкой специального подразделения. Германн долго не соглашался на этот небольшой отпуск, но Вигго настоял, сославшись на то, что понаблюдать, не случится ли что-то на празднике, все равно необходимо. Шеф Хоффман и Клаус наотрез отказались идти. Норвежец сослался на то, что будет отмечать в кругу друзей, Клаус же просто молча удалился, покачав головой. Молодая полицейская смотрела в окно автомобиля и любовалась Осло. Весна, которая вот-вот должна была смениться летом, принесла в этот город тепло и зелень, и он перестал быть таким серым и мрачным. Узкие улочки между невысокими аккуратными домами наводнили участники праздничного шествия, многие были одеты в национальные костюмы, и у каждого в руках красовался маленький норвежский флаг. Вдоль дороги вереницами шагали дети, поющие что-то радостно-торжественное. От музыки и этого пёстрого мельтешения перед глазами Андерс громко засмеялся. Автомобиль ехал медленно, потому что, кажется, с каждым метром становилось все больше и больше горожан с флагами, идущих прямо по проезжей части, и в конце концов Маркус припарковался и заглушил мотор. — Дальше, к сожалению, придется идти пешком, — вздохнул он и тут же просиял, подмигнув Мишель. — Не волнуйся, до Карл Юханс гате пару шагов! Он выпрыгнул из машины и, обойдя ее, полез в багажник, судя по звуку. Через пару минут он открыл дверь со стороны Андерса. — А вот и папа! — негромко промурлыкал он, протягивая к ребенку руки. Кристина засмеялась, а Андерс во все глаза уставился на отца. Маркус поправил шляпку на макушке сына, отстегнул ремень на детском кресле и вытащил ребенка из машины. Мишель и сама вышла, едва не столкнувшись с молодым человеком, на щеке которого был нарисован норвежский флаг. Молодая полицейская обошла машину и приблизилась к Кристине, одетой в длинное платье, и Маркусу, на груди которого красовался слинг-кенгуру, где сидел счастливый Андерс. Офицер Гретте огляделся. — Хм-м. Где-то здесь нас должен ждать Хельге. — Я надеюсь, что он не опаздывает, как всегда, и не готовит очередной розыгрыш, — усмехнулась Кристина. Мишель ужасно хотела спросить про розыгрыш, но вдруг в носу жутко зачесалось, и молодая полицейская звонко чихнула, едва успев прикрыть рот рукой. — П-простите, — пролепетала она. — О, боже мой, — раздался над ухом голос полный скорби. Мишель резво развернулась и столкнулась взглядом с прищуренными зелёными глазами. На секунду ей показалось, что перед ней стоит Вигго Иварссон, но обладатель хитрого лисьего взора был выше и крупнее криминалиста. Это был мужчина в черном костюме с отросшими темными волосами, он печально свёл брови к переносице и опустил уголки рта, глядя на девушку с сочувствием. — Ох, бедняжка, — протянул он. — Такое чихание может говорить только о необратимых процессах в мозге. Он сочувственно положил руку на плечо Мишель, которая от удивления не могла сказать ни слова. Его длинные твердые пальцы на секунду сжали плечо, а потом он убрал руку, кажется, едва не плача. — Так и есть. Поздно уже что-либо делать, остаётся только молиться, — он патетично закатил глаза и заломил руки. — Следачья хворь, милая, у тебя следачья... Он всхлипнул. — Следачья хворь. Вот. И разразился громким низким смехом. Маркус и Кристина тоже засмеялись, Мишель же так и стояла, удивлённо глядя на собеседника. — Подождите, что? — переспросила она. Маркус, отсмеявшись, сочувствующе похлопал Вернер по многострадальному плечу. — У обоих Иварссонов очень своеобразный юмор, но Хельге в этом очень сильно преуспел. — Льстишь мне, Маркус, — мужчина протянул руку Мишель. — Прости, не мог обойтись без шутки. Я Хельге Иварссон. Вернер замялась. — God syttende mai... — непонимающе пролепетала она, пожимая его руку. — Ой. То есть... Я Мишель Вернер. Хельге усмехнулся. — Так ты говоришь по-норвежски! — Н-нет, выучила одну фразу. — Так и думал, — Иварссон окинул ее внимательным взглядом. — И ты из полиции... Хм. Ставлю на Германию, Маркус, я прав или я прав? Вернер снова потрясённо замолчала. — Как вы узнали? — пробормотала она. — Младший братишка научил. Ты знаешь пару слов по-норвежски, я знаю пару приемов дедукции, — осклабился Хельге. Говорил он быстро, соединив вместе кончики пальцев. — Ладно, ладно, хватит выпендриваться, ты сейчас насмерть перепугаешь этого птенчика, — мягко одёрнула Иварссона Кристина. Хельге добродушно пожал плечами и повернулся к Маркусу, наклоняясь к Андерсу. Глядя на рыжего ребенка с прищуром, он надул щеки и скорчил смешную рожу. По громкому писку малыша стало ясно, что он в восторге. — Кажется, я увидел нечто ужасное, — пробурчал Маркус, отступая на несколько шагов от Хельге. В глазах офицера плясали веселые огоньки. Иварссон выпрямился. — Так чего же мы ждём? Может, пойдем уже? — Вообще-то мы ждем твоего брата, — напомнила Кристина. — Ах да, точно! Я и забыл. За следующие десять минут они добрались до стены дома, где была тень и ходило поменьше людей. Хельге откуда-то вытащил длинный шарф с рисунком флага Норвегии и намотал на шею поверх черного костюма. Мишель завороженно смотрела по сторонам и благодаря этому практически сразу заметила, как сквозь толпу уверенным ледоколом движется Вигго Иварссон. Маркус приветственно махнул ему рукой, и криминалист поспешил к нему. Следом за ним шел крайне мрачный Германн в солнечных очках, но все равно заметно щурящийся от солнца, и Лиза, подавленная и грустная. — Lille broren min! — выкрикнул Хельге, бросаясь к Вигго. Криминалист улыбнулся краешком рта и заключил брата в крепкие объятия. Он что-то сказал на норвежском в ответ, вызвав новый залп раскатистого смеха. Германн тем временем приблизился к Вернер и Кристине и хмуро прислонился к стене, буркнув что-то в стиле «ну здрасьте». Лиза же мелкими шажками обогнула его и кивнула Мишель. — Веселитесь тут? — поинтересовалась она, перекрикивая толпу. — Пока нет, ждали вас, — Кристина одарила ее лучезарной улыбкой. — Там, у Маркуса — это ваш сынишка? — Да, — приосанилась Кристина, — это Андерс. — Он чудо! К ним вернулись Иварссоны, лучезарный Хельге и заметно повеселевший Вигго. — Ну что, идём на площадь? — предложил криминалист и достал откуда-то точно такой же шарф, как и у брата.

***

Когда-то давно Германн читал книжку, главный антагонист которой семнадцатого мая собирался застрелить норвежского наследного принца из окна того самого «Рэдиссона», где останавливались они с Лизой. В принципе, это всё, что Германн знал о главном празднике страны, и гнетущее чувство преследовало его с самого утра. В водовороте пёстрого счастья сложно заметить окрылённую смертью пулю. Ты никогда точно не узнаешь, что в данный момент происходит рядом с тобой. Кто-то заряжает свою винтовку, пока ты машешь рукой с балкона. Кто-то ненавидит тебя, пока ты радуешься жизни. Нельзя быть к этому готовым. Если что-то должно случиться, оно случится — Германн не верил в совпадения и в волшебные пароли, заставляющие убийцу бросить своё оружие. Что-то должно было произойти. В последнее время постоянно что-то происходит, кардинально меняя ход событий. Что-то плохое. Германн никогда бы не смог разучиться ненавидеть — это было частью его природы, тут уж ничего не попишешь. Однако это чувство довольно просто выворачивалось наизнанку, превращаясь в странную, страшную привязанность, которая может заставить лить слёзы и корчиться от боли, заставить защищать отвратительное и с презрением смотреть на ранее обожаемое. Тепло от пожара, перевёрнутая карта, искажённое гадание — один шаг от ненависти до любви через пропасть вины. И вот оно здесь. Как ни старайся, нельзя злиться на весь мир. И если ты начинаешь ненавидеть себя, хватит ли тебе сил ненавидеть Харри Андерсена? Это неправильно, верно? Это не то, чего ты ждал, правда? Каков будет следующий ход? От чего так старательно хотел отвлечь внимание Джон Доу? Что он задумал? Разворот на сто восемьдесят градусов. Отводишь взгляд от зеркала, оборачиваешься к тени, которая стоит за спиной, и видишь самого себя, искорёженного будущим штормом. Это ты виноват. Если что-то случится, это ты будешь виноват, потому что не заметил таких очевидных манипуляций, моргнул и проглядел движения двойника в отражении. Первым звонком перед началом спектакля был этот фарс с консультантом. Вторым звонком — попытка самоубийства Хильдур Кнутсен. Третьим звонком — семнадцатое мая. День Конституции Норвегии. Германн стоял посреди огромного красно-сине-белого моря, щурясь единственным глазом на солнце даже сквозь тёмные очки. Не привлекать внимания — сегодня он в гражданском, сегодня он выдаёт себя за человека, чтобы никто не видел, какой у него асимметричный, не поддающийся адекватному описанию взгляд. Рядом мелькали смутно знакомые лица, друзья, возможно, теперь уже бывшие. Мишель, которую он обидел. Маркус с семьёй и Вигго с братом, которые были свидетелем его параноидальных истерик. Лиза, которая... Тут даже говорить не приходится. Нужно было прибиться к кому-нибудь, завести разговор, побежать вперёд, спрятаться вместе в толпе и славить норвежского короля, норвежский парламент, норвежских законников, кого угодно. Уйти от страха. Кто-то на последнем этаже гостиницы точно взвёл курок. Что-то, что-то, что-то... Как это высмотреть одним левым глазом? Все знакомые рассыпались по округе, единое целое распалось, как картинка в калейдоскопе. Он остался один, застыв посреди всеобщего движения. Его толкнули раз, другой, третий. Его неосторожность? Их неосторожность? Тайный заговор? Что теперь лежит в карманах, какие линии теперь прочерчены на запястьях? Он жив? Мёртв? Кого убила после этой ночи мафия? Красный, синий, белый. Флаги. Они размахивали флагами. Их лица были раскрашены одинаково. Кто за этими красками? Красный, синий, белый... Белый... Белый... Чёрный?! Чёрный по белому. Буквы. Плакаты с надписями на норвежском языке ярко выделялись в толпе. Они встречались редко, но тут же выбивались из общей картины, резали глаз. Германн не понял ни слова с этих плакатов, но ему стало страшновато. Какая мысль крылась за этими лозунгами? Почему эти люди, стоящие на пикетах, оказались здесь именно сейчас? Что-то должно было случиться! Александр плыл в толпе, но это не было похоже на неспешный, убаюкивающий ритм моря; это была бурная река, вышедшая из-под контроля в период своего разлива. Людей с плакатами становилось всё больше, они постепенно вытесняли счастливых улыбающихся кукол с флажками. Кто-то начал кричать — Германн совсем ничего не разобрал, но это не было похоже на крик радости, крик восторга от праздника. Это боль. Это Германн так кричит, когда по ночам призраки прошлого хватают его за руки, когда его распирает от злости и разочарования во всём, что только осталось в этом мире. Что происходит? Почти месяц назад Александр попал в страшный сон, и вступление к этому сну как-то слишком уж затянулось. Люди умирают и умирают, предают, подставляют, подставляются — чертов Андерсен! — и никак не дают понять, когда начнётся кульминация. Очевидно, сейчас. На днях пыталась совершить самоубийство известная актриса Кнутсен. Это моментально получило огласку и спровоцировало возмущение народа. Германн видел запись речи Хильдур на интервью с субтитрами: это было похоже одновременно и на безрассудное отчаяние, и на чётко спланированный манифест. Если Кнутсен оказалась таким хорошим триггером для толпы, значит, сейчас всё только начинается... Крики становились всё громче, и Александр инстинктивно вильнул в сторону, расталкивая локтями сборище каких-то нетрезвых парней с флажками. Что им нужно? Чего они хотят, господи? Везде вместо цветных скандинавских крестов латинские буквы, смутно различимы слова вроде «депрессия», «медикаменты», «Хильдур», «президент»... «Президент»?! Почему Кнутсен пошла на такое? Ей не хватало лекарств. Почему эти люди выступают сейчас в её защиту? Им тоже не хватает лекарств? Германн, то ныряя в этот бурлящий поток, то изредка умудряясь глотнуть немного воздуха, разглядывал перекошенные скорбью и злобой лица. Таких лиц становилось все больше, они подменяли праздничные маски. В самом деле, если уж их беспокоит своевременная поставка антидепрессантов, то при чём тут президент?.. Из хаоса рано или поздно рождается порядок — так и люди потихоньку группировались, выстраивались в цепь и шли вперёд нестройной колонной, размахивая плакатами и выкрикивая свои лозунги. В висках бесконечно долго отражалось эхо их резких, оборванных фраз, которые теперь гремели нестройным хором со всех сторон. Фразы звучали примерно одинаково — Германн не понимал полностью их смысла, но различал те же слова, которые были выведены на табличках. Однако среди всеобщего гула то и дело прорезался негармоничной нотой чей-то исступлённый вопль, постоянно повторявшийся, будто бы механически заученный. Голова болела, как будто по ней с размаху ударили кувалдой. Александр запнулся о чью-то ногу и чуть не упал, но вовремя схватил какого-то лощёного господина за рукав и вернул себе равновесие. Тёмные очки слетели с переносицы и брякнулись об асфальт, и Германн побоялся бросаться людям под ноги, чтобы их поднять; он пошёл дальше, изо всех сил вслушиваясь в одинокий крик, лидирующий крик. Опять президент. Почему? Имя, имя, чужое имя в чужих устах. Зачем кричит? От этого больно, теряется нить, размывается общая картинка. Инспектор замер и закрыл голову руками. До ужаса знакомое, пробирающее до дрожи фонетическое сочетание вонзалось слишком резко, дребезжало слишком громко. Джон Доу. Что ты здесь делаешь, неопознанное тело, истец, оставшийся анонимным? Я не знаю, кто ты. Кто ты? Я? Он? Она? Они? Твоё имя звучит из всех уст, с каждого края моря отчаяния, в каждом ряду парада боли. Чего они добиваются? Отставки нынешней власти? «Джона Доу в президенты», верно? Германн не смог бы разделить их боль — он не смог и слиться с этой бушующей толпой, тщетно пытаясь подстроиться под рваный ритм её движения. Кричат. Кричат. Кричат. И снова это имя, уже ненавистное имя — они все обладают этим именем, нельзя вычислить, кто из них кто и кого обвиняет. Это суд Красной королевы, смешение целой колоды карт, в которой изредка должны мелькать шестёрки с совсем другой рубашкой, опасные шестёрки Джона Доу; их малейшее вмешательство тут же разрушит только начавший формироваться карточный домик. Германн почувствовал, как быстрее завихрилось все вокруг, и ему стало не по себе от того, что в такой пучине можно запросто захлебнуться. Кто-то крикнул прямо над ухом. Ничего не слышно. Не хватает воздуха. Страшно, когда не понимаешь, страшно, когда не можешь дышать, не можешь бежать подальше! Никого нет — где Лиза, Вигго, Мишель, Маркус? Остался только Джон Доу, он повсюду, снаружи, внутри. Александр шумно выдохнул, понимая, что в эпицентре протеста он долго не продержится, и попытался найти прореху в нестройных колоннах. Заметив просвет между крупным мужчиной с плакатом и угрюмой высокой женщиной, на лице которой был виден отпечаток страдания, Германн попытался нырнуть в него, осторожно отодвинув женщину в сторону. Та что-то рявкнула в ответ, но инспектор уже оказался ближе к краю улицы. Мужчины, женщины, женщины, мужчины... И у всех в зрачках — пустота, в радужках — ярость, они готовы на все, чтобы отвоевать своё счастье, даже если на постамент они возводят безликого убийцу! Александр проскользнул мимо полной девушки с татуированными руками и ярким макияжем, немного грубовато оттолкнул худощавого паренька с лёгким тёмным пушком над губой, курчавыми волосами и холодным проницательным взглядом. Тот резко подался вперёд, тихо выругавшись на норвежском; Германн даже не обернулся к нему, стремясь поскорее выбраться из всеобщего стремительного потока. Осталось совсем немного, прижаться к стене дома и... Кто-то резко схватил Германна за рукав и дёрнул на себя с такой силой, что у Германна перехватило дыхание, он запнулся и полетел наземь, под ноги протестующим. Удар головой об мостовую. Шум, похожий на треск барахлящего телевизора. — Se hvor du går, din drittsekk, — донёсся откуда-то сверху высокий голос, постепенно удаляющийся. Тот парень?.. Раз-два, раз-два! Горит трава, Взы-взы - стрижает меч, Ува! Ува! И голова Барабардает с плеч! Люди шли, бежали мимо, перешагивали через него — еще немного, и затопчут; Германн, пересиливая себя, опёрся на руки и приподнялся над землей. Со лба текло что-то липкое, оказавшееся солёным на вкус, единственный видящий глаз не различал ничего, кроме красной пелены и смутных силуэтов. Кровь? Чёрт. Лоб разбил!.. Чт... Дальш...? От удара мысли путались. Александр встал и тут же вцепился в кого-то, тут же был брезгливо отброшен в сторону, бросился налево, направо — ничего не видно! Сейчс... Совс... Потер... сь... От отчаяния и страха хотелось просто завыть в голос, но этот звук просто бы потонул в непрекращающихся возгласах протестующих. И они всё шли и шли куда-то, выкрикивали какие-то лозунги, и им в их агонии до Германна не было дела! — Да притормозите же, черти! — хрипло гавкнул Александр по-русски, пошатнувшись. Кто-то схватил его за руку и потянул на себя — опять толкнут? Мало того, что кровь заливает глаза? Германн был уже морально готов к тому, что сейчас придется с кем-то собачиться, но неожиданно для него вокруг всё немного утихло, и чей-то негромкий, ровный голос зазвучал под боком: — Ты в порядке? Тоже бунтуешь? Человек говорил по-английски. В его словах читались нотки одновременно беспокойства и упрёка. — Да как бы не так... Я вообще тут случайно... Чёрт, башка... Я из полиции. По горевшему запятнанному лбу провели платком. Александр протёр левый глаз рукавом и наконец-то взглянул на человека, который вытащил его из толпы. Довольно высокий, хорошо сложенный мужчина в форме какой-то спецслужбы. Бледный, постриженные под ёжик светлые волосы, плавные, мягкие черты лица, усталый взгляд тёмно-серых глаз, поджатые губы. — Из полиции? — приподняв одну почти незаметную бровь, переспросил незнакомец. — Немец. Дело Джона Доу, — просипел Германн и осторожно дотронулся до ссадины на лбу. — Проклятье, есть пластырь? — Иностранец?.. Да, момент. Мужчина запустил руку в карман и достал небольшую упаковку пластырей. — Нечем обработать, но эти всегда ношу с собой. Клей давай, полицейский, — всё так же ровно, невозмутимо, почти холодно произнёс он. Он внимательно наблюдал за Александром, пока тот пытался заклеить царапину. — Джон Доу? Он сейчас, как видишь, довольно популярен. Что, полиция уже не справляется с тем, чтобы поймать обычного разошедшегося маньяка? В речи незнакомца нельзя было услышать и намёка на едкую иронию даже в таких саркастичных словах, и от этого издевка казалась еще более явной. Германн вспылил: — А ты кто вообще такой, чтобы так говорить? — Из «Крипос». Я при исполнении. — «Крипос»? — Германн попытался вспомнить, какую функцию имело это учреждение. — Это что, как у нас BKA? Ты федерал типа? Незнакомец не ответил. — Как тебя звать-то? — Ульриксен. Пошли. «Федерал» молча развернулся и пошел прочь, осторожно продвигаясь по краю улицы мимо движущейся толпы. В какой-то момент он замер и обернулся на Германна, как бы предлагая пойти следом. Александр решил не вступать с ним в дискуссию — не так уж этот Ульриксен и бесил. К тому же он, возможно, спас Германну жизнь. — Иду, иду я, — буркнул Александр и поспешил за ним, стараясь избегать столкновения с демонстрантами.

***

— Ты чего такой угрюмый? — поинтересовался Хельге, лучезарно улыбаясь каждому, кто проходил мимо. Вигго нервно дернул подбородком, отчего провод от маленького наушника натянулся. На том конце молчание. Вот и хорошо. — Немного волнуюсь, — честно признался криминалист. Хельге хихикнул. — Стареешь, становишься параноиком. Вот то ли дело я! Вигго позволил себе немного расслабиться и едва заметно улыбнуться. В самом деле, сегодня же праздник, а у тебя, старый пёс, все под контролем! Проходящий мимо мужчина, громко распевающий гимн Норвегии, на полной скорости врезался в плечо, заставив Вигго поморщиться от боли. — Смотри, куда прешь! — беззлобно гавкнул Хельге. Он встал по левую руку от брата, защищая его когда-то раненое при исполнении плечо от случайных прохожих. — Болит? — взволнованно спросил он, глядя на то, как младший брат растирает плечо ладонью. — Только когда погода дрянная. Хельге скептически посмотрел на голубое небо, по которому плыла возмутительно жалкая тучка. — А вот если бы я тебя тогда оперировал... — О, боги, не начинай, — засмеялся Вигго. — ...тебе бы не пустили по венам уксус, и ты бы не был таким кислым, — добродушно усмехнулся старший брат. — Не твой профиль, и ты же уже лет семь как не оперируешь. — Это неважно, братишка. Иварссоны дружно засмеялись, и Вигго быстро огляделся. Минут десять назад от них ушли трое немцев — Германн, которому явно не нравилось в толпе, куда-то пропал, и Елизавета и Мишель направились его искать. А ещё через какое-то время Маркус пискнул «Простите, мы скоро вернёмся» и, взяв за руку Кристину, уверенно зашагал к лавке с пирожками. Всё шло своим чередом. Флаги, гимн, танцы, парад детей где-то там, ближе к дворцу — он любил этот праздник за отсутствие сюрпризов. Всё так, как должно быть. Норвегия, Норвегия, родная, счастливая, наивная старушка. Всё идёт своим чередом. Что бы ни происходило в стране, этот праздник никогда не менялся и не изменится. И в следующем году они снова встретятся с Хельге и пойдут на парад, и через два года, и через три. Стабильность обязательно вернётся, всё однажды приходит в норму, думал Вигго, и даже сейчас, с неуловимым маньяком под боком, народ веселится. Ничего, Джон Доу, тебе это не пошатнуть. — Чем ты сейчас занимаешься? — поинтересовался старший брат, по-кошачьи щуря зелёные глаза. — Все ещё дело Джона Доу. — Мог бы и не спрашивать. Эх, мне бы получить его мозги! — мечтательно воскликнул Хельге. — Хочешь выкопать там ту мифическую червоточину, про которую начинал писать диссертацию? — хмыкнул старший инспектор. Хельге, в прошлом нейрохирург, работал в институте экспериментальной медицины, изучая нейробиологию и в частности различные патологии. Несколько лет назад он безвылазно присутствовал на всех допросах, связанных с убийствами, и даже пытался выбить разрешение попасть в тюрьму Ила и сделать МРТ нескольким заключённым. Однако на странную просьбу не откликнулись, и он не смог попасть не то что в широко известную одиночную камеру Илы, но и просто ступить на порог. Его теория подразумевала, что у всех убийц, в особенности серийных, есть в мозгу, в области архикортекса, одно конкретное нарушение, опухоль, защемленный нерв, что угодно. «Корешок зла» в голове. Вигго, как бы безмерно ни уважал брата, относился к данному предположению со скепсисом. — О, не только. Представляешь, как там много всего может быть? — Вот поймаем, и обязательно посмотришь. Сам ему мозг достану и принесу тебе в коробке из-под телевизора, — пробурчал криминалист, оглядываясь по сторонам. Что-то его беспокоило, тянуло в груди камнем и никак не отпускало. Звонкий хор не утихал, но что-то к нему примешивалось, разбавляло, от чего в этом чистом звуке появилась горечь и какая-то напряжённость. Что-то не так. Что-то случится. Они на открытой местности, так много людей, так удобно было бы... Он включил передатчик. — Заль, ты здесь? — У аппарата, — теплый голос по ту сторону наушника. — Не паясничай. Видишь что-нибудь? Несколько секунд тишины. Вигго знал, что Марселю, занявшему удобную для выстрела из винтовки высоту, нужно было время на то, чтобы осмотреться. Благодаря Марселю на всех концах площади расположились сотрудники Дельты, состоявшие в отряде, которым руководил Заль. Сам он держал связь с криминалистом и следил за всей площадью сразу. — Ничего особенного. У ребенка на том конце площади улетел шарик, — по голосу было ясно, что он улыбается. — Ты уверен? Ничего необычного? — Да вроде... — заминка, — погодите-ка... Хельге вопросительно взглянул на брата, который буквально в струну вытянулся от напряжения. — Братишка, ты слишком много на себя берешь, — со знанием дела произнес Хельге. — Ты же просто криминалист, твое дело — копаться в уликах... — Подожди. Тускло-зеленый взгляд Вигго остановился на балконе, на который вот-вот должен был выйти король, а затем метнулся куда-то назад, к началу площади, где мелкими бумажными корабликами плыли плакаты. Их становилось все больше и больше, кораблики сбивались в стайки, а стайки объединялись в нестройный поток. Раздались выкрики, где-то в толпе заплакал ребенок, и Вигго выругался. — Их много, — все таким же буднично-жизнерадостным голосом резюмировал Марсель, — идут по четкой траектории, словно их кто-то направляет. — Ты не видишь, кто? — Пока нет. Крики становились все громче. — Верните нам лекарства! — Мы не можем жить! — Джона Доу в президенты Стортинга! — Джон Доу! Джон Доу. Вигго попятился, понимая, что ещё немного, и начавшаяся в толпе паника доберется и до них. — Бунт на корабле, — потрясенно протянул Хельге. — Нужно уходить, — хрипло бросил Вигго. — Ты не видишь Маркуса и Кристину? Хельге качнулся на каблуках и встал на цыпочки, рассматривая округу поверх голов. — Вон они. Идём? Вигго, не говоря ни слова, схватил старшего брата за рукав и потащил в указанную им сторону. Белые кораблики приближались, и восторженные голоса, пение и смех перебивались яростными, отчаянными возгласами. Марсель что-то снова пробормотал, но из-за рева приближающейся лавины его не было слышно. — Не слышу, Заль, повтори! Кто-то снова задел раненое плечо, но Вигго только вздрогнул. Нужно было немедленно увести с площади гражданских, хотя бы кого-то. Криминалист на бегу переключил канал связи и обратился к стоящим за пределами площади сотрудникам службы безопасности. — Немедленно! Эвакуировать парад детей! — выпалил он. Впереди уже маячил рыжий затылок Маркуса. — Зачем? — Вы что, сами не видите? — прорычал он. Вигго снова переключился, набрал Марселя и рявкнул: — Что там, Заль? — Их все больше, шеф, — спокойный сильный голос. — идут мимо Стортинга, движутся к центру. — Король? — Не показывается. Скорее всего, уже заметил. — Координаторы? — Пока не вижу ни одного. Криминалист скрипнул зубами и поравнялся с Маркусом. Гретте, так и не раздобывший пирожки, тревожно озирался, прикрыв Андерса маленькими широкими ладонями. Малыш вертелся, и, кажется, тоже выглядел напуганным. — Какого черта здесь происходит, офицер? — звонко спросила Кристина, подлетая к Вигго. Он смерил ее быстрым взглядом и покачал головой. — Где ваша машина? — Я повторяю: что здесь происходит? Куда смотрит полиция, пока люди в панике? — она дерзко дернула подбородком. — Уважаемая фру, у нас нет времени, — вдруг мягко протянул Хельге. — Где ваша машина? Кристина гневно воззрилась на Иварссона-старшего, заставив его примирительно поднять руки. На несколько секунд встретились взгляды, гневно-тревожный и спокойный, пугающе спокойный. Вигго нервно огляделся. Действительно, где же все? Неужели сломались под напором протестующих? Андерс жалобно пискнул и обхватил ручонками ладонь Маркуса, и лицо Кристины тут же исказила мимолётная скорбная гримаса. — Пойдем, нельзя терять время! Она ухватила Гретте за руку и быстро зашагала против движения, решительно расталкивая протестующих локтями. За несколько минут они сумели таки добраться до красного автомобиля Маркуса, минуя толпу. — Быстрее уезжайте, — велел Вигго, сопроводивший их до машины. Маркус открыл заднюю дверь и пересадил в детское кресло Андерса, проследил за тем, чтобы Кристина пристегнулась и сам плюхнулся на переднее сиденье. Вигго повернулся к брату. — Уезжай с ними, окей? Хельге покачал головой. — Ты нервничаешь и сейчас можешь поддаться панике, — спокойно произнес он. — Тебе нужна помощь. — Нет, Хельге, ни в коем случае, — твердо ответил Вигго. — Не переживай, я живучий, ты знаешь. Езжай с Гретте и возвращайся домой. Старший брат тяжело вздохнул. — Ты знал, что это случится? — Предполагал. Садись в машину. Хельге сделал шаг вперёд и крепко обнял его. — Удачи, братишка, — тихо произнес он. — Смотри, чтобы не ранили опять. Вигго не ответил, только похлопал брата по плечу. Иварссон старший отстранился и, кивнув на прощание, влез на заднее сиденье. Вигго заглянул в окно у водительского сиденья и наклонился к Маркусу. — Я пойду проверю, что там с остальными, а вы возвращайтесь домой, — скомандовал он. — И ради бога, не позволяйте моему брату шутить! Хельге скорчил рожу с заднего сиденья, и маленький красный автомобиль тронулся и медленно поехал прочь, заставляя людей нехотя расходиться. Вигго наконец немного выдохнул — брат в безопасности, малыш Андерс тоже. Замечательно. Теперь нужно было найти остальных и решать, что делать. — Заль, что у тебя там? — Хаос, — буднично отозвался Марсель. — Но я, кажется, вижу Германна. — Где? — На пересечении с Розенкранц гате, быстро движется в сторону королевского дворца, Елизавета и Мишель уже с ним. И кто-то ещё, не вижу. Вигго присвистнул. — Ничего себе его занесло. — Послушай, Вигго... — Марсель замялся, — если поднять стрельбу, будет только хуже. — Ни в коем случае, никакой самодеятельности. Вигго сорвался с места и побежал в сторону Розенкранц гате, расталкивая прохожих с криком «Полиция!». Кто-то толкнул его, кто-то в ответ на этот возглас презрительно выругался. Вокруг всё продолжало кричать, выть, дребезжать, транспаранты, белые бумажные кораблики, вертелись вокруг, словно попали в водоворот. Иварссон, который успел побывать во многих передрягах, вряд ли мог припомнить что-то подобное с таким размахом. Он запнулся, чуть не упав, выровнялся, прикрывая глаза от появившегося откуда-то едкого дыма — кто-то поджёг что-то горючее. Черт, неужели все настолько далеко зашло? Он буквально врезался в стеклянную стену дома, за которой просматривался автомобильный салон, развернулся, оглядываясь по сторонам, пока не заметил знакомую кожаную куртку. Германн, за которым гуськом следовали его коллеги, сам шел за каким-то хлыщом с бритым затылком. Хлыщ показался Вигго удивительно знакомым. — Полиция! — Чертов коп!.. Весь следующий эпизод Вигго помнил довольно смутно. Чей-то тяжёлый кулак, размером с небольшую дыню, врезался в его челюсть, снова отбросив криминалиста на стену автосалона. На этот раз и без того треснутое стекло не выдержало, и Иварссон покатился по начищенному до зеркального блеска полу, закрыв голову от осколков. Встать получилось далеко не сразу, перед глазами все поплыло, и Вигго несколько долгих секунд сидел, встряхивая головой. Челюсть налилась свинцом и изрядно потеряла подвижность, и старший инспектор понадеялся только, что она не сломана. Во рту чувствовался мерзкий вкус крови, в старую рану на плече словно вбили гвоздь. — Ублюдок... — прошипел он, поднимаясь наконец на ноги и отряхивая форменную куртку от осколков. Из-за стильного новенького автомобиля выглянул лощёный невысокий консультант и испуганно на него уставился. — Полиция. С праздником, — выдохнул Вигго, демонстрируя ему удостоверение. — Что у вас там? — взволнованный голос Марселя. — Ничего особенного, — заверил его Вигго, с неприязнью отметив, что дикция заметно ухудшилась — щека начала опухать. — Ты видишь их? — Вигго, тут проблема, поторопись, окей? Иварссон быстро покинул ярко освещённое посещение и снова вылетел на кипящую улицу. Голова была тяжёлой, и он со всей возможной скоростью двинулся вдоль стены, пока не понял, о чем говорил Марсель. На крыше автомобиля, припаркованного у тротуара, стоял крупный мужчина в лыжной балаклаве и что-то громко выкрикивал в невыносимо скрипящий мегафон. В ухе звенело, и до Вигго доходили только обрывки слов, однако в его крике было невероятно много сильнейшей боли и горечи. В руке у мужчины была дымовая шашка, и красный дым заволакивал всё вокруг. — Заль! Ты о том координаторе в красном дыму? — Да. — Вижу его. Жди пока. — Понял. Неожиданно мужчина спрыгнул с автомобиля и приземлился прямо перед Германном. Выкрикнул что-то, со всей силы толкнул в грудную клетку, заставив Александра рявкнуть что-то в ответ. Как в замедленной съёмке, мужчина занёс над головой тяжёлую на вид металлическую трубу, замахнулся на Александра, и никто не успел его прикрыть, хлыщ так вообще отпрыгнул в сторону. — Стреляй, Марсель, — холодно приказал Вигго, глядя на то, что Германн всё-таки увернулся от удара. Из динамика донёсся тихий выдох. Раз. Мужчина замахнулся снова. Два. Германн, с ненавистью в чёрном глазу что-то рыча, прикрыл голову руками. Три. Нападавший рухнул на землю, как подкошенный. Толпа вокруг пошла возмущенной рябью. — Отличная работа. — Я знаю. Вигго издалека осмотрел нападавшего и поплелся в сторону так и замерших коллег. Мужчина был без сознания, но на нём не было ни капли крови —резиновой пули, выпущенной из винтовки Марселя, оказалось достаточно. — Давно не виделись, — кивнул он им, перекрикивая гомон. — Никто не ранен? — Вигго, какого черта ты здесь забыл, боюсь спросить? — встрепенулся хлыщ, который до этого что-то бормотал в маленький микрофон. — Такой же вопрос, Аксель, рад тебя видеть, — осклабился Иварссон, указывая немецким полицейским путь к отступлению. — Выглядишь скверно, надеюсь, на этот раз челюсть цела, — обеспокоенно отозвался Аксель Ульриксен. — Идём, нужно выбираться отсюда.

***

— Ну и денёк, — сипло протянул Германн, сморщившись от ноющей боли и потирая лоб. — Угу, — невнятно буркнул в ответ Вигго Иварссон, прижав кубик льда к опухшей щеке. — Что там вообще произошло? — Кто ефо фнает. Фикет. Никофда такофо не быфо, — нахмурился Вигго. Как он ни старался выговорить хоть что-то нормально, после удара по лицу это совсем не получалось — щека сильно опухла, и, кажется, челюсть была вывихнута — выглядела она неровно, асимметрично. — И какого черта это произошло так быстро? Были предпосылки? — Откуда я фнаю? — злобно и устало процедил норвежец, опуская веки и со вздохом откидываясь назад. Они ждали, пока комиссар «Крипос», Берит Ларсен, как сказал Вигго Германну, закончит «очень серьёзный» разговор с шефом и пригласит их на общее собрание. Иварссон с какой-то особой досадой рассказывал про то, что в управление «припёрлись федералы», которые сейчас попутают им все карты и изрядно подпортят расследование. — Как будто мы фами не фправимфя... — Как видите, герр Иварссон, не справляемся, — пробормотал Германн и отвернулся. В дальнем углу съёжилась Лиза Майская. Взлохмаченная, совершенно несчастная на вид, она тревожно всматривалась в экран своего мобильника, и меж бровей у неё была заметна маленькая скорбная морщинка. Лиза... Что-то с ней было не так в последнее время, и Германн это видел, но слишком многое уже успело сломаться, и за всем нельзя было уследить. Лучше её не трогать, со временем она обязательно остынет. Сначала работа. Дверь кабинета Эвена Хоффмана со скрипом открылась, и оттуда выглянул незнакомый Александру человек. Юноша невысокого роста с прямыми пепельно-русыми волосами и двумя блестящими сапфирами вместо глаз чересчур жизнерадостно и нагло улыбнулся и весело произнёс, тут же скрываясь обратно: — Комиссар Ларсен очень ждёт! Германн не успел рассмотреть его лицо, но его взгляд сразу зацепился за живую мимику и пронизанные ехидством интонации — похоже, парень был из шутников и затейников и на каждое слово готов был выдать десять. — Пофли, — вздохнул Вигго, вставая, и двинулся в кабинет. Александр последовал за ним — он смог краем глаза заметить, как Лиза проводила его взглядом. Помещение, отведённое начальнику отдела убийств, отличалось невероятной для кабинета просторностью. Непривычно высокие потолки, большие стеллажи, на которых все было аккуратно расставлено, огромный стол с множеством ящиков под стать своему хозяину — видно, сделан на заказ. Весёлый парень нагло уселся на краешек этого стола и теперь сверлил взглядом всех остальных, скучающе болтая ногами. Сам Эвен устало откинулся на спинку рабочего кресла, а за его плечом застыла, выпрямившись почти неестественно, строгая женщина примерно одного с Хоффманом возраста. Ей была свойственна опрятность на грани бзика — Германн не заметил ни лишней ворсинки на её одежде, ни пятнышка на идеально протёртых очках в прямоугольной оправе, ни одной выбившейся пряди тёмных волос из строгого каре. Линии морщин на её лице казались очень резкими, словно грубо, наспех вырезанными для того, чтобы показать её общую разочарованность во всём. Это и есть Берит Ларсен? — От вас совершенно никакого толку! — почти что взвизгнула женщина со злостью, обращаясь к Эвену почему-то по-английски (Германн предположил, что она разговаривала на одном из трудных для понимания диалектов, Вигго когда-то объяснял, что так бывает). Тот как будто втянул голову в плечи и в кои-то веки стал казаться меньше. — Месяц уже прошел, а вы вообще ни на шаг не приблизились! Болваны! Пока вы тут штаны просиживаете, люди устраивают массовые беспорядки из-за того, что ваш маньяк снова что-то учинил!.. Иварссон слишком громко закрыл дверь, и комиссар «Крипос» тут же воззрилась на него. Казалось, один из её бледно-серых глаз тут же начал дёргаться: — О, вы тоже в следственной группе! Объясните мне, почему это у вас ничего с мертвой точки не сдвигается? Что немцы, что норвежцы — эффективности ноль! — Это довольно фловный и неординарный флучай... — начал Вигго, но был тут же перебит: — Не вижу ничего, что могло бы вам помешать раскрыть это дело за две недели! Она смерила Германна оценивающим взглядом и холодно бросила: — А ты, калечный, что вообще тут делаешь? Некого было больше послать, что ли, в Германии здоровые специалисты кончились? Еще и лоб расшиб, наверное, всю проницательность по дороге растерял, вот у вас всё и стоит. Александр злобно скрипнул зубами: — Фрау Ларсен, вы попробовали бы сами взяться за что-то подобное... Посмотрим, как бы вы тогда запели, — добавил он уже совсем неслышно. — Да что тут пробовать? Мои люди справятся быстрее, чем вы отчёт успеете составить, лентяи! Берит махнула рукой куда-то в направлении дальнего угла. Германн только сейчас заметил, что там находился ещё один человек, уже известный Александру — тот самый мужчина, который выдернул его из толпы во время сегодняшнего протеста, кажется, по фамилии Ульриксен. Задорный парень соскочил со стола и прошествовал к нему, усевшись рядом на свободный стул и бесцеремонно положив голову на плечо Ульриксену. — С этого дня мы занимаемся делом Джона Доу, — отчеканила Берит. Эвен нахмурился и опустил взгляд в пол. — Какого черта?! — злобно воскликнул Германн. — Профу профения? — одновременно с ним недовольно проскрипел Иварссон. — Феф, фто вы фкавете на это? — А ничего он не скажет! — тут же ответила комиссар за Хоффмана, который только грустно покачал головой. — Он уже всё знает, все ваши косяки... И всё про вас понимает, тунеядцы! Так что без споров! Мы тут преступления расследуем, а не игрушку в песочнице делим, — с презрением бросила Ларсен. Она поправила очки средним пальцем — рука сложилась в недвусмысленный жест — и продолжила: — Я уже связалась с немецким BKA, они пришлют в Норвегию людей. Надеюсь, они будут компетентнее, чем вы! — Берит выразительно посмотрела на Германна; Александр же только фыркнул и отвёл взгляд. — Сами тут познакомитесь, мне не до этого. Обогнув Хоффмана, Берит быстрым шагом вышла из кабинета, даже не обернувшись на собравшихся. — Прошу прощения, — едва слышно пробормотал Эвен, медленно встал с кресла и вышел вслед за ней. Кажется, Ларсен с особым усердием перемыла ему все косточки. — Ну что, будем знакомы, — тут же не дал повиснуть неловкой паузе весёлый парень, беззлобно усмехнувшись. — С тобой, Вигго, мы знакомы, а вы? Как вас величать-то? — Фнакомьтефь беф меня, — пробубнил Вигго, махнул рукой Акселю и тут же поспешно покинул помещение; для него это было вполне удобно, так как он стоял около прохода — достаточно было всего лишь развернуться на каблуках и открыть дверь. — Я инспектор Германн, — нехотя сказал Александр. — Привет, инспектор, я Ларс Хольмен, — звонко рассмеялся парень, лёгким движением головы откидывая чёлку назад. — А ты симпатичный, надо сказать. Лицо бы немного посчастливее... А так вполне в моём вкусе! — Номер не дам, — раздражённо проворчал Германн. Почему добрая половина норвежцев такая назойливая и невыносимая? Это проклятие? — Нет, серьёзно, тебе бы улыбнуться, и... Ульриксен выразительно посмотрел на Ларса, и тот тут же сбавил обороты: — Ну Аксель, как я могу молчать, когда правда сама... Кстати, это Аксель! Аксель, помаши им рукой... Хоть что-то из себя изобрази, не умирай! — Мы знакомы, — процедил Ульриксен, почесывая бритый затылок. — Давай ты сейчас прекратишь пугать людей и сбегаешь в кафетерий за какао или кофе для всех. Хольмен вытаращил свои ярко-синие глаза: — Я? Почему опять я? Неужели ты, Аксель, не сможешь? Почему наш новый друг, инспектор, не может? — Я не смогу, — равнодушно отозвался Ульриксен. — Ты всегда такой безразличный! — драматично воскликнул Ларс. — Это разбивает мне сердце... Остановить этот поток сознания было практически невозможно, но Германн без особой надежды попытался: — Может, мы просто все вместе туда спустимся? Если, конечно, там еще открыто... — Здравая мысль, — спокойно предложил Аксель, а Ларс тут же подхватил: — Да, здравая, очень здравая мысль! Просто гениальная идея. Вперёд! При всей своей хаотичности эти двое смотрелись вместе очень органично. Германн подметил про себя, что они, скорее всего, давно работают вместе и еще дольше знакомы, и это, чёрт возьми, пугало его ещё больше. В их собственной следственной группе царил разлад, и это ещё мягко сказано, а вот эти новенькие «федералы» сейчас запросто раскроют дело и, можно сказать, отберут весь хлеб и лавры... Чёрт, да как вообще можно о таком рассуждать в такой момент?! Сейчас плохо всем, кому только может быть плохо, речь идёт о человеческих жизнях, а он тут тревогой и завистью давится, паршивец! Людей в расследовании участвовало всё больше, а пользы от них всё меньше и меньше. Александру уже стало казаться, что и всей королевской конницы не хватило бы, чтобы решить эту страшную, остро стоящую проблему. — Ладно, пошли, — выдохнул Германн, переступая порог вслед за странной парой и чересчур агрессивно захлопывая за собой дверь кабинета.

23.04.2019

Джон Доу сидел на скамейке у Лиллехаммерской церкви и смотрел на серое, выцветшее небо, по которому быстро бежали облака, и солнце то несмело било в глаза сквозь них, то пряталось. Доу щурил глаза и вдыхал пропахший сыростью и весной воздух. Он думал только о плане. Хотя нет, не только. Он думал и о Даниеле, маленьком пророке. Как он там? Сердце странно ёкнуло. Нужно, следовать плану, иначе все может сломаться, обрушиться, как карточный домик. Джон Доу должен это сделать. Не должно остаться никого. Он повернулся к узкой дорожке, по которой быстрыми, нервными шагами двигался долговязый парнишка в светлом пиджаке. Выглядел он встревоженным и напряженным: тонкие руки, отмытые от краски, подрагивали, серые глаза смотрели затравленно. Джон Доу махнул ему рукой и ободряюще улыбнулся. — Как ты? — поинтересовался он, когда Даниель присел на краешек скамейки. Молодой Шнайдер подрагивающими руками пригладил короткие волосы и судорожно вздохнул. — Я убил его, — прошептал он и шумно сглотнул. — Я, черт побери, его убил. Он вытащил из кармана маленький блокнот и кусочек карандаша и начал что-то воодушевленно зарисовывать. — Я спросил, как твое самочувствие? — повторил Доу, глядя на тонкий пиджак Даниеля и то, как юный Шнайдер дрожит на холодном сыром ветру, не замечая этого. Подумав, он снял широкий шарф и набросил ему на плечи. Даниель вздрогнул, недоверчиво глядя на шарф, но потом укутался в него. — Что там со Шнайдером? — практически ласково спросил Доу. — Мертв. Я видел, как он разбил голову и бился в судорогах, — губы Даниеля тронула бледная улыбка. — Что это было? Что за яд? — Ничего особенного, лекарство, которое он производил. Было страшно? — Немного, но больше радостно. Похоже на какой-то припадок. Наверное, он мучался. Препарат сработал прекрасно, всего лишь немного превысить дозировку, и каков эффект! Шнайдер, что же это была за дрянь, которую ты спонсировал? Понравилось? — Все уже закончилось. Ты молодец, — он вытащил из кармана жестяную коробочку с леденцами. — Не хочешь? Тут никакого яда, только мята. Даниель подозрительно уставился на леденцы, не отрываясь от рисования. — От мяты будет меньше мутить, — добавил Джон Доу. Молодой Шнайдер взял пару леденцов и осторожно, с опаской положил в рот. — Спасибо, — пробормотал он задумчиво. — Я убийца, Джон. Теперь я как ты, да?.. Он назвал его имя, и Доу вздрогнул от неожиданности. — Давай просто Джон, как раньше. — Хорошо. Джон, я убийца, — спокойно продолжил Даниель, — я подтверждаю то, насколько проклята моя кровь, насколько крепки мои, наши цепи. Я грешник, боже, и не смогу попасть в рай. Солнце снова скрылось за облаками, и все вокруг подернулось серостью. — Есть такое, — постарался улыбнуться Джон Доу. — Но согласись, он того заслуживал. Даниель вернулся к рисованию. — Конечно, — вдруг холодно протянул он, — заслуживал. Теперь всё будет хорошо, теперь все готово... Мы спасены. Его тонкие губы растянулись в бледной жутковатой улыбке, хищной и торжествующей, но одновременно напряжённой. — Так ему и надо. Он заслуживал этого, как никто другой. Если бы не я, он бы ни за что не остановился, не прекратил творить зло и сеять семена ненависти. Если бы не я... Если бы не мы, Джон. Так ему и надо. Последнюю фразу он сказал так твердо и грозно, что Доу невольно усмехнулся. Ему нравился маленький пророк Даниель. В нем была огромная сила, Необузданная и страшная, как ураган, запертый в худом теле. — Ты молодец, — тихо сказал Доу. Даниель повернулся к нему. Злая улыбка исчезла, и на лице маленького пророка появилось выражение сильной усталости. — Мне страшно, Джон. Вдруг кто-то узнает? — Не узнает. Это останется секретом, никто не расскажет. — Хорошо. Тогда отвези меня домой, пожалуйста. Джон Доу хотел проворчать, мол, я не твой личный водитель, но он не мог отказать властному мальчишке. Тот закончил набросок — изломанная фигура мужчины, голова которого разлетелась на осколки и красные цветы — убрал блокнот в карман и прикрыл глаза, так, словно смертельно устал. — Хорошо, пойдем. Они, пользуясь суматохой, поднявшейся у церкви, прошли мимо и сели в припаркованный автомобиль Джона Доу. Он завел мотор, Даниель пристегнулся, и вскоре они уже ехали в сторону дома Шнайдеров здесь, в Норвегии. Даниель был в полудрёме и что-то бормотал под нос, постукивая мерно по стеклу автомобиля. — Скоро всё произойдет, скоро, скоро он придет, — мурлыкал молодой Шнайдер незамысловатый мотивчик. Джон Доу сжал пальцы на руле до побелевших костяшек. Времени уже практически не осталось. Нужно действовать. Скоро никого не станет.

***

Сквозь тонкие занавески бил сероватый утренний свет. Лучик солнца, отразившись, от стекла лежащих на подоконнике наручных часов, скользнул на светло-серую стену и медленно двинулся по ней. Он перечеркнул экран телевизора, пробежался по низкому журнальному столу и мягко коснулся опущенных век Харри. Студент заморгал и прикрыл глаза ладонью, неловко приподнимаясь на локте. — Проснулся? — поинтересовалась Евгения. Харри вздрогнул. Он лежал на диване, подогнув ноги и положив голову на колени Преображенской. Руки его так и лежали на клавиатуре ноутбука, который он поставил на собственные колени, пока девушка что-то увлеченно выискивала с мобильника. — Ох, черт... Я долго спал? — хриплым голосом поинтересовался Андерсен. — Минут пятнадцать, не переживай, — Евгения погладила его волосам, отчего студент залился краской. — Хочешь энергетик? Андерсен осторожно поднялся и потер глаза. Всю ночь они пытались найти хоть что-то, что могло бы указать на возможные действия Аарона Грева, но безуспешно. Чай уже давно закончился, как и печенье с корицей, а овощное рагу Харри едва не подпалил, увлекшись потоком информации. Когда стемнело, студент дошел до ближайшего круглосуточного магазина и принес несколько банок энергетика. — Секунду, — Андерсен прижал пальцы к вискам и поморщился. — Голова болит? — Угу, — он отложил ноутбук и поднялся на ноги. — Сейчас вернусь. Евгения грустно улыбнулась. — Не так ты себе представлял свидание с девушкой, да? Студент заметно дернулся. — Сейчас вернусь, — повторил он и потянул на себя ручку двери в ванную. Из зеркала на Харри смотрело помятое бледное лицо с припухшими глазами. Он скривился и открыл шкафчик, на котором было закреплено зеркало, умылся, практически не глядя вытащил из аптечки нужные таблетки, достал одну и запил водой, наклонившись к крану. Он закрыл шкафчик и снова посмотрел в зеркало, безуспешно попытался пригладить светлые волосы и вернулся к Евгении. — Итак, что мы имеем? Преображенская потянулась, подняв руки высоко над головой. — Не так много, на самом деле. Грев чист, за вычетом его работы с Финне. — Не забывай дело Весперсена, — Харри взял со стола сигареты и обшарпанную черную зажигалку. — А что дело Весперсена? Об этом нет информации в интернете. Евгения открыла ещё одну банку с энергетиком. — Если кратко, Грев меня подставил, — Андерсен закурил, высунувшись в открытое окно. — Каким образом? — Я... Не смог добыть одну важную вещь из-за того, что он меня обманул. И из-за этого убийца оказалась на свободе. Евгения не видела его лица, но отчего-то смогла живо представить его выражение, мрачно-неприязненное. — Мне не то чтобы хотелось сейчас это рассказывать. Могу сказать лишнее, — бесстрастно закончил он. Преображенская пожала плечами. — Во всяком случае, если этого нет на бумаге, толку от этого никакого, а слов недостаточно. — Да. Они замолчали. Евгения притянула к себе многострадальный ноутбук и в сотый раз уставилась покрасневшими глазами в монитор. Студент зевнул, закрыл в окно и вернулся на диван. Он наконец снял изрядно измятый галстук и положил его на край стола, бездумно разглядывая банку из-под энергетика. — Если хочешь, ложись обратно, — не отрываясь от поисковика, вздохнула Преображенская. — С удовольствием бы, но шея затекла. Андерсен всё-таки протянул руку за банкой и залпом допил ее содержимое. — Мне казалось, тебе легко бодрствовать по ночам. — Это так, но во время своего заключения не спал совсем, а сейчас компенсирую, — Харри потёр шею. — Боже мой. Бедный, — ровным мягким голосом откликнулась девушка. — Почему ты не спал? — Слишком светло и шумно. И всё-таки, что у нас ещё есть? Евгения протянула руку и погладила его по щеке. Солнце теперь светило в полную силу, высвечивая точеный профиль девушки и создавая над макушкой Холе некое подобие нимба. — Ничего нового. — Сколько сейчас времени? — Одиннадцать тридцать пять. Студент присвистнул. — Ого. Я включу новости, если ты не против. — Валяй. Студент щёлкнул пультом и тут же убавил громкость до минимума. Конечно же, никаких новостей не было, и эфир ожидался только в двенадцать тридцать, так что Харри несколько минут бездумно переключал каналы, даже не глядя, что показывают, просто нажимал на кнопку с таким сосредоточенным видом, словно нажимание кнопок было его основной целью. Наконец ему это надоело, и он вернулся на нужный канал и отложил пульт. — Никаких новостей, — констатировал Харри. Студент вдруг заёрзал и развернулся на диване, закинув ноги на его спинку и свесив голову с края. — Что ты делаешь? — удивлённо спросила Евгения. — Меняешь угол обзора? — Усиливаю ток крови к мозгу. Сейчас придет прозрение, — уверенно заявил Андерсен, скрестив руки на груди. — Сейчас у тебя покраснеет лицо, — засмеялась Преображенская. — И внутренние монстры попросятся обратно. Харри скептически посмотрел на ещё не начатую банку от энергетика и щёлкнул по ней ногтем. — Не попросятся, я их укротитель. Евгения хихикнула и похлопала его по колену. В комнате стало уже совсем светло, тихо мурлыкал телевизор. — Ты есть хочешь? Могу приготовить что-нибудь, — предложил Андерсен. — Не очень, если честно. Может, попозже. Снова воцарилось молчание, нарушаемое только бормотанием телевизора. Стены, окна не пропускали ни единого звука с улицы. Андерсен, уже не такой бледный, как всегда, все так же наполовину свешивался с дивана, остановившимся взглядом глядя на противоположную стену. Евгения продолжала снова и снова штурмовать любые средства массовой информации, где можно было бы найти хоть что-то новое о Греве. В какой-то момент студент начал монотонно и тихо то ли мычать, то ли петь какой-то незамысловатый мотивчик, покачивая ногой в такт, его стеклянные глаза не двигались, даже словно бы немного закатились, мятая рубашка небрежно задралась. — Евгения... — Да? — Ты помнишь, что Грев сделал до этого? — едва шевеля губами, поинтересовался студент. — ГЭС взорвал, — не поднимая глаз, ответила девушка. — Вот именно! — вдруг воскликнул Харри. Он попытался вскочить, но вместо этого неловко соскользнул с дивана и свалился на пол. — Господи! Харри, ты в порядке? Студент как ни в чем не бывало подпрыгнул с пола, тут же вытянувшись. — Джон Доу даёт человеку функцию, после чего устраняет, так? — быстро выпалил он. — А если не устранил, неужели он даст ему другую функцию? — Э-э... Почему нет? — Милая, это как взять шестерёнку, приводящую в движение часовую стрелку, и переставить в паровую машину! — Андерсен, к которому снова вернулся его немного высокомерный тон всезнайки, нервно заходил по комнате. — Можно, конечно, но деталь придется переделывать, править. Куда легче поставить ее в аналогичные часы! — Подожди, ты считаешь, что?.. — Джон Доу снова хочет что-то взорвать. Что-то, что Грев был бы не против взорвать, потому что запугать его уже не получится. — Почему не получится? — Он под защитой, он уже чувствует себя уверенно, — продолжал студент. — Деталь такая же, н-но запускается по-другому. Он должен быть зол, это месть! Андерсен случайно пнул пустую банку, и она с металлическим звяканьем ударилась о стену. — Он бы очень х-хотел отомстить Шнайдеру. — Харри, но Шнайдер умер, мстить некому. — Некому, согласен. С другой стороны, Шнайдер иностранец. И не просто иностранец, но посол другой страны. Может ли человек, потерявший того, кем восхищался, обозлиться на целую страну, из которой виновник? — Ну, на страну вряд ли, — девушка намотала прядь волос на палец. — Но ты правильно сказал, посольство. — Именно! Подожди, что? — Грев может попытаться отомстить не всей стране, но ее посольству, таким же, как Шнайдер, власть имущим иностранцам. — О, черт. Харри замер, и голова его несколько раз дернулась. — По-твоему, он может взорвать немецкое посольство? — хрипловато переспросил он. — Ну да. Хотя это всего лишь предположение. Андерсен замер, вытянувшись в струну. — Это то, что ты предвидела? — Возможно, — Евгения отложила телефон и поставила ноутбук на стол. Харри повернулся к подоконнику и взял с него свои крупные наручные часы. — Красивые часики, — протянула девушка. — Удобные? — Если хочешь, тебе отдам, — откликнулся студент, застегивая часы на тонком запястье. — Сейчас уже должны новости показать, сделай звук погромче. Он присел на спинку дивана. — Харри, я думала, что ты не смотришь новости. — Мне иногда интересно, о чем там могут наврать. Плюс, у них часто есть нормальные съёмки, а не любительская камера с места событий. — Ну хорошо, убедил, — Евгения прибавила громкость. На экране тем временем вспыхнул синий логотип NRK TV, а в следующий миг появилась ведущая, темноволосая женщина с профессионально встревоженным и немного скорбным лицом. — Сначала о самом главном. В центре Осло, на Карл Юханс гате и многих прилегающих улицах продолжаются бунты, начавшиеся семнадцатого мая. Судя по кадрам с места событий, мирные пикеты уже не выглядят такими мирными. Сообщают о попытках нападений на полицейских и обычных граждан. Власти задействуют не только полицию, но и Крипос, сообщают также об участии Дельты, но это неподтвержденная информация... Так же поступили сведения о бомбах, установленных в районе Королевского дворца и набережной... Кадр сменился, и на экране появились те самые записи с места событий. Неконтролируемая толпа живой бурлящей рекой разливалась по Карл Юханс гате и непрерывно двигалась, плескалась. Андерсен прищурился. В углу, у самой стены королевского дворца, стояла обособленная фигурка, невысокий и очень знакомый человек. Кадр снова немного сместился, и человека стало совсем немного виднее, но достаточно, чтобы понять, что глаза не обманывают студента. Харри даже вскрикнул, когда понял, что он видит. — Грев! Вон он! — выкрикнул он. — Оу, так он уже там... — потрясённо пробормотала девушка, пока Андерсен доставал из кармана телефон и набирал нужный номер. — Проклятье, Германн не отвечает, — прошипел он и рванул в коридор. — Харри, ты куда? — окликнула его Евгения. Андерсен одной рукой все ещё прижимающий трубку к уху, а второй натягивая ботинки, повернулся к ней. — На площади точно будет кто-нибудь из полиции. Нам нужно его остановить! — А если позвонить в колл-центр? — Мне не поверят, после дела Весперсена мне не верят, — отчаянно выпалил Андерсен, сдергивая с вешалки плащ. — Маркус тоже не отвечает... Евгения шагнула к нему и вдруг оказалась очень близко, так, что они оказались практически вплотную друг к другу. — Тебе страшно? — негромко спросила она. — Нет, конечно. — Пойти с тобой? — Ни в коем случае! — взмолился Андерсен. — Это может быть опасно. Если хочешь, оставайся здесь. Тут ты в полной безопасности. Евгения привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку, положив руки на плечи, от чего студент болезненно раскраснелся. — Побереги себя, хорошо? Я тебя дождусь. — К-конечно. Преображенская убрала руки. Андерсен вышел из квартиры и помчался по лестнице, на ходу разматывая наушники и снова набирая номер Маркуса. Только бы успеть.

***

Аарон шагал сквозь толпу, низко опустив голову и сжимая в руке детонатор. Джон Доу связался с ним вчера и снова дал четкие указания, так похожие на то, что он ожидал от секретаря тогда, на ГЭС. Снова кое-что взорвать. Отомстить. Тогда Гревом двигал только страх, его до смерти напугали слова Доу, но сейчас не было никакого страха. Внутри все горело от боли, от ненависти, которые невозможно было сдержать. «На Плате... Бумажный пакет в руках бродяги на скамейке... Забери — внутри детонатор.» И Джон Доу назвал цель, и тщедушный бывший секретарь затрепетал от нетерпения. Он отомстит. Финне, Хильдур... Этот ублюдок Шнайдер виновен в том, что они пострадали, он виновен во всем! Вчера Аарон плакал, рыдал в голос, выл и колотил кулаком по столу, пытаясь выбить из себя любой намек на страх и неуверенность. Захлебывался слезами и смотрел на этот чертов детонатор, маленький пульт с одной кнопкой. Сегодня слез не было, ничего не было. Сегодня Грев был готов расправиться с остальными ублюдками, такими, как и Шнайдер. Посольство. Целое посольство. И тогда внутренние демоны угомонятся, рана на сердце отболит, и Финне, невероятный Финне, сможет спать спокойно. Остались последние шаги, и Грев быстро шел через площадь. Германн стоял, прислонившись к стене, и напряжённо вслушивался в приглушённые шорохи в наушнике. Вигго, находящийся где-то на другой стороне площади, пока молчал, и Александра это сильно нервировало. Сам он был в гражданском, и ревущая толпа протестующих, раз за разом скандировавших одну и ту же фразу на норвежском (как он помнил, Маркус объяснял, что переводится она как «Верните нам полную жизнь!»), его не замечала. Однако Вигго, как и находящиеся где-то поблизости федералы, как и кто-то ещё из отдела, кого Германн не знал, были одеты в форму и вполне могли навлечь на себя гнев протестующих, а они могут быть очень грозными, как убедился Александр. Инспектор потрогал пластырь на лбу и поморщился — царапина все ещё болела. Сегодня утром мрачная Берит Ларсен заменила Эвена, который лишь пристыженно взглянул на нее, и определила их всех в небольшие группы для поиска возможных координаторов бунтующих. Она предложила Хольмену пойти с Александром, но Германн вызвался искать в одиночку, сославшись на то, что так привлек бы меньше внимания, хотя на деле же Ларс просто изрядно его раздражал. Мимо него шагали норвежцы с плакатами в руках, выкрикивающие раз за разом одну и ту же фразу, и ему безумно хотелось спрятаться, закрыть голову руками и бежать, бежать подальше от этой ревущей реки. Все больше это шествие напоминало бег по кругу, в котором участвовала заблудившаяся в Стране Чудес девочка Алиса. Но кто же тот Додо, первый велевший бежать, нарезать круги в попытке высохнуть, сбросить с себя тяжесть морской воды, которая была слезами Алисы? И кто раздаст в конце призы каждому, ведь каждый, кто бежал, станет победителем? Германн почувствовал, что у него кружится голова — последствие бега по кругу. Неожиданно Александр ощутил, как на его руке сжались дрожащие ледяные пальцы. Вот черт! Неужели кто-то из протестующих его узнал? Он замахнулся, собираясь ударить противника кулаком, и тут услышал высокий голос. Зазвенели осколки: — Герр Германн! Нужна помощь! Александр развернулся и тут же опустил руку. Перед ним стоял Андерсен в мятой рубашке, взъерошенный и растерянный. Вид у студента был такой, будто бы он очень долго бежал сюда, прозрачные глаза почернели — зрачки жутко расширились от страха. Андерсена заметно трясло, и он неоправданно крепко сжимал руку Германна. — Харри? В чем дело? Ему хотелось отцепить от себя студента, но что-то такое было в его затравленном взгляде, из-за чего Германн понял, что Харри не шутит. Андерсен зажмурился на пару секунд, приходя в себя, и наконец заговорил, сбивчиво и нервно: — Г-грев, он... Вероятнее всего... Будет взрыв! Посольство!.. Мы должны найти Аарона, скорее! Александр похолодел. — Чего? Подожди, Харри, ещё раз. Чужие тонкие пальцы с досадой сжали его руку. Андерсен дернулся, словно порываясь самостоятельно куда-то мчаться, и посмотрел ему в глаза. Всего на несколько секунд он смог выдержать тяжёлый взгляд черного уголька в обрамлении таких же черных взъерошенных волос, чтобы потом быстро заморгать, но Германну этих нескольких секунд хватило, хватило, чтобы понять, что это все не игра, и Харри не прикидывался. Он действительно был до полусмерти напуган, и это не было частью его игры. — Грев собирается подорвать посольство! Точно так же, как ГЭС, я уверен! — С чего ты взял? Андерсен амялся. Он нервно жался к стене, вздрагивая каждый раз, когда кто-то из проходящих мимо задевал его плечом, словно загнанный в угол дикий зверёк. — Доказательств у меня нет. Н-но попытайтесь поверить, я правда не вру! Грев здесь, на площади. Аарон огляделся. В толпе тут и там мелькали куртки полицейских, и он каждый раз вжимал голову в плечи, но продолжал идти — не так быстро, чтобы привлечь внимание, но все равно торопливо. Пересечь парк, добраться до Оскарс гате и найти укромный угол. А затем нажать на кнопку. И все закончится. На сердце было легко, и больше не хотелось плакать. Джон Доу молчал. Грев поднес пальцы к наушнику в ухе. — Эй, Ларс? Что у вас там? — крикнул Германн в гарнитуру, стараясь перекричать толпу. — У нас? — раздраженный высокий голос. — У нас здесь, faen, полная чертовщина, дорогуша! Несмотря на фамильярное обращение, из голоса Хольмена исчезла театральность, уступив место серьезности. — В чем дело? — обеспокоенно переспросил Александр, поймав на себе взгляд Андерсена, полный ужаса. — Я сейчас у немецкого посольства, как комиссар Ларсен велела. Его продолжают штурмовать, но... Вот дерьмо! И здесь тоже?.. Из наушника донеслись приглушённые трескучие возгласы и ругань. — Что? Что там? — Взрывчатка, — наконец мрачно отозвался Хольмен. — Уже в трёх точках нашли. Может, больше. Управляется, скорее всего, дистанционно. — Твою мать... Александр привалился к стене, чувствуя, как откуда-то из черной дыры в груди разливается липкий страх. — Ч-что там? — пролепетал Харри. Германн жестом приказал ему молчать и уставился на движущуюся по площади толпу. Кто-то из них. Это сделал кто-то из них или тот, кто невидим? — Мы уже вызвали саперов, но им нужно время. Много времени. — Блять, — Германн потёр глаза собираясь с мыслями, словно перед прыжком в ледяную воду, задержал дыхание и наконец твердо заявил: — Со мной знакомый, который считает, что может найти человека, у которого может быть детонатор. — Ох, паршивцы!.. Знакомый? Звучит как бред. Но раз так, то немедленно ищите! Не знаю, с кем ты там, но помощь не повредит. Германн повернулся к Андерсену. Грев поднял глаза и уставился на полицейского, вдруг вынырнувшего из толпы. Напрягся, размышляя, куда бежать, но тот только посмотрел на него неодобрительно, без тени узнавания, и отвернулся, выкрикивая команды кому-то. Аарон выдохнул и зашагал дальше. Джон Доу не отвечал. Значит пока что все идёт по плану. Бывший секретарь Финне, гениального, мудрого Финне, уверенно шагал вперёд, подволакивая повреждённую ещё на ГЭС ногу. Нога болела, но Аарон и этого уже не замечал, он смотрел вперёд, на королевский дворец и на парк. — Грев? Ты на связи? Секретарь замер. Голос Джона Доу. Как всегда, измененный, искусственно заниженный, но точно принадлежавший ему. — Да. Что мне делать? — Что делать? — переспросил Германн. — Бежать за ним! Андерсен быстро кивнул, и Германн заметил, что тот совсем побледнел, словно готовый упасть в обморок. Этого только не хватало! Нервный мальчишка, что ты здесь делаешь? — Ты в порядке? — Я-я немного б-боюсь толп-пы. Слишк-ком громко, — беспомощно ответил студент, сжимая виски.— Не суть. Нужно быстрее его иск-кать. Он провел руками по волосам, стараясь успокоиться. — Грев там, на той стороне площади. Ему нужно попасть на Оскарс гате, это через парк и ещё две улицы, — наконец сказал Харри, разом прекратив заикаться. — Отлично, — кивнул Германн и, схватив Андерсена за руку, помчался вперед и левее, к королевскому дворцу, который возвышался над ревущей рекой протестующих. — К-куда мы? — выкрикнул студент, вырывая руку и обгоняя Александра. — На перехват. Так мы быстрее доберёмся! — уверенно рявкнул Германн. — Надеюсь вы знаете, что делаете! — Конечно, знаю, — бесстрастно отозвался Джон Доу. — Н-но! — всхлипнул Аарон. Его месть только что захлебнулась, не свершившись. Джон Доу, этот паршивец под маской добродетели, только что приказал отменить всё. «Это не будет иметь смысла, Аарон». Не будет иметь смысла? Грев, уже добравшийся до королевского парка, был готов закричать от отчаяния. Ублюдок! — Немедленно уходи оттуда, иначе попадешься, — холодно велел Джон Доу. — Н-но вы обещали, что я смогу отомстить! — В этом нет смысла. Операция сорвана. — Подождите! — Прощай. Скрипучий голос исчез, замолк навсегда, но вместо него зазвучал голос Хенрика, то, как он растягивал каждый звук в своей особой манере. «Ты всегда меня выручаешь, Аарон», «Что бы я без тебя делал, Аарон?» Грев осел на траву, стискивая в руках детонатор и глядя на несчастную кнопку полными слез глазами. Финне мертв. Окончательно. И некому за него отомстить, и никто не сможет. Его бывший секретарь сидел, сгорбившись, посреди королевского парка и не мог сделать ничего, ничего, совсем ничего! Он поднял глаза к небу, перекрытому ветками, и с его губ беззвучно сорвались первые строчки молитвы за упокой души. — Herregud! Herregud, herregud... — неразборчиво бормотал Андерсен, пробираясь вместе с Германном сквозь толпу. Студент, несмотря на страх, который теперь явно читался в каждом его движении, с лёгкостью лавировал между постоянно движущимися людьми, подныривал под вытянутые руки и уворачивался от столкновений. Он опережал Германна и притормаживал, чтобы Александр не отстал. Сам инспектор расталкивал людей, но все равно раз за разом сталкивался с ними, случайно бился от кого-нибудь плечом, висками и даже многострадальным лбом. Он чувствовал себя так, словно снова оказался на месте взрыва той проклятой ГЭС — гремящая вокруг вода, обступающие со всех сторон металлические деревья. Навзрыд плакал, не утихал кто-то — и теперь это была не вода и треск металла, среди протестующих громко надрывался ребенок. Германн на секунду испугался, что это может быть малыш Андерс, но отбросил эту мысль — Маркус с семьей дома, он их убережёт. Ведь так? Не должна же пасть и эта крепость, сгореть и утонуть в потоках воды? Андерсен перед ним метался, как белый кролик, который вечно куда-то спешит, мчался, по-кроличьи ловко уворачиваясь от бегающих по кругу зверей. — Туда! — вдруг выкрикнул студент и перемахнул через невысокую парковую ограду. — О, черт! Германн перелез следом — протез чиркнул по прутьям решетки — и бесконечный бег по кругу остался за спиной. Александр едва не завалился за траву, но удержался, глядя на Андерсена У студента был такой вид, словно он наконец вынырнул из воды, перед этим проведя много времени на большой глубине, он кашлял, судорожно хватал ртом воздух, качал головой, как будто пытаясь вытрясти из уха воду, и смотрел прямо перед собой широко распахнутыми глазами. — Куда дальше? — хрипло выдохнул Александр. Харри моргнул и огляделся. — Оскарс гате там, — он вытянул дрожащую руку вперёд. — Пройти через парк. — Прекрасно. Ты готов? — Так точно. Андерсен без предупреждения сорвался с места и побежал вперёд, игнорируя узкие тропинки парка и лавируя между деревьями и кустами. Он, бледное пятнышко, ярко выделялся среди свежей зелени, как роза, которая вопреки приказу червонной королевы выросла белой, а не красной. Германн надеялся, что никому не придет в голову выкрасить его с ног до головы в красный. Догоняя студента, он слышал, как толпа на площади вдруг перестала бездумно кричать. То, что сначала было похоже на рокот лавины, переросло вдруг в пение, и Александр почувствовал, как изнутри его пробирает настоящая дрожь — хор сотен норвежцев сплетался в песню, кажется, совершенно неуместную: «Now, I've heard there was a secret chord That David played, and it pleased the Lord But you don't really care for music, do you?» Сердце кольнуло, вовсе не от бега — это была их песня, его и Штефана, и он снова слышал ее — не в то время, в не том месте; в груди защемило, и захотелось подпеть, вплести свой голос в этот хор. Но вместо этого Александр только ускорился, наконец поравнявшись с Андерсеном. «It goes like this, the fourth, the fifth The minor fall, the major lift The baffled king composing Hallelujah» Песня всё гремела и гремела над площадью в тот миг, когда Германн споткнулся. Грев вскочил, оттолкнувшись от земли. Песня, громкая песня звучала со всех сторон, перекрывая его нехитрую молитву о душе Финне, и это было так красиво, что на сердце стало светло и радостно. Может, душа Хенрика наконец обретёт покой? А может?.. Он снова взглянул сквозь парк. До Оскарс гате пять минут ходьбы. Джон Доу молчал, и Грев выдернул наушник из уха, швырнул его на землю и наступил на гарнитуру каблуком. Нет. К черту. Он все сделает сам. «You say I took the name in vain I don't even know the name But if I did, well really, what's it to you?» Грев побежал так быстро, насколько позволяла хромая нога, прорывался сквозь кусты, спотыкаясь о корни деревьев и снова вскакивая. Он уже ничего не слышал и не видел, только то, что впереди уже брезжил свет — он практически пересёк парк, и вот-вот покажется улица, а там до посольства Германии рукой подать. Грев бежал и сипло всхлипывал, в то время как на его лице расплывалась блаженная улыбка. «There's a blaze of light in every word It doesn't matter which you heard The holy or the broken Hallelujah» Он отомстит. — Герр Германн! Вон он! Черт побери. — Черт побери! — взревел Александр, снова едва не свалившись. Ушибленное колено отзывалось болью, в лёгких начинало неприятно жечь, и приходилось смотреть под ноги, чтобы снова не упасть ничком. Андерсен резко свернул вправо и понёсся наперерез очень знакомой фигуре. Это действительно был Грев, который со всей возможной прытью удирал сквозь кусты. Впереди уже виднелась дорога, и Андерсен с секретарем вдруг исчезли. Германн зарычал. «I did my best, it wasn't much I couldn't feel, so I tried to touch I've told the truth, I didn't come to fool you» Песню уже почти не было слышно, и Германн мог различить только мягкий голос Штефана, с лёгкой грустной насмешкой выводящий «аллилуйя». Проклятье. Сейчас это только мешало, сбивало весь настрой. «And even though it all went wrong I'll stand before the Lord of Song With nothing on my tongue but Hallelujah» Германн выскочил из парка и увидел, как Грев перебегает через дорогу, как секретаря на полной скорости преследует Харри, и сам поднажал, снимая с пояса наручники. Судя по всему, до посольства оставались считанные метры. Грев был в шаге от Оскарс гате, в одном-единственном шаге длиной в целую вечность. Он слышал позади топот Андерсена и понимал, что это конец. Сейчас этот мальчишка его и убьет. Но что если подвести его к самому посольству и нажать на заветную кнопку? И они уйдут вместе. Грев вновь увидит Финне, а Андерсен... Что ж, для этого паршивца уже разожгли костер в аду. Только бы успеть, только бы успеть. Он перебежал дорогу перед самым носом крупного автомобиля, чтобы Андерсен если не попал под колеса, хотя бы задержался на пару мгновений. Нужно выиграть время, нужно выиграть время! Скоро все будет кончено. Он свернул влево и оказался в переулке, ведущем прямо к посольству, он уже его видел! Ещё секунда, ещё один шаг! В несколько отчаянных рывков Германн догнал Андерсена, практически поравнявшись с ним, но студент только ещё больше разогнался. Грев был у них перед носом, они приближались гораздо быстрее, но Александр уже видел вдали флаг родной страны — у них мало времени, они не успеют! На миг ему показалось, что Харри взлетел, оторвался от земли и взмыл в воздух, как пёрышко, потеряв весь свой и так небольшой вес. И тут же студент без единого звука обрушился на Грева, толкнул его в бок, повалив на асфальт. — Полиция! — рявкнул Александр, догоняя их. Аарон вдруг закричал, как пойманная птица — Харри, неотрывно глядя на него, как хирург во время операции, вывернул руку секретаря и одним хлестким ударом выбил из нее маленький пульт с кнопкой. — Faen! — всхлипнул Грев. — Андер-рсен, черт! Отойди от него! Андерсен замер, все так же держа его за вывернутую руку, повернулся к Германну, лишь на секунду потеряв концентрацию. — Dø! — взревел секретарь, выворачиваясь из захвата. Он повернулся к Харри и со всей силы ударил консультанта по лицу. Студент отшатнулся, осел на землю, и Грев тут же с криком, переходящим в визг, свалил его на спину, беспорядочно колотя кулаками. — Немедленно прекратить! — гаркнул Александр, подбегая поближе. — Полиция! Грев не отреагировал. Германн видел, как Харри успел закрыть руками детонатор, не прикрыв при этом даже собственную голову, чтобы Грев случайно не попал по нему. Это ввело инспектора в ступор, он был готов броситься оттаскивать секретаря от Андерсена, но боялся, что тогда кто-нибудь из них точно нажмёт на кнопку. И инспектор колебался, а секунды шли. Харри извернулся и лягнул Грева обеими ногами то ли в живот, то ли в грудь, левой рукой оторвал его пальцы от своего плеча и перекатился в противоположную от секретаря сторону. Грев на пару секунд вышел из строя, съёжившись и рыча, и Андерсен, поднявшись на ноги, двинулся в его сторону, все ещё прижимая к груди детонатор. — Отойди, кому сказал! Германн перехватил руку Харри, уже занесенную для удара, и сжал тонкое запястье. Аарон пришел в себя и задёргался, но инспектор, отпихнув консультанта, быстро схватил Грева за локоть и взял секретаря в болезненный захват. Аарон зашипел, и Александр тут же защелкнул на его руках наручники. — Какого... Кх... Черта? — рыкнул Александр, наклоняясь к секретарю; затем он выдохнул и уже спокойнее заговорил. — Ну, процедуру задержания вы... Помните, Аарон, я не буду повторять для вас то... Что вы и так хорошо помните. Имеете право хранить... Молчание, бла-бла-бла... Он услышал, как Грев громко всхлипнул, согнувшись пополам. Очки снова слетели с него, на этот раз разлетевшись вдребезги — Андерсен в пылу драки наступил на них. Александр присел рядом с секретарем на корточки и неловко, почти равнодушно похлопал по спине. — Я... — раздался сиплый голос откуда-то слева, — я сломал... Одно или два ребра... Ему. Скуловая кость... Хах... Цела. Александр повернулся и взглянул на Харри. Тот сидел на тротуаре, пытаясь отдышаться, и рассматривал зажатый в руках детонатор. К счастью, Андерсен отделался только сильными на вид ушибами, и кровь Александр не увидел. — Вот видишь, ты цел. Грев в ответ только громко выругался по-норвежски, вдруг став таким жалким и несчастным, что Александру захотелось его обнять. — Аарон, я знаю, что это была месть. — Вы ничего не знаете, — тихо пробормотал Грев. — Ладно, — покладисто ответил Германн. — Во всяком случае, все закончилось. Он включил передатчик. — Ларс? — Что у вас там? — резко осведомился федерал. — Мы его взяли. Детонатор у нас. — Herregud, — облегчённо выдохнул Хольмен. — Где вы? — В переулке прямо напротив посольства. Нам нужен медик и полицейская машина. — Хорошо. Кто-то сильно ранен? — Нет, только ушибы и пара ребер. Не моих, — уточнил Александр. — Повезло твоим рёбрам. Окей. Хорошая работа. Хольмен прервал связь, и Германн взглянул на Аарона. Тот выпрямился, сидя на коленях, из его глаз текли слезы. По виску стекала тоненькая струйка крови, и Германн понадеялся, что Харри этого не заметит. — Очень больно? — спросил инспектор. Грев помотал головой. — Хорошо. Значит, ждём. Он подошёл к студенту, который сидел неподвижно. Холе выглядел печально: плащ и светлая рубашка были в пыли, рукав плаща порван, светлые волосы растрепались. На щеке студента наливался большой синяк, ссадины поменьше красовалась на лбу и над бровью, губа была рассечена, но, к счастью, не настолько глубоко, чтобы из нее текла кровь. Он сидел, привалившись плечом к припаркованному автомобилю и вертел в руках устройство с кнопкой. — Ну-ка дай взглянуть, — Германн забрал у него детонатор, небольшой пульт с одной кнопкой, осмотрел и пожал плечами. — Ладно, я все равно в этом ничего не понимаю, так что дождемся федералов. Студент нервно кивнул. — Ты молодец, Харри, — честно произнес инспектор, присаживаясь рядом. Андерсен вздрогнул и покосился на него. — С-спасибо. — Правда. Без тебя мы бы не справились. Студент покраснел, часто моргая, и нервно кивнул. — Только впредь не вздумай так рисковать, понял? — проворчал Германн. — Что было бы, если бы ты нажал на кнопку? Харри не ответил, дрожащими руками достал сигареты и закурил, все так же не говоря ни слова протянул одну Германну и щёлкнул уродливой черной зажигалкой. Александр глубоко затянулся, чувствуя, как постепенно перестает действовать адреналин. Тело стало тяжёлым, заныли ноги и ушибленное колено, сердце возмущённо стучало. Неожиданно пришло осознание, что могло бы случиться, если бы этот странный мальчишка, который сидел, прижавшись щекой к решетке радиатора автомобиля и прикрыв глаза, не подоспел вовремя. От этого осознания горло сдавил нервный истерический смех, и Германн прикрыл рот рукой, чтобы не напугать секретаря и Андерсена громким хохотом. Господи, какое же счастье. Они успели. Хоть где-то они успели. Александр снова затянулся, откидывая голову назад и глядя в безоблачное небо. Где-то вдалеке мягкий голос продолжал мурлыкать «аллилуйя». — Как хорошо жить, а, Харри? Студент не ответил. — Харри? Германн повернулся к нему и засмеялся, уже гораздо тише. Мальчишка, уже докуривший сигарету, так и сидел, прислонившись к машине, и крепко спал.