Мёртвый дьявол маковых морей

Андерсен, задремавший минут на пять, поднял голову, глядя на Германна, словно первый раз его увидел. Александр, который неспешно докуривал совсем слабую сигарету с ментолом, ему кивнул. — Ты как? — Нормально, — Харри тряхнул головой, — можно я ещё посплю? Германн недоуменно на него взглянул. — Ну конечно, если тебе удобно спать на асфальте. Ты, кстати, слышал, — он сглотнул ком в горле, который неожиданно помешал заговорить, — как люди на площади пели? Это была наша песня... — Пели? — удивлённо заморгал консультант. — В толпе, демонстранты. Неужели не слышал? Андерсен покачал головой. — Было шумно, я не заметил. Простите. — Все хорошо. Поспи, — пожал плечами Германн и затушил сигарету. Спустя меньше, чем через десять минут на узкой улице остановилась патрульная машина. Взвизгнули тормоза, и Александр нервно дернулся, краем глаза заметив, что Андерсен, мирно дремавший, тоже встрепенулся. — Что тут у нас, красавчик? — деловито поинтересовался Ларс, выпрыгивая с водительского сиденья. Следом за ним выбрался мрачно-спокойный Аксель и окинул взглядом инспектора, Харри и съежившегося Грева, остановился на последнем и шагнул к нему. Германн продемонстрировал Хольмену пульт с кнопкой. — Это детонатор, который я... Мы смогли отобрать у Аарона, — сипло отчеканил он. — Во-от значит как? — протянул федерал и тряхнул длинной челкой. — А это, значит, твой «информатор»? Он подошёл к студенту, который успел заткнуть уши наушниками, и присел напротив на корточки. Германн только сейчас понял, что Харри все это время провел без них — наверняка так торопился, что просто не успел надеть. Может быть, именно из-за их отсутствия студенту было так плохо в толпе? Ларс тронул Андерсена за плечо, и тот вздрогнул, поднимая на федерала глаза. — Это ты ему подсказал? — нарочито громко поинтересовался Хольмен. Харри вытащил один наушник из уха и шмыгнул носом. — Д-да. — А ты кто такой вообще? — довольно резко продолжил федерал. Студент часто заморгал. — Я к-консультирую полицию. У меня были сведения, — он спешно постарался приосаниться и вытянуться, придать себе привычный самодовольный вид, что было очень трудно с его синяками и покрытой пылью одеждой. — Я... — Ах, консультант, — язвительно протянул Ларс. — И кого же это мы консультируем, полицию? В Шерлока Холмса не наигрался, сопляк? Германн напрягся. Тон Хольмена, его высокомерие ему не понравились гораздо больше назойливого консультанта. — Послушай, вообще-то он... — начал Александр. — Не встревай, красавчик, — одернул его Хольмен, — не лезь в то, чего, судя по всему, не понимаешь. Встать! Последний окрик предназначался Холе, который тут же вскочил на ноги, пошатнулся и вытянулся по стойке смирно. Ларс с неприязнью посмотрел на него снизу вверх, явно недовольный тем, что консультант оказался выше его на голову. — Откуда обычный мальчишка, пересмотревший кино про полицейских, мог знать о готовящемся теракте, а? — зашипел он. Андерсен кашлянул. — Я не знал т-точно. У меня были предположения. — Предположения? — едва не взвизгнул Ларс. — Vi er ikke i to tusen og elleve, vet du det? Hvor har du fått denne informasjonen?¹ Он перешёл на дребезжащий норвежский. Александр вскочил, краем глаза заметив, что Аксель повернулся на голос напарника. — V-vennen min har hjulpet meg²... — потерянно забормотал Андерсен. — П-правда, я нашел всю информацию в интернете! — Ах, в интернете!.. — Хольмен, пожалуйста! — окрикнул федерала Германн. — Если бы не он, вы бы тут все на воздух взлетели, так что помолчи и дай ему сказать. Федерал грозно на него взглянул и шумно выдохнул. — Faen ta meg! Ну говори, консультантик. — Ларс, успокойся. Перегибаешь, — негромко осадил его подошедший Аксель. — Ульриксен, чтоб тебя, ты же понимаешь, что ему нельзя доверять. — Понимаю. Но герр Германн прав, если бы не он, могла бы случиться трагедия. Голос Акселя звучал спокойно и твердо, и Хольмен тут же притих, беспомощно переводя взгляд с напарника на Андерсена и обратно. Андерсен все так же стоял, вытянувшись в струну, и Германн заметил, что он снова побледнел. Наконец Ларс махнул рукой и сделал несколько шагов в сторону Грева, сморщив нос. — Харри? Харри Андерсен, правильно? — практически мягко уточнил Аксель. Федерал был практически одного роста с длинным консультантом, но изрядно крупнее. Он чуть-чуть приподнял уголки рта, очертив контур улыбки, и кивнул студенту. Харри замялся — Германн прекрасно помнил, что ему трудно говорить, если на него кричат. Студент кивнул. — Дело Весперсена, да? — Да. Улыбка Ульриксена на секунду стала чуть шире, а затем исчезла. — Ты неплохо себя проявил тогда. — П-правда? То есть... Ну конечно! — просиял Харри. — Полиция без меня тогда бы не справилась. Светлая бровь Акселя дернулась вверх. — Неплохо, но не зазнавайся. Так что здесь случилось? Андерсен потёр налившийся под глазом синяк, снова шмыгнул носом и заговорил на норвежском. Германн с большим трудом мог понять по отдельным знакомым словам контекст, но его очень впечатлила манера речи студента. Харри говорил четко и кратко, вдруг став очень серьезным. Куда-то пропал, растворился и высокомерный консультант, и затравленный мальчишка, уступив место взрослому собранному человеку. Словно слетела лишняя краска, и осталось только то, что было необходимо. Германн немного расслабился — студент справится сам. Он повернулся к Ларсу, который уже успел помочь Греву подняться и тоже что-то у него тихо спрашивал. Александр пожал плечами и подобрал с земли детонатор. — Кхм, тут такое дело... — Я тут везде детонатор ищу, а он в твоих... — Ларс смерил взглядом калечную левую ладонь Александра, — В твоих изящных руках. — Между прочим, если бы не Андерсен, мы бы детонатор не заполучили, — буркнул он и вложил пульт в чужую руку. Хольмен хмыкнул и вернулся к разговору с Аароном. — Ja, jeg skjønner. Tusen takk, Harry³, — наконец произнес Аксель, и Андерсен замолчал. Александр подметил, что при звуке своего имени студент просиял, словно услышал комплимент. — I-ingen årsak⁴. Ульриксен повернулся к инспектору и кивнул: — Формальности улажены. Можем ехать. Германн недоверчиво покосился на патрульный автомобиль. — А мы точно поместимся? — он приподнял бровь. Аксель вздохнул. — Увы, придется. — Офицер! — звонко выпалил Андерсен. — Да-да? — Я... — студент замялся. — Я пойду пешком. Хочу немного привести себя в порядок. — Хорошо... В целом, твоя помощь уже не требуется, отдыхай. Аксель немного нахмурился и смерил консультанта внимательным взглядом. — Ты нормально себя чувствуешь? Что-то болит? — Нет, офицер. Ларс нетерпеливо хлопнул в ладоши: — Хватит тут с гражданскими сюсюкаться, у нас дел по горло, между прочим. Да и Греву помощь нужна. — Т-то есть, этот с нами не поедет? — наконец подал голос Аарон. — Не поедет, — заверил его Ларс. Грев, кажется, совсем немного расслабился, в тот момент, когда Андерсен неестественно широко, нервно улыбнулся и помахал ему рукой. Бывший секретарь испуганно пискнул и с какой-то странной для человека со сломанными ребрами прытью запрыгнул в автомобиль. — Вот паршивец, — криво усмехнулся Александр. Он уселся на заднее сиденье рядом с Гревом и выглянул в окно, пока Ларс заводил мотор. За окном, кажется, снова начали петь. И куда-то туда, прямо в нестройный хор, нырнул Харри, заткнувший оба уха.

***

Как только Александр в сопровождении двоих федералов шагнул на порог маленького кабинета без окон, его окружили. Помимо Клауса, который сделал вид, что нисколечко не впечатлён тем, что Германн и Андерсен сейчас предотвратили теракт, и Мишель, которая перемахнула через стол с блестящими от восторга глазами, там были Маркус Гретте, Эвен Хоффман и неожиданно для Александра Хельге Иварссон. Последний сидел на краешке стола, соединив кончики пальцев, и с интересом разглядывал присутствующих. В самом углу кабинета сидела Лиза, низко опустив голову. — Ой, — протянул Ларс, выглядывая из-за его плеча, — кажется, дорогой мой Аксель, для нас местечка не найдется. Аксель протянул что-то неопределенное на норвежском. Иварссон старший поднял голову и лучезарно улыбнулся Ульриксену как старому знакомому. — Да, ты прав, дружище — Хольмен сжал плечо Германна и тут же убрал руку, заметив грозный взгляд Александра. — Пока, красавчик, на этом наши дороги расходятся. — Хольмен, если что-то выяснится, отчёт мне на стол до завтрашнего вечера, — негромко добавил Ульриксен и первым зашагал прочь по коридору. — Ну что же, — Хоффман поднялся на ноги. Он был одет в светло-желтый, горчичного цвета костюм, и в свете потрескивающих ламп на потолке его лицо казалось таким же нездорово-желтым. — Я вас поздравляю, — шеф коротко улыбнулся. — Неплохо сработано. — Это во многом благодаря Андерсену. Германн отодвинул ближайший стул и тяжело опустился на него — после бодрой пробежки по парку все ещё тряслись колени. — Андерсен? — переспросил Эвен. — Да, это он предположил как-то, что у Грева детонатор. Он стащил с себя кожаную куртку, отряхнул от пыли и повесил на спинку стула, оставшись в мятой рубашке. — Откуда он мог это знать вообще? — недоверчиво хмыкнул Маркус. — Напрашивается ответ, что он мог быть в сговоре с террористом... — задумчиво прошелестел Клаус. — Однако звучит не очень реалистично. Германн нахмурился. Конечно, Харри мог быть в сговоре. Конечно, это могла быть фальсификация от начала и до конца, но зачем ему тогда так рисковать? — Возможно. Но мы лучше спросим у него и у Грева напрямую, — напряжённо резюмировал Эвен. — Во всяком случае, я поздравляю вас с тем, что вы смогли сделать. Спасибо. Спасибо, что успели. Выходя за дверь, он похлопал инспектора по плечу и привычно пригнулся, чтобы не задеть макушкой дверной проем. — А где вы Андерсена потеряли? — поинтересовался Маркус. — Пешком пошел, вроде как. — Гер-манн! — звонкий голос над ухом. — Что там было? Расскажи, пожалуйста! Александр дернулся от скороговорки Мишель и поскреб затылок. — Ну, как тебе сказать... Давай ты лучше у Харри спросишь, когда он придет, — он потер ссадину на лбу. — Такая каша в голове... — Какая каша? Надеюсь, не гречневая? — подал голос Хельге, с каким-то ехидством рассматривая инспектора. Германн фыркнул. — Простите, а вы что здесь делаете? Иварссон-старший сделал обиженное лицо, но его зелёные глаза продолжали смеяться, окружённые мелкими морщинками-лапками. — Мой милый брат с подбитой челюстью любезно пообещал познакомить меня с координаторами демонстрантов. Я предполагаю, что... — Погодите, каких координаторов? Александр поднялся на ноги и взглянул сверху вниз на Иварссона. Тот ответил ему безмятежным взглядом. — Пока вы обезвреживали Грева, мой братец успел схватить троих «заводил». Они выкрикивали команды для толпы, стоя по краям площади. Додо. Тот самый Додо, который руководил бешеным, бессмысленным бегом по кругу, предстал перед ним в нескольких обличьях. Кто они? Кто? Джон Доу, сколько же у тебя лиц? Александр почувствовал, как по позвоночнику забегали мурашки. — Хельге, так зачем вам они понадобились? — Координаторы? — Иварссон-старший как-то очень хищно улыбнулся. — Не терпится заглянуть внутрь их черепных коробок. — Ч-чего? — переспросила молчавшая до этого Вернер. Мишель робко отступила от Хельге, как бы невзначай спрятавшись за спинкой стула инспектора. Брат Вигго тут же рассмеялся, довольный произведенным эффектом. — Не в прямом смысле, всего лишь МРТ и тщательная психиатрическая экспертиза. Понимаете, у меня есть теория... Германн хотел уже одернуть Хельге, но с первой же фразы понял, что затянуло. Иварссон говорил вкрадчиво и очень искренне, с каким-то трепетом объяснял свою идею. — Увы, мой брат считает, что это бред, и закономерность отсутствует. Александр, вероятно, согласился бы с Вигго. Как легко поверить в существование «корешка зла» в голове, видимого дефекта, который отравляет преступнику жизнь. Как легко представить, что это можно вычислить, убить в зародыше, чтобы не дать пламени разгореться, не дать преступлению совершиться. Нет никакой закономерности, наивно полагать, что она есть. В мире просто существуют сволочи, пора принять это как данность, Иварссон. С другой стороны, глядя на некоторые преступления, невозможно представить, что из совершил человек в здравом уме и трезвой памяти. А вдруг у каждого есть этот «корешок зла», просто у кого-то он не пророс? Что ты об этом думаешь, Хельге? — Бр-р, звучит жутко, — поежился Маркус, — надеюсь, они останутся живы после твоих экспериментов. Хельге снова соединил кончики пальцев. — Ну, Аксель же как-то ещё жив. Михаэль, потрясённо слушавший рассказ Иварссона, заёрзал и поинтересовался: — А что с герром Ульриксеном? Хельге, кажется, не собирался рассказывать, однако, даже если бы и хотел, все равно не успел бы. Дверь открылась, и на пороге возник Харри, на вид все такой же помятый, но успевший где-то немного очистить свой плащ. — Доброго дня! — с улыбкой выпалил он. — Что я пропустил? — Как ты сюда так быстро добрался? — нахмурился Александр. — На своих двоих? Харри кивнул. — Почти. Из-за его плеча выглянул угрюмый Вигго. Его челюсть больше не выглядела отекшей, но на щеке красовался большой лиловый синяк. — Его арестовали как протестующего и доставили сюда. Деньте его уже куда-нибудь, — процедил он и немного просветлел при виде брата. — Что ты тут делаешь, Хельге? — Как всегда, брат мой, хочу заглянуть в темные глубины разума! Хельге встал и протянул руки, собираясь обнять Вигго. Харри, оглядевшись и оценив расстановку сил, обогнул братьев и уселся на стол, который только что покинул Иварссон-старший. Вигго тут же отстранился от брата, не позволив себя обнять, и кашлянул: — Хельге, у тебя не выйдет поговорить с координаторами. Иварссон-старший поник. — Это из-за чего же? Вигго тяжело вздохнул и потёр глаза. — Они все мертвы. — Подождите, что? — Мертвы. Скорее всего, капсулы с цианидом в зубных коронках. — Вот чертовщина... — протянул Маркус. Германн поёжился. Битые карты. Отработанный материал. Они выполнили свою функцию и Джону Доу больше не нужны. — Давно это выяснилось? — уточнил он. — Я как раз шел из камеры одного из них, когда встретил Андерсена, так что ровно десять минут назад. Германн не смотрел в сторону консультанта, но готов был поклясться, что он улыбнулся. В кабинете повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только скрипом ручки, — Лиза что-то остервенело писала, сидя за дальним столом. — Мне жаль, — наконец тихо проговорил Хельге, — я могу взглянуть?.. Вигго махнул рукой. — Конечно. Им уже всё равно. Иварссон-старший обошел брата и вышел в коридор. Вигго окинул мрачным взглядом всех присутствующих и остановил его на Германне. — Что ж, офицер, впечатляет. Вы с Андерсеном прекрасно сработали, однако все же это не освобождает вас от написания подробного рапорта, — отчеканил он. — Хорошо. Спасибо, герр Иварссон. Вигго хмыкнул. С отбитой щекой он выглядел ещё более угрюмо, и Александр только сейчас заметил глубокие морщины под его тускло-зелеными глазами. Криминалист устало опустился на стул и закинул ногу на ногу, словно сознательно игнорируя всех в кабинете, особенно Холе, которому пришлось подвинуться, чтобы не быть задетым носком ботинка Вигго. — У меня и вторая новость есть, — протянул он, — она касается и тебя, Харри. Консультант удивлённо заморгал. — Короче говоря, мы вскрыли детонатор, а он оказался набитым взрывчаткой со шрапнелью. Все тот же состав, что и на ГЭС, «си-фор». Если бы кто-нибудь из вас нажал на кнопку, пришлось бы отскребать всех троих от асфальта. — Ох ты ж бля... — прохрипел Александр. — Хорошая зацепка. Но зачем Джону Доу это понадобилось? — где-то вдалеке протянул Клаус. Подсознание любезно подкинуло ему картинку, от чего инспектора прошиб холодный пот. Холе, весь в крови, как поломанный манекен, с этим проклятым детонатором в руках... Черт. Где-то на периферии негромко охнула Мишель и выругался Маркус. Лиза сделала пометку в блокноте, низко согнувшись над листом. — Спасибо за информацию, герр Иварссон, — механически протянул Андерсен, похожий на сломанную фарфоровую куклу. Вигго не ответил. Он взглянул на часы, рыкнул что-то сквозь стиснутые зубы и выбежал из кабинета, едва не сбив с ног Мишель. В кабинете снова стало тихо, болезненно тихо. Хотелось прокричать что-то, сломать эту тишину, но что кричать? Андерсен, жутко бледный, выдавил улыбку. — Н-но ведь мы справились, так? Александр повернулся к нему и медленно, словно с усилием поднялся. Консультант поднял брови, глядя на него почти испуганно, соскользнул со столешницы и встал, словно защищаясь своим ростом. — Германн... — взволнованно начала Мишель. — Молчать. Ещё один шаг, заставивший Андерсена попятиться. Клаус внимательно уставился на Германна, готовый, кажется, вскочить и остановить его. — Слушай меня внимательно, Харри Андерсен, — прошипел Германн. — Ты можешь кого угодно консультировать, лезть в расследование, красть улики, что угодно. Но не вздумай, слышишь меня, черт тебя дери, не вздумай снова рисковать своей жизнью! — Н-но я не знал... — пролепетал консультант. — Это не первый случай! — Александр понизил голос, стараясь говорить тише, не пугать студента. — Просто... Прекрати, о'кей? Сегодня обошлось, но могло и не обойтись, вот! Не надо больше смертей, хватит! Он замолчал, чувствуя, как дрожат руки. Андерсен тоже дрожал, мелко-мелко, как лист на ветру, рассматривая Александра глазами-стекляшками. Германн обернулся и поймал на себе удивлённые, даже испуганные взгляды. Ему стало очень стыдно за свою эмоциональность. — Ой, да не сожру я его! Всё, воспитательная беседа окончена. Он отступил на несколько шагов и скрестил руки на груди. Вернер несмело подала голос: — Харри... А ты можешь рассказать, что на самом деле там случилось? Это... Важно для дела, да! — Мне бы тоже было интересно послушать, — поддакнул Маркус. Андерсен снова уселся на край стола и театрально покашлял. — Значит, так. С чего всё началось... Германн попытался поймать на себе взгляд Лизы, но та отвела глаза, спрятавшись за неаккуратно уложенными волосами. Так странно, она всегда следит за собой... — Я сейчас вернусь, — скороговоркой пробормотал он и направился в сторону курилки. Почему-то он вдруг решил, что на воздухе станет спокойнее и понятнее.

***

— Стой там. — Ладно. Германн топтался на пороге их крошечного кабинета, не решаясь ни переступить порог, ни просто облокотиться на дверной косяк. — Что случилось? — отстранённо произнесла Лиза. Она, кажется, была сильно занята: то и дело слышались щелчки мышки, и девушка время от времени переводила злой и усталый взгляд с монитора на старенький принтер и обратно. — Зашёл проведать, — неуверенно произнёс Германн. В глазу защипало, и он едва не дёрнулся, вспомнив, что и с Майской успел окончательно порвать отношения из-за своего поведения. Прости прости прости прости прости. — Как тебе наша с Андерсеном авантюра? — невольно сорвалось с языка, который стоило бы прикусить — нет, отрезать, чтобы больше никогда не сыпать проклятиями, не ранить других. — Харри молодец. Для своего возраста он очень талантливый, и у него отличное чутьё следователя... Лиза вдруг с размаху ударила принтер кулаком, и лицо её на мгновение исказилось злобной гримасой. С губ полицейской слетело тихое «да работай же ты», но это длилось не дольше момента фотоаппаратной вспышки. — Что-то не так? — Всё в порядке. Майская подняла голову и улыбнулась. Германн успел заметить тусклый отсвет треснутого фарфора на её кукольном лице. Ему показалось, что она не моргает, что она превратилась в статуэтку, от которой медленно, но верно отваливаются куски, вонзаясь острыми осколками в сердце ребенка, решившего взять её в руки. — Эм... Прости, что я вёл себя так, — начал Александр, чувствуя, как ломается голос, как края обломков фарфора, забившегося внутрь, царапают глотку. — Я повёл себя как сволочь, и... Блять. Правда, ты можешь послать меня к чёрту за то, что я не слушал тебя. Не слушал никого. И вообще чуть всё тут не разнёс... Хриплый голос становился горьким, жгучим, имбирным на вкус — не таким, как чертово печенье Андерсена, а опаснее, острее, как будто каждое слово резало язык. — Германн. Удар по тарахтящему принтеру. — Всё. Ещё один. Грустно замигала одна из лампочек на устройстве. — В порядке. — Ты сейчас его сломаешь... — Германн сделал шаг вперёд. — Стой! — крикнула Лиза, встречаясь с ним взглядом. Улыбка осыпалась с её лица. — Я же говорила, что ты должен стоять там... Крик плавно перетёк в дружелюбную, мягкую мелодию привычного голоса Майской. Напарница почти сразу же успокоилась, но блеск в её глазах был таким нездоровым, что Александру казалось, что лучше бы она рвала и метала. — Не переживай за меня. Со мной всё хорошо, да и ситуация с Андерсеном разрешилась. Вы отлично поработали. — Я даже не знаю, что сказать... Решимости у Германна заметно поубавилось, когда Лиза перешла на ровный, почти безэмоциональный тон. «Я тебя прощаю, конечно. Не говори со мной об этом, я не хочу». Вот что читалось в её поведении. Александр пошёл на попятную: — Ладно... Спасибо. Не хочешь пойти погулять, когда будет время? Мы явно ещё не всё в округе обошли. И куда же ты собрался, идиот? — Может, ну... В тот парк? Или опять по городу. Или в музей. Или на набережную. Куда угодно, — нервно протараторил Германн. — Извини, мне сейчас некогда, — Лиза указала на принтер. — Пообщаемся дома вечером, идёт? Александр робко, с опаской кивнул. — Идёт. Так что печатаешь? — Материалы... Всякое для работы. Майская погрустнела. Германн сделал ещё шаг по направлению к ней, но на большее не решился. Все-таки между ними установилась определённая дистанция, которую, наверное, не стоило нарушать. — Потерпи немного, дурачок, — Лиза снова улыбнулась, но получилось у неё довольно вымученно. — Погуляем ещё. Сам видишь, сейчас ситуация обострилась, так что тебе тоже стоит заняться делом. Расследование замерло, а жертв меньше не становится. — Да, и это во многом из-за меня, верно? — Не делай страдальческое лицо, Германн, тебе не идёт. Привычное умиротворение вернулось к ней. Сейчас Майская его прощает — или делает вид, что прощает. Но разве он это заслужил? Разве смывается эта ядовитая печать ненависти — привязанности? Они все отравлены. Они все умрут. Как умерли все, кого Германн терпеть не мог. Как умерли те, кто был ему дороже всего на свете. — Извини. — Извиняю, — негромко засмеялась Лиза. Задребезжала плохо натянутая струна, глухо зажужжала лампа под потолком. — Тогда до следующего раза? — протянул Александр, — Да ладно тебе, не драматизируй, дурачок. Давай, займись каким-нибудь полезным делом... Девушка продолжала тихо посмеиваться, и этот смех напоминал скрежет и треск плохо работающей техники, вечно тянущийся сигнал «SOS», просьбу о помощи. Германн чувствовал, как возводится эта непреодолимая стена между ними, как по кирпичику собирается она в заслон. Он больше не понимал, в чём дело, не видел ни глазом, ни сердцем. Известно было одно — он что-то сломал. И это что-то навсегда повлияло на их взаимоотношения. Да ну к чёрту это всё! Просто делай, что должен, пока можешь, пока тебя не изолировали от общества, пока ты не уничтожил себя и других. — Только не уходи, — раздалось вдруг в тишине. Прожгло. — Что? — Не уходи, Саша. Германн сморщился. Саша. Это не её слово. Оно не для неё и не должно звучать из её уст, нет. Остановись. Не говори больше ничего, ничего, Лиза! — Далеко не уходи, — тут же добавила Майская, видя, как задрожали у Александра ресницы. — Не хочу потом тебя долго искать. Она расслабленно улыбнулась. Зачем? Что она хочет донести? Германн давно уже перестал видеть. Перестал понимать. Он и сейчас ничего не понимает. Уйти? Исчезнуть? — Куда ж я денусь, — только усмехнулся он и тут же вышел, слишком резко отвернувшись от напарницы.

***

— Можно войти? Маркус робко приоткрыл дверь больничной палаты. В воздухе пахло лекарствами и средством для дезинфекции, но из-за двери лёгким шлейфом потянулся лёгкий запах цветов. — Конечно, раз пришли, — негромкий голос, от которого у Гретте побежали мурашки. Он собрался с духом и толкнул дверь. Палата оказалась просторной и светлой, относительно даже уютной. В окно, обтянутое снаружи решеткой, заглядывал разлапистый зелёный клён. Свет солнца просачивался сквозь листву, сквозь тоненькие прутья, дробился и мелкими брызгами ложился на ромашки. Невероятное количество белых ромашек. Они были везде, на небольшом столике, на полу, на подоконнике, обступали со всех сторон кровать, и казалось, что пациентка, к которой пришел Гретте, лежала не в постели, а на лугу. Среди тоненьких стебельков ромашек тянулся длинный стебель штатива под капельницу, и это зрелище показалось Гретте каким-то неправильным, сломанным. Сломанной, пожалуй, можно было бы назвать и женщину на ромашковом поле. В конце концов, она только вчера пришла в себя, чему Гретте был несказанно рад. — Здравствуйте фрёкен Кнутсен, — произнес Маркус, лавируя между вазами с ромашками. — Как вы себя чувствуете? — Можно просто Хильдур. А как вас зовут? — Маркус Гретте. Женщина привстала, глядя на полицейского из-под полуопущенных век. Без косметики и правильно выставленного освещения актриса казалась старше, но она все ещё была очень красива. Каждая ее чёрточка была словно математически выверена, даже уродливая больничная сорочка не могла скрыть ее изящную шею и широкие царственные плечи. Гретте почувствовал, что у него горят кончики ушей. — Зачем вы пришли? — устало протянула она. — Я из полиции, — Маркус сел на стул у кровати, — хотел задать несколько вопросов. Хильдур закатила изумрудные глаза. — Снова об этих бунтах, в которых все винят меня?.. Гретте быстро покачал головой и примирительно поднял руки. — Нет, Господи, ни в коем случае! Я хотел спросить о том, как вы себя чувствуете. — Ох, как вежливо, — вздохнула она. — Уже лучше. Нет поводов для беспокойства. — Но вы же?.. — Я сказала то, что сказала. Я не могу получить нормальное лечение. Знаете ли вы, офицер, что такое настоящее отчаяние? Маркус вздохнул. Где-то на задворках памяти зашевелилось что-то, детский страх поднял голову, но рыжий полицейский его тут же заткнул. — Скорее нет, — медленно произнес он. — Я об этом и говорю, — отчеканила Хильдур и отвернулась. Гретте замялся. Он не знал, как продолжить этот разговор. Наконец взгляд его упал на ромашковое море, в котором, как Офелия, тонула актриса. — Прямо как в фильме «Сказкам конец», — неожиданно широко улыбнулся Маркус. — Мой любимый фильм! Ромашки... Откуда их здесь столько? Хильдур вздохнула. — Мои фанаты явно тоже любят этот фильм, — бесстрастно протянула актриса. — Я их понимаю. Прекрасный фильм, лучший в жанре фэнтези! Вы там прекраснее всех. Я сказал, что он мой любимый, но как же вы хорошо сыграли в «Вечном октябре»!.. Я ваш фанат, Хильдур, вы мой герой! — выпалил Маркус и немного сбавил обороты. — А... Можно попросить автограф?.. Женщина прикрыла глаза перебинтованной рукой. — Оставьте меня в покое, — холодно произнесла она. Маркус притих. Замолчал, подбирая слова, виновато глядя на ромашковое море. — Уходите, — бросила Кнутсен, — я ничем вам не могу помочь. — Всего пара вопросов, это необходимо для следствия! — взмолился Гретте. Тяжёлый, театрально тяжёлый вздох, от которого, кажется, пришли в движение ромашки, закачали белыми головами, сложно рябь на воде. — Как хотите. — Спасибо, — Маркус прокашлялся. — Вам что-нибудь говорит имя Джона Доу? — По новостям о нем твердят, не затыкаясь. Лично не знаю, — она поджала губы и выпрямилась. — То есть он не связывался с вами? — Нет. — Скажите, на вас оказывали давление? Происходило ли что-то, что можно назвать доведением до... — Моей попытки со всем закончить? Нет, — Хильдур посмотрела на него долгим взглядом. — Я... Сама решила. Ее голос немного дрогнул, выдавая ложь. Она точно солгала. Ее точно довели! Маркус был уже готов начать ее расспрашивать, но смог вовремя прикусить язык. Вряд ли она сейчас что-то расскажет, в таком-то состоянии. — В конце концов, вы сами давите, — голос Хильдур был полон льда. — К сожалению, такая работа — выяснять правду, — вздохнул Маркус. Кнутсен не ответила. Она словно смотрела внутрь себя, выискивая что-то в сердце. — Офицер... Мне очень жаль, если всё это началось из-за меня. Я правда лишь хотела уйти тихо, — бесцветно произнесла она. Маркус медленно кивнул. — Не беспокойтесь, вас никто не винит. Однако, если вы хотели уйти тихо, — он сжал зубы, стараясь успокоиться, с трудом подбирая слова, — зачем делать заявление в прямом эфире? Хильдур резко развернулась в его сторону. Ее изумрудные глаза полыхнули злостью, и Гретте словно обдало холодом. Кнутсен, кажется, едва сдерживала гневный возглас. — Я не собираюсь отвечать на этот вопрос, — процедила она. — Вам кто-то посоветовал сделать заявление в прямом эфире? — Я не собираюсь... — Это был Джон Доу? — повысил голос Маркус. Актриса оттолкнула его, так, что полицейский едва не свалился со стула. — Убирайтесь, — голос ее зазвенел, как острые осколки льда, — убирайтесь отсюда, пока я не позвала охрану. Маркус вскочил, продолжая неотрывно смотреть на актрису. — Извините за этот вопрос. Я закончил, — отчеканил он с обидой. — Это вам. Он положил на край кровати заготовленную заранее открытку, которая лежала в кармане лёгкой куртки, и быстрым шагом покинул палату, оставив за спиной невероятный холод с ароматом ромашек. Что-то не сходилось, Маркус понимал это и обдумывал, как бы снова обратиться к Хильдур, чтобы более подробно ее расспросить. По крайней мере, когда она поправится полностью. Гретте был более чем уверен, что она неспроста сделала заявление в прямом эфире, нет, это было частью плана Джона Доу. С этого начались бунты. В этом всем прослеживался четкий замысел, но раскрыть его рыжему полицейскому пока не удавалось. Он вытащил телефон из кармана и позвонил Кристине, второй рукой открывая дверцу автомобиля. — Привет, родная! — Ну здравствуй, — из трубки донёсся теплый смешок. — Ты где? Мне через час уже нужно будет идти на работу. — У тебя же сегодня выходной. — Вызвали внезапно, вот, не успела даже няню позвать. Посидишь с Андерсом немного? — Конечно, уже лечу. Маркус прижал телефон к уху плечом и вывернул руль, выезжая со стоянки около больницы. В трубке раздался детский голос. — Спасибо, милый... Ай! — она вскрикнула. — Что случилось? — Все хорошо, Андерсу просто очень понравилась моя заколка. Из-за этого маленького чудовища скоро придется коротко стричься, — Кристина звонко рассмеялась. — Ты все равно будешь красоткой, — улыбнулся Маркус. — Кстати! Не поверишь, с кем я сегодня говорил! — Судя по тому, какой у тебя восторженный голос, по меньшей мере с Хильдур Кнутсен. — Дорогая, ты экстрасенс. Именно с ней я и говорил! Представляешь? — выпалил Маркус. Кристина вздохнула. — Представляю. Сбылась мечта? — Конечно! — Добыл автограф? Гретте сник. — Увы. Я там всё-таки был по делу. Допрашивал ее. — Да, веселого мало, конечно, — протянула Кристина, — она все ещё в больнице? — Пока да. Поэтому допрос не очень удачно прошел, — совсем грустно добавил Маркус. — Бывает и так. — Но представляешь, я все равно её увидел! Нет, не представляешь. Она невероятная! Маркус, ни на секунду не замолкая, вел красный автомобиль осторожно, по всем правилам. Скорее бы домой, думал он. Малышу Андерсу он так же собирался рассказать о своей встрече.

***

Лизе не нравилось в кабинете у Эвена Хоффмана. Это высокое, широкое, бесконечно распространяющееся пространство казалось ей, небольшого роста девушке, слишком пустым. Между мебелью, несмотря на её массивность, оставалось очень много свободного пространства, а само помещение по размерам скорее было похоже на гостиную в чьей-то неуютной квартире. Сам шеф и его питомец по кличке Одд больше напоминали обитателей страны великанов, чем обычных человека и кота. Эвен сидел за огромным столом из тёмного дерева, грустно глядя на подмятые под себя котом важные бумаги. Сегодня начальник выглядел особенно усталым, словно его физически измотали события прошлых дней. Сам он не участвовал в операциях и не лез в расследование, но на нём висели все организационные обязанности, а в такой обстановке его жизнь вполне могла превратиться в местный филиал бюрократического ада. Сможет ли Хоффман помочь ей сегодня? Лиза подозревала, что те крикливые координаторы, что дружно убили себя в камерах предварительного заключения, — далеко не единственные руководители этого хаоса, который и не думал утихать. Джон Доу не оставил бы протест без присмотра, значит, у него есть и другие люди. Вопрос в том, где они. — Здравствуйте, герр Хоффман. Разрешите запросить у вас право на операцию. Седые брови Эвена медленно поползли вверх. — Какую операцию, Е-ли-за-ве-та? — Что-то вроде работы под прикрытием. Хочу попробовать вычислить оставшихся марионеток Джона Доу. — Простите? Хоффман, кажется, был ошарашен. — В одиночку? Перед глазами мелькнул Германн, который точно полезет на рожон, если представится шанс... Она так устала от него. — Да, в одиночку. Одд, развалившийся на столе, лениво мяукнул и ткнулся носом в большую ладонь Эвена. — Гм... Вы же понимаете, каковы риски? — Конечно. — И что, неужели вы настолько не доверяете своей следственной группе? Лиза побледнела. — Доверяю, конечно, но... — Неудивительно, что Александр Германн кажется вам ненадёжным после всего того, что происходило с ним и с Харри Холе, — Эвен пожал плечами. — Я бы тоже не рассчитывал на него. — Нет, нет, я очень ценю его! — чересчур громко возразила Майская. — Просто... Он... Мне не хотелось бы... — Не нужно оправдываться. Я всё понимаю. Вернер, наверное, кажется вам слишком юным, а Беккера к вашему плану не привлечь. Так как же вы собираетесь действовать? — Точно не буду привлекать ваших. На них... — Нельзя положиться? Голос у Хоффмана был низкий, грудной, немного сипловатый, как расстроенный контрабас. — Почему вы так считаете? Лиза вспомнила про то, что говорила еще совсем недавно Евгения Преображенская. У Джона Доу есть люди в полиции. Возможно, он сам является одним из этих норвежцев, которые всё никак не начнут действовать слаженно. Майской казалось, что Евгении можно верить, а когда ей что-то кажется, то это всегда оказывается правдой. Можно ли в таком случае доверять Хоффману? Наверное, нет. — А, понимаю, — вдруг тихо усмехнулся Эвен, мягко кивнув. — Вы боитесь, что среди нас есть враг — это в худшем случае. А в лучшем — наших ребят можно считать просто кучкой трусливых раздолбаев. Лиза фыркнула. Шеф убойного, несомненно, был очень проницательным человеком. — Признаться, меня тоже это беспокоит. Но я не могу позволить вам действовать одной. Один неверный шаг — и мы лишимся прекрасного следователя... — Наверное, вас волнует лишь то, что придется вести особое расследование в случае гибели полицейского, — холодно парировала девушка. — Но я... Я согласна с вами. Мой план требует привлечения других людей. — А в чём заключается ваша идея, Майская? Эвен слабо, снисходительно улыбнулся. Он все-таки не просто бюрократ — он дальновидный и мудрый человек, прошедший через многое, и это легко читалось в его тяжёлом взгляде. У Германна такой же взгляд, когда он не злится. Германн... — Проникнуть в самое сердце протеста. Хоффман приподнял бровь: — Но вы же уже арестовали его координаторов? Или вы подозреваете, что это не всё? — Но бунты не утихают! — воскликнула Лиза. — Наоборот, люди становятся ещё более свирепыми, особенно после самоубийств их лидеров, которые можно свалить на полицию! И весь этот хаос контролируется и упорядочивается изнутри. — Невидимые для всех люди, которые управляют толпой так, как им прикажет Джон Доу? — Именно. Майская говорила на удивление твёрдо, от её эмоциональной нестабильности не осталось и следа. Как будто она взяла себя в руки. Как будто было ради кого. Эвен со снисходительным интересом взглянул на Лизу и серьёзно спросил: — У вас действительно есть способ связаться с ними? Если да, то это уже большой шаг вперед. — Скажем так, у меня есть предположение, которое я собираюсь проверить. Простите, но я не могу рассказать вам всех деталей. Вдруг вы тоже враг? — полушутливо-полусерьёзно произнесла Майская. — Если вы можете, выделите мне людей не из нашего отдела... Громко хлопнула дверь за спиной девушки, и она чуть не вскрикнула от неожиданности, вовремя прикрыв рот маленькой, изящной ладонью. — Привет, Эвен! Лучезарный, как и всегда, Марсель Заль появился в дверном проёме с пакетом. — Тут тебе кое-что... О, здравствуй! Давно не видел тебя такой воодушевлённой. Что-то особенное стряслось? — Я... — Лиза невольно покраснела и отвела взгляд. Этому человеку, который вечно ошивался рядом, хотя даже не входил в убойный отдел, было очень легко довериться, но не рассказывать же ему про ссору с Германном и жгучее желание все исправить при начальнике! — Появился наконец боевой настрой? Это замечательно, — мягко проворковал Марсель, улыбнувшись так широко, как только мог. По его веснушчатому лицу волнами побежали мелкие морщины, делая Заля еще добродушнее на вид. — Эвен... — М? — отозвался шеф, который уже успел закопаться в свои бумаги, когда его отвлекли от разговора. — Еда. Здесь еда. Её нужно съесть, — с усмешкой сказал Заль, кладя перед Хоффманом свой пакет. — Извини, что отвлекаю, но это сейчас первая необходимость. Уже ухожу, прости меня, — добавил он и поцеловал Эвена в щёку; это выглядело одновременно очень фамильярно и заботливо. Интересно, как давно эти двое знакомы? И где конкретно работает Заль? Вроде бы он уже упоминал это, но... — Прошу прощения, — окликнула Лиза этого человека-солнце, — это же вы из «Дельты», я ничего не путаю? — Да, я, — кивнул Марсель и подмигнул Майской. — Хочешь лимонное печенье? А это было к чему? Лиза, конечно, просто обожала такое печенье и не могла просто так от него отказаться, но это было... Странноватым отклонением от темы. — Возможно, попозже... Стоп. «Дельта». Идея. — Если вы действительно там работаете, может, поможете с задержанием координаторов? Вы же отряд специального назначения, думаю, вы можете здесь действовать... — Да, почему бы и нет? Так легко согласился? Что ж, он вряд ли в сговоре, раз готов помочь. — Эвен, что думаешь? — Я не против, — отозвался Хоффман, потирая переносицу. — Сегодня оформлю разрешение на... Воплощение инициативы Майской в жизнь и свяжусь с твоим шефом, Марсель. Но прошу вас, фрёкен, будьте предельно аккуратны, — вдруг ещё больше посерьёзнел он. — Это не шутки. Не выносите свои личные чувства на первый план, не геройствуйте без надобности. Есть. Возможно, люди из «Дельты» тоже окажутся соратниками Джона Доу, но вероятность этого меньше, ведь они не знают всей той информации, которой располагает убойный. А Заль ведет себя слишком просто и открыто, чтобы скрывать что-либо. Отлично. — Спасибо, герр Хоффман. Спасибо, герр Заль, — склонила голову Майская. — Я буду держать вас в курсе. — Да, конечно... — пробурчал Эвен. Он отвлекся на какой-то бутерброд из пакета Марселя и сосредоточенно жевал, не отрывая взгляда от чужих отчётов. — У тебя все получится, я обещаю, — снова улыбнулся Марсель и тут же уселся на краешек гигантского стола, вперившись взглядом в календарь с фотографиями фьордов. — Спасибо... — Лиза не смогла не ответить на это такой же улыбкой и поспешно выскочила из кабинета начальника, стремясь поскорее приступить к делу. Как только будет получено официальное разрешение, она возьмётся за работу. Тогда на неё точно обратят внимание. А чем быстрее они разберутся с Джоном Доу, тем быстрее вернутся домой. И Германн прекратит себя так вести, она больше не будет отдавать ему всю себя. Они поговорят, и всё разрешится. Она пообещает ему защищать его, если он побережётся. Он будет сломан и не сможет возразить.

***

— С кем переписываешься? — Да так, ни с кем. Ищу информацию. Германн дожевал последний кусок пиццы и оттолкнул в сторону картонную коробку. — Поздно уже. Завтра опять дела. — Знаю. — Ты чего такая сосредоточенная? Напала на след? — поинтересовался напарник. Он попытался заглянуть Лизе через плечо, но та дёрнулась и прикрыла рукой экран телефона. — Ничего особенного. Тебя это все равно не касается. Он не должен знать о том, какую операцию спланировала Майская при помощи «Дельты». Он не должен знать. Если узнает, полезет сам или попытается остановить её. Ей не нужны проблемы. «Привет!» Несколько дней мониторинга всех возможных социальных сетей привели Майскую на страничку, где кто-то под именем «Юхан» то и дело постил лозунги, а также активно взаимодействовал с участниками бунтов. Тексты его постов не были похожи на то, что можно написать под влиянием эмоций, скорее на спланированную акцию. Продуманные речи, организация сборов в четко обозначенное время. Конечно, это мог быть и какой-то гражданин-энтузиаст, так конструктивно подошедший к защите своих прав, но у полиции не было времени перебирать варианты. Если Майская ошиблась, то «Юхан» вряд пострадает серьёзно. «Здравствуй.» «Вы же выступаете за то, чтобы правительство наконец вернуло нам наши лекарства?» «Да, это правда! А почему вы интересуетесь?» — Почему спрашиваешь? — Хочу знать, когда будет удобнее. — «Юхан»... Ничего поинтереснее придумать не мог? Ещё бы Карлом Юханом подписался, ха-ха-ха! — И это говорит мне человек, выбравший для себя имя «Пер-Эрик». — Это более оригинально, чем твои попытки не палиться... Ой, не хмурься только, тебе не идёт! Пер-Эрик оскалился, откинувшись на спинку стула. В съемной квартире было темно и тесно, а под вечер торчать в ней было крайне уныло. Джон Доу запретил им включать свет — сказал, мол, засекут. «Юхан» сидел за ноутбуком и быстро-быстро печатал, его взгляд перескакивал с одной вкладки на другую. Задачей этого неудачника было выцепить как можно больше людей из сети, найти самых активных, чтобы те могли поддерживать жизнь в протестном движении под руководством координаторов. Вот сейчас опять кто-то клюнул. — Кто там на этот раз? «Я Елизавета Майская. Простите, что пишу на английском, просто я недавно переехала из России и пока не знаю вашего языка. Я хочу поддержать вас и Джона Доу. Чем раньше мы добьёмся справедливости, тем лучше!» «Отлично. Уважаю вас за ваш энтузиазм и стремление поработать на общее благо.» — Что ты опять задумала? Выкладывай. Неужели обиделась на меня снова? — нахмурился Александр. — Нет, нет, не переживай, все в порядке! — выпалила Лиза. — Шёл бы ты спать уже, Германн, время позднее... — М-да. Спасибо уж, — со злостью бросил Германн и встал из-за стола. — Ты в последнее время сама не своя. Отдохни, скоро нужно будет работать. Мы и так сильно тормозили недавно из-за... Моей выходки. — Спокойной ночи, я скоро пойду... — пробормотала Майская, не особо вникая в то, что говорит Германн. — Ладно. Спокойной ночи, Лиза. Ушёл. «Я хочу сделать как можно больше для нашего дела! Скажите, чем я могу помочь?» — Чем, интересно, эта девка может нам помочь? — Дорогой мой, зачем так грубо? — театрально протянул Пер-Эрик который нервно барабанил пальцами по спинке стула. — Ах, ты так жесток! Не веришь в способности бедной девушки! Бо-же-мой, какая-же-ты-тварь! — Заткнись уже, — буркнул «Юхан». — Она вообще мутная какая-то. Пустой профиль, фотографий нет. И по-норвежски не говорит. — О-о-о, а это любопытно! — Пер-Эрик громко хлопнул в ладоши, вскакивая со стула. — Подозрительная дама, которая хочет проникнуть в сердце бунта? Она опасна, ха-ха! Если боишься, я спрошу Джона, вдруг он что-то знает. — Проклятье, нет, не надо ничего у него спрашивать. Сами разберемся. — Трусишка ты, самый настоящий трусишка! — поддразнил «Юхана» Пер-Эрик. «Не боишься?» «Конечно, нет! Чего мне бояться?» «Не боишься терпеть осуждение и унижение со стороны государства и общественности и все равно идти на площадь, бороться до самого конца?» «Не боюсь» «Готова кричать до хрипоты и драться насмерть?» «Вы ещё спрашиваете!» «Тогда слушай внимательно...» — Слушай меня внимательно: если ты не прекратишь паясничать, я выброшу тебя из окна. И не посмотрю, что мы прячемся. — Из окна?! — сделал круглые глаза Пер-Эрик. — О, нет-нет-нет, давай как-нибудь без окна. Я обещаю, мои разговоры скоро превратятся в такой же сухой обрубок, каким был несчастный Карл Юхан⁵. — Ты про короля, что ли? — Что ты, дружище, какой тут король! — Пер-Эрик расхохотался. — Если ты не в курсе, то лучше тебе и не знать. Давняя история. Смешно: вдруг нашу главную улицу назвали в честь него, а не в честь того французика, который своей задницей занял аж два престола сразу? А ты тогда в честь кого себя Юханом обозвал? Ха-ха-ха! «Юхан» недвусмысленно кивнул в сторону оконного стекла, и Пер-Эрик немного притих, закинув ногу на ногу и скучающе таращась в темноту. «Отметишься чёрной мастью на одежде, встанешь под конный памятник Карлу Юхану. Мы сами тебя найдем завтра утром и всё объясним на месте. На площади у королевского дворца ровно в десять часов утра, поняла?» «Да» «Надеюсь на твою сознательность. В конце концов, это ради благой цели» «Конечно. Спасибо большое за возможность» «Не за что. До встречи!» Лиза посмотрела на часы. Время уже перевалило за двенадцать, стоило лечь спать прямо сейчас, чтобы не проспать позорно момент решающей встречи. — Естественно, завтра я никуда не попрусь. Я в принципе не особо хочу туда соваться, — «Юхан» захлопнул крышку ноутбука. — Не понимаю, как вы вообще способны приводить в чувство эту бешеную толпу. Одни бараны, и только. — Они просто глубоко несчастны. Как и я. Ха-ха-ха, — медленно, выделяя каждый слог, вдруг засмеялся Пер-Эрик не своим голосом, как будто кто-то дернул за кольцо у старой говорящей куклы. — Эй, эй, уймись. — Мне не терпится посмотреть этой барышне в глаза! Пер-Эрик вскочил и бросился вальсировать сам с собой по тёмной комнате. Несмотря на всю дикость этого танца, Перу-Эрику была свойственна необычайная грация. Он даже умудрился не задеть ничего, хотя вряд ли видел, куда несут его ноги. — Она! Ведёт себя так! Словно! Что-то! Скрывает! — выкрикивал он в воздух, кружась на месте. «Юхан» поморщился: — Не ори. — Я в восторге! Просто в восторге. Мне нравится, когда кто-то ведёт себя странно, — ухмыльнулся Пер-Эрик, ни на секунду не останавливаясь. — Дождись завтрашнего дня. — Я буду ждать. О-бя-за-тель-но. «Марсель, завтра в десять. Чёрная масть на одежде. Памятник Карлу Юхану.» «То же самое, только мне сказали быть сразу на краю площади. У моих всё так же, только края разные.» «Видимо, хотят всех собрать в одном месте, чтобы потом рассредоточиться... Дальше посмотрим по ситуации. До завтра и спасибо за помощь» «До завтра :)»

***

Без пятнадцати десять. Хмурое утро, никак не предвещающее скоро начинающееся лето. Королевский дворец, перед которым постепенно собирались люди с болью и злостью в горящих глазах. На ветровке нарисована карточная пика. Около Карла Юхана, он сказал. Объяснят на месте. Ну что же... Лиза окинула беглым взглядом колышущуюся толпу. Стадо, которое легко направляется дуновением ветра и простой командой. Озлобленные, измученные животные, которые вдруг ясно ощутили, что люди над ними издеваются. Откуда такие мысли? Это влияние Германна, что ли? Вдалеке топтался Марсель с таким же знаком на груди. Он заметил Майскую и радостно помахал ей рукой, но она не ответила, боясь, что их так быстро раскроют. Какой этот Заль беспечный. Наверное, думает, что раз он на короткой ноге с Хоффманом, может творить что угодно. Хотя вроде бы он безобидный, так что подвоха ждать от него не приходится... Людей становилось все больше и больше, и в конце концов они наводнили площадь целиком, превращаясь в пёстрое море курток, маек, разноцветных волос и плакатов. То и дело слышались выкрики, агрессивные лозунги на норвежском и английском, но в них не было единство, только тупая ярость. Интересно, как они это проворачивают. Почти все «говорящие головы» мертвы, больше некому срывать голос во главе длинных колонн. Они просто набирают новых? Или действуют более хитро? Солнце лениво выползло из-за тяжёлого серебристого облака, и его лучи тускло блеснули на крупе у огромной зеленой лошади Карла Юхана, такого же зелёного, постепенно выцветающего. Светлые пятна поползли по людям, сверкали чужие глаза, очки и металлические пряжки на сумках. А как на беспорядки реагирует король? Почему он молчит? За все эти дни король ни разу не вышел на свой вычурный балкон, не сделал ни одного заявления. Зато главная болванка, президент Стортинга Ари Бернтсен, болтал без умолку и постоянно уверял народ в том, что все будет хорошо. Все будет хорошо... Он избавит их от ощущения пустоты, так он говорил. Они больше не будут чувствовать тяжесть камня, который придавил их грудь, потому что болезни перестанут проявлять себя так остро. А есть ли такое же лекарство для Лизиной пустоты, или же компания Шнайдера никогда и не думала такие производить? От уха вниз по шее и под футболку полз тоненький провод гарнитуры. Лиза распустила свой извечный пучок, чтобы скрыть волосами эту маленькую тайну. Будет неловко, если координаторы таким образом поймут, зачем она здесь на самом деле. Марсель взял с собой двоих и договорился с остальными, чтобы те под видом обычных полицейских охраняли митинг, как и в любой другой ситуации. Координаторы должны вывести протестующих на достаточно удобную улицу, а затем члены отряда «Дельта» перекроют все возможные выходы. Такой улицей назначалась Розенкранц гате. Как всё сложно, как всё сложно! А ведь она ещё не так давно закончила академию... Они ведь ещё глупые, зелёные совсем... А теперь приходится принимать участие в таких сложных вещах, продумывать, выкручиваться. Майской все это давалось не так уж и плохо, но она не была прирождённым следователем. По правде сказать, никто из тех, кто приехал раскрывать страшные преступления Джона Доу, не был. Но ничего. Они справятся. Всё закончится, и не будет страха и пустоты. Не будет усталости. — Эй, ты! Лиза резко повернулась в ту сторону, откуда донёсся крик. Сквозь толпу к памятнику пробирался невысокий незнакомец в дорогом на вид чёрном плаще. На его белой рубашке яркой краской была нарисована красная карточная масть — он был уже не «пики», как Майская, а «черви». На правую часть его лица словно пролили вино — там красовалось огромное темное пятно, обрамляющее глаз и сползающее по скуле. Такие же пятна, но поменьше, красовались у молодого человека на шее и ладонях. Его глаза лихорадочно блестели, а длинные растрепанные волосы развевались на бегу. Что-то в его чертах было ужасно неправильным, да и нельзя было сказать, что это действительно мужчина: и черты лица, и фигура его были скорее андрогинными, чем типично мужскими, он был ниже Лизы. И вроде бы все было на своих местах, но этот незнакомец из-за отдельных странных черт производил впечатление сбежавшего артиста цирка. — Да-да, вот ты! — вновь крикнул он, вылетая из толпы прямо к девушке. — Молодец, что пришла! Незнакомец широко улыбнулся, и его лицо приобрело несколько безумное выражение. — Скоро все начнется! Знаешь, я так рад... Каждый день в таком хаосе — праздник, постоянно что-то происходит! А что уж говорить о... — Это же вы мне писали? — осторожно поинтересовалась Лиза, прерывая восторженную речь молодого человека. — Что? Я? Он заливисто расхохотался и вдруг, резко оборвав смех, заговорил совсем другим голосом, который был ниже и глубже: — Это был дурак, который выдумал себе, что он Юхан. Тоже мне — Юхан! То ли дело этот! — махнул он рукой в сторону памятника. — А я нет, я совершенно другой. Храбрый, умный и абсолютно неотразимый. Именно поэтому я здесь, чтобы рассказать тебе все и самому поучаствовать в этом прекрасном событии! — Как вас зовут? — Пер-Эрик, — незнакомец оскалился. — Пер-Эрик Шнайдер. Не слышали? Вот уже больше десяти лет местные газеты соревнуются в том, кто опишет меня уродливее. Шнайдер?! Лиза невольно отшатнулась. Она, кажется, читала в каких-то материалах про молодых наследников ныне мертвого немецкого посла, но они оба были в отъезде и в принципе не особо отсвечивали в новостях в последнее время. Старший, Даниель, недавно объявил, что уезжает в США строить карьеру, и с тех пор не выходил на связь. А младший, кажется, должен был сейчас учиться в Германии... Неужели это он и есть? — Ну что же, приступим, если у тебя нет возражений! — Пер-Эрик достал из-за пазухи небольшую палку, на которую была намотана ярко-красная ткань. — Держи. Эта штука напоминает норвежский флаг, так как там основной цвет — красный... Однако это вовсе не норвежский флаг, ха-ха! Отличная обманка для дураков полицейских. Мои люди бегают в толпе и просят следовать за этими красными тряпками, чтобы не развалить протест и поддержать строй. Забавно, скажи? Пер-Эрик не мог вести себя смирно, пока говорил. Он в принципе пребывал в вечном движении — задумчиво качал головой в такт своим же репликам, активно жестикулировал и пританцовывал на месте, словно постоянно рвался в пляс. — То есть мне нужно просто размахивать этим флагом? — переспросила Лиза, разматывая красную тряпку, которая безвольно повисла на древке. — Да, именно! — восторженно воскликнул Пер-Эрик. — И следить за тем, куда ведут людей твои товарищи по несчастью. Ты чрезвычайно сообразительная, это любопытно! — Почему это?.. — нахмурилась Майская. «Розенкранц гате. Повторяю, Розенкранц гате. Она неплохо подходит», — зашипело в наушнике. Марсель придумал, где «запереть» протестующих. Пер-Эрик только усмехнулся. Лиза сделала вид, что поправляет воротник, и зажала кнопку на гарнитуре. — Ладно. Сойдет, — вслух произнесла она, надеясь, что эти слова дойдут до Заля. — Что сойдет? — Пер-Эрик приподнял одну бровь, словно насторожился. — Сойдет за комплимент, — поспешно выдала Майская. — А-а, так ты еще и зубы скалить умеешь! Мечта, а не человек! — чересчур радостно воскликнул молодой Шнайдер. — Может, приступим уже? Чем раньше они начнут, тем будет проще. — Конечно, прекрасная леди! Точно стоит начинать, — Пер-Эрик захлопал в ладоши. Ровно десять утра. — Ну, бывай! Отойди только. Лиза сделала насколько шагов в сторону. Пер-Эрик попятился а затем вдруг разбежался, взлетел на ступеньки памятника легкокрылой птицей, подскочил — и каким-то чудом уцепился за верхний край фундамента, на котором красовался Карл Юхан. Майская оторопела, в изумлении глядя на этого коротышку, который так легко подпрыгнул на такую высоту. Молодой Шнайдер тем временем подтянулся на руках и взобрался на постамент. Опершись рукой на бедро бывшего короля Швеции и Норвегии, он вдруг заорал во весь голос что-то на норвежском языке. И снова кричал как будто не он — тембр был совершенно иным, словно не принадлежащим этому человеку. И тут толпа резко всколыхнулась и сдвинулась с места. Огромная волна. Девятый вал. Как это контролировать? Здесь же нужна особая тактика. Стоило уйти прочь от памятника и залезть повыше, как Пер-Эрик. Марсель с его ребятами оказались по краям площади, значит, Лизе нужно было поступить так же. Почему же Шнайдер-младший не поставил и её на углу? Догадка пришла неожиданно, и Лизу прошиб холодный пот. Он знал, что с ней что-то не так, поэтому решил отрезать её от остальных. Ох, боже. Майская прикинула, что от Пера-Эрика нужно было поскорее оторваться. По толпе прокатился рокот ответных криков. Вот он, манифест Джона Доу. Во всей своей красе. Лиза опустила красный флаг и побежала прочь от Карла Юхана к краю площади. Нельзя подставляться. Она не оборачивалась, бесцеремонно пролезала сквозь людей, лишь бы оказаться в безопасном месте и спокойно следовать плану. Наконец она выскочила к ограде, отделяющей площадь от озеленённой территории, и взмахнула флагом, направляя людей прочь от дворца. На другом конце взметнулись такие же флаги — Заль и ребята из «Дельты». — Ты молодец. Отлично справляешься! Снова незнакомый голос. Майская, медленно продвигавшаяся вперед вместе с толпой, вздрогнула от этих слов и от слишком отчетливого стука каблуков за спиной. Пер-Эрик. Как он здесь оказался? Он же был на памятнике. Почему же он последовал за ней?.. — А ты что тут забыл? — Проверяю, как у тебя дела, — коротко ответил он. — Зачем? — Vi skal ta tilbake vår rett til lykken⁶!— завопил Шнайдер-младший, обращаясь к людям. Он будто бы и не слушал девушку. Неважно. Главное не подставляться. Пусть идет за ней, если хочет, это не помешает им загнать координаторов в угол. Наверняка у них полно людей внутри этой сплошной массы, потому что по краям трое из четырех людей — «новенькие». Ещё один человек Заля, судя по бодрому бормотанию Марселя в наушнике, находился в толпе и не размахивал тряпками, а кричал. Протестующие спустились на Карл Юханс гате и двинулись вперед. Женщины, мужчины, молодые и пожилые, они одновременно знали и не знали, что делали. Их сила оказалась их слабостью, которой так легко воспользовались союзники Джона Доу. Он... не очень хороший человек, который вот так превратил чужие страдания в инструмент. Лизе было слишком неприятно думать об этом. Что же будет дальше?

***

Германн устало потёр переносицу, морщась от резкого, противно-горьковатого вкуса плохого кофе. — Так что там у тебя с Гревом было? Андерсен сидел напротив, закинув ногу на ногу. Он опёрся локтями на стол, ссутулившись, съёжившись, как замёрзшая птица. — Неважно. Что же ты скрываешь, Харри Андерсен? Александр привстал и наклонился поближе к студенту: — Это важно для следствия. Ты будешь отвечать или нет? Хриплый голос потрескивал, словно сломанный телевизор, и Германн постарался немного сгладить это, смягчить интонации, действовать, как какой-нибудь Гретте. От самого себя противно уже. Андерсен смотрел немного дерзко и одновременно загнанно, высоко задрав подбородок. Слабые отблеск нежности затерялся в прозрачном стекле глаз. — Кхм. Прости. Если хочешь, расскажи, — Александр снова грохнулся на стул, и тот заходил ходуном, угрожающе застонал-заскрипел и со скрежетом проехался по полу немного назад. — Но это действительно нужно нам для дела Джона Доу, ведь там фигурировали Грев и Финне. Ты сам должен понимать… Сбавь обороты. — Короче, как-то так, — не слишком уверенно закончил Германн, стараясь себя затормозить. — Ладно, — Андерсен пожал плечами, и по тощему телу волнами прошла дрожь. — Как скажете. — Какое отношение ты имел к этому всему? Опять совал свой нос, куда не просят, да? — Я, — Харри расправил плечи и слегка приосанился, как будто наконец-то оказался на своём поле и смог вступить в игру, — помогал полиции распутать это дело. Мы почти победили тогда…Ненавижу Грева. Ненавижу Финне. — О, так ты всё-таки умеешь злиться, — усмехнулся Александр. — Так что же они тебе такого сделали? Выполнили свою работу — пусть грязную, но легальную? И почему-то именно Грев первым отзывался о тебе как о злодее, изрядно подпортившем ему жизнь... Андерсен тщательно рассматривал стол и чересчур внимательно изучал его фактуру. — Хотя Греву я бы не доверял — Гретте мне сказал, что Аарон утверждал, будто бы вы виделись всего один раз, когда ты был в отключке, — задумчиво протянул Германн. Информацию из консультанта вытащить было просто необходимо. В схеме Джона Доу все были чем-то связаны, и эти ниточки тоже явно куда-то вели, сплетаясь между собой. — Ну? Расскажешь? Или снова тебя в допросную тащить? В зрячем глазу тут же мелькнула картинка, короткая вспышка, пронзившая сердце калёным железом. Ладонь, ещё не до конца зажившая, вновь начала саднить. Красная рука, красная рубашка, пятнами пошло нечеткое изображение хрупкого мира. Германн едва не взвыл. Щёки болезненного зеленоватого цвета тут же вспыхнули от стыда и обиды. Он сжал руку в кулак, вдавливая кончик протеза в кожу, и сквозь зубы выговорил: — Пожалуйста. Андерсен вздохнул и бесцветно произнёс: — Хорошо, инспектор.

***

Харри Андерсен был в предвкушении. Осталось совсем немного, и вина Нилл Весперсен точно будет доказана. Она не уйдёт. Так много уже сделано, найдент и подтверждено, что Хенрику Финне просто не выкрутиться в этот раз. Грев пообещал помощь в деле. Неужели этот юркий, незаметный секретарь гениального адвоката, всегда готовый услужить, способный на любую низость ради человека, на которого работает, сейчас откажется от своих амбиций? От амбиций Финне? Грев намекнул, что ему есть, что сказать. Что он располагает информацией. Он был мягок, говорил с Андерсеном тем самым тоном, каким общаются с детьми, хваля их пока еще скромные способности, но не желая обидеть. Юный консультант полиции (такое название восемнадцатилетний Харри, конечно же, дал себе сам) послушал его сразу же, легко соглашаясь на условия. Грев просил прекратить обыски в доме Нилл Весперсен и её ныне покойного мужа и клялся, что у него есть бумажка, которая буквально изменит ход игры. Андерсен подумал, что это действительно поможет, и даже пообещал притащить с собой настоящие, неисправленные материалы дела. Помощник адвоката, кажется, ликовал. В назначенный Аароном час студент уже тёрся у входа в дом. Массивная чёрная дверь была искажена рябью бликов, ручка тускло сияла в свете медленно ползущего к черте горизонта солнца. Холе немного потоптался на красном коврике и в конце концов несмело надавил на яркую, заметную кнопку звонка. Он подождал, но ничего не произошло. Однако стоило ему робко потянуть на себя ручку двери, как та открылась с тихим щелчком. Харри медленно и осторожно проскользнул внутрь, разулся на входе, бережно отставив в сторону свои лакированные ботинки, и замер в прихожей, присматриваясь и прислушиваясь к новой, неизведанной среде. — Есть тут кто?.. — спросил Андерсен у звонкой пустоты и тут же отпрянул назад, врезаясь спиной в дверной косяк с негромким испуганным вскриком: ответом ему послужил оглушительный собачий лай. — Тише, тише, ну, — послышалось примерно там же сипловатое воркование, перебивающее возмущённого чужим вторжением пса. Харри узнал голос Грева и боязливо окликнул его: — Аарон? Это вы?.. Никакого отклика не последовало, но собачий лай спустя немного времени затих, и студент буквально на цыпочках прокрался в гостиную, прижимая к груди заветную бумагу. Холе, осознавая, что Нилл вот-вот избежит наказания, не так давно залез в рабочий портфель Хенрика Финне, уже отчаявшись найти какие-либо законные доказательства её вины. Удача ему улыбнулась: он вытащил копию украденного Гревом для Хенрика полицейского отчёта, которую Финне не догадался уничтожить после переработки. В новой версии незаконно позаимствованного ими документа вместо картофелечистки был ловко подставлен обычный кухонный нож, и Нилл Весперсен приписывались и состояние аффекта, и самооборона, и ещё бог знает что. Если бы адвокат сжёг или выбросил оригинал отчёта, можно было бы смириться с тем, что дело проиграно, и. Однако он почему-то до сих пор не избавился от компрометирующих материалов, и юркому мальчишке Харри Холе это было только на руку. Что скажет Грев на это? Поймёт ли он свою с Финне роковую ошибку? Будет ли мучать его совесть, когда он вспомнит, как выкрал злосчастную бумажку у полицейских? Наверное, он уже раскаялся, раз попросил взять её с собой. Скоро восторжествует правда! Аарон Грев сидел на полу, перепачкав брюки в пыли, и с величайшей осторожностью гладил костлявой рукой грозного пса светло-коричневого окраса. Пёс заметил Харри и зарычал. Андерсен попятился. — Грев... Это что, питбуль?.. — слабым голосом спросил студент. — О, Андерсен, здравствуй, — встрепенулся секретарь, как будто только что заметил его, и поднялся с пола, отряхиваясь. — Ты принёс бумагу? — Да... — кивнул консультант. — А... Пёс не кусается?.. — Если не будешь к нему целенаправленно лезть, то не укусит. Аарон подмигнул Харри, и его глаз на мгновение странно исказился за толстым стеклом очков. — Давай уже к делу. — Д-давайте... Грев уселся на диван, вальяжно раскинувшись на мягком сиденье и опустив тонкую руку на подлокотник. Андерсен, не решаясь слишком близко подходить к угрожающего вида собаке, сделал несколько маленьких шагов вперёд, оказываясь на расстоянии вытянутой руки от секретаря. — Я понял, что дело приняло слишком серьёзный оборот, — начал Аарон, шмыгнув носом, — и я всё же не могу содействовать лжи. Хенрик всегда поступает мудро, но сейчас он выбрал неверный путь, будучи нечестным по отношению к суду! — патетически воскликнул он. Секретарь тактично опускал тот факт, что все адвокаты по своей природе лживы, что умело говорить неправду, плести искусную сеть, заманивая в неё всех участников процесса, — это и есть работа защиты. Возможно, Финне всегда настолько увлекал Грева своим профессиональным враньём, что тот считал его благороднейшим из людей, гением и борцом за свободу несправедливо осужденных. А может быть, Аарону просто очень симпатизировал сам Хенрик, и Грев просто не мог не превозносить его. — Сп-пасибо, герр Грев... Спасибо... Вы очень поможете, если расскажете, как всё было на самом деле, — с энтузиазмом закивал Андерсен, не зная, как по-другому выразить благодарность. Вдруг в его ровном голосе без интонаций прорезались холодные нотки, пока что робкие, но со сквозящим в них упрёком: — Зачем вы с Финне переделали полицейский рапорт?.. Это же неправильно, все мы знаем, что Нилл убила своего мужа не так, как описано в вашей подделке!.. Студент нахмурился и скрестил руки на груди. Совсем ещё молодой и наивный, он возмущался такой несправедливости, как ребёнок. Грев покачал головой: — Это было необходимо, Харри... Но сейчас я понимаю, что мы сделали это зря. Правда должна выйти наружу, верно, дружок?.. Андерсен немного расслабился и взглянул на Аарона с надеждой. — Покажи мне исходник, пожалуйста. Я не помню всех подробностей, а мне нужно понимать, с чем я имею дело... — Д-да, конечно. Харри протянул Греву измятый листок — бумага дрожала у консультанта в руках. Он не понимал, от тревоги это, от холода или же из-за врождённых проблем с сосудами, но сейчас было совсем не до того. Грев схватил рапорт с жадностью, достойной злодея, заполучившего в свои руки ценнейший артефакт. Где-то в этих до ужаса нелепых, но правдивых строчках про картофелечистку, вероятно, крылось мировое господство. Секретарь улыбнулся — кажется, радостно, но это улыбка была больше похожа на выражение неприязни и отвращения. — Спасибо, Харри. Он вытащил из кармана старенький телефон и трясущимися пальцам набрал какой-то номер, тут же прижав трубку к уху. — А... Кому вы звоните?.. — несмело поинтересовался Андерсен. — И разве вы не хотите... Обсудить дело? — В полицию, друг мой, в полицию, — проскрипел Грев. За стёклами в тусклых серых глазах заплясали злорадные огоньки. Харри прошиб холодный пот. — Зачем в полицию? Глупый, глупый! Доверчивый мальчишка, не понимающий намёков, что же ты делаешь? — Глупенький, — в тон мыслям студента начал ехидно бормотать Аарон, — ты так ничего и не понял. Никогда не поймешь ведь. Хенрик ещё ни одного дела не проиграл — конечно, он не уступил бы тебе из-за этой дурацкой бумажки! Грев быстро сложил отчёт вчетверо и спрятал за пазуху. — Отдайте! — почти жалобно вскрикнул Андерсен. — Нет уж, друг мой, я ничего тебе не отдам! Ты только путаешься под ногами! — неожиданно злобно рявкнул Грев, вскакивая и наступая на консультанта, зажав телефонную трубку между щекой и плечом. — Сейчас я вызову полицию, и они тебя заберут, заберут! Хенрик тебя ненавидит, ты мешаешь! Харри в страхе отпрянул, делая несколько шагов назад. Собака встрепенулась и тут же нырнула ему под ноги. Теперь Харри — это взломщик. Теперь Харри — это сбрендивший вчерашний подросток, который решил поиграть в полицейских и без разрешения вломиться в чужой дом, чтобы найти там хоть что-то. — Алло, да? — прогнусавил Аарон. — Полиция? Здесь человек, он... Пытается выкрасть улики!.. Я помощник адвоката, застал его тут... Я не дам ему уйти, обещаю! — Грев! — Холе отшатнулся, уворачиваясь от руки секретаря, который пытался своими цепкими пальцами схватить консультанта за рубашку. — Вы обещали помочь! Грев поспешно прикрыл динамик ладонью и зашипел, надвигаясь на студента, внушая страх всем своим щуплым, но подвижным телом. Он был похож на небольшого хищника, который загнал свою еще более ничтожную добычу в угол. — Молчи, идиот!.. Да, да... — Аарон быстро продиктовал адрес и жалобно добавил: — Пожалуйста, скорее, он атакует меня! Доверчивый мальчишка! — Да-да, спасибо большое, жду вас... — Отдайте отчёт! Это несправедливо!.. — выкрикнул Андерсен. — Я сейчас у вас его заберу! Он потянулся к Греву, стараясь зацепиться за его одежду, чтобы вытащить бумагу, но Аарон вдруг со всей силы толкнул его. Харри по инерции попятился. Каблук ботинка наткнулся на что-то мягкое и тёплое, и р-раз — студент полетел на пол, запнувшись об собаку. Пёс тут же залаял, издав злобный рык, и бросился на консультанта. Грев отпрыгнул, наблюдая за тем, как питбуль с яростью сбивает тощего Андерсена с ног, валит на пол и кровожадно, с бешенством впивается ему в глотку. Харри успел только слабо вскрикнуть и совсем умолк, когда челюсти сомкнулись на его горле. — Ай-яй-яй, что же это такое... — пробормотал Аарон, нервно поправляя очки и подходя чуть-чуть поближе. Высокий, надрывный голос Харри неприятно отдавался в голове, и секретарем овладевали смешанные чувства, колющие сердце. Студентишка был ему противен, но... — Herregud! Андерсен, скорчившийся на полу под тяжестью пса, умудрился схватить Грева за штанину и потянуть на себя. Консультант задыхался, хрипел, его пронзительные голубые глаза закатились, а по шее потекла тёмная кровь. Аарону казалось, что почти неслышно падающие на пол рубиновые капли с гулким грохотом стучат по его собственной голове. Глупый юнец, который полез к опытным адвокатам со своими ненужными расследованиями, не мог подохнуть прямо тут, иначе Греву придется отвечать головой перед полицией! Ах, боже, они же уже едут, их воющие сирены, кажется, уже привычно режут слух, кромсают на кусочки барабанные перепонки! Мудрому Хенрику не нужны проблемы, а Грев обязан отвечать за их устранение! Аарон резко приподнял ногу, стряхивая трясущуюся руку Андерсена, и попытался уцепиться за пса, оттащить его от студента. Только ради Хенрика — Греву плевать на жизнь этого мальчишки. Собака яростно рыкнула в ответ на прикосновение к холке, но немного ослабила хватку. Аарон воспользовался этим и тут же схватил её за обе челюсти, стремясь их разжать. — Ну, давай, глупая псина... В глазах у секретаря вдруг потемнело от резкой боли в районе живота, и он, выпустив собаку, неуклюже завалился назад. Не пёс, нет — что-то другое. Относительно острое. — Dægeren! — взвыл Грев, перекатившись подальше и отползая в дальний угол комнаты. Харри Андерсен ещё соображал: он хорошенько лягнул Грева каблуком. Несмотря на то, что студент сейчас был способен разве что на хриплый, прерывистый стон, он умудрился свободной рукой достать из глубокого кармана брюк маленькую бутылочку и вылить почти всё её содержимое псу на его собачью башку. Пёс издал такой протяжный, болезненный вой, что и Греву, и Андерсену казалось, что этот звук выедает их изнутри, уничтожает зачатки мысли и обращает их в диких зверей, ведомых нестерпимым голодом. Харри оказался свободен! Он был ведом одними только инстинктами. Главные его страхи обрели форму мысли о побеге, и он не замечал ни тёмной крови, стекавшей на одежду, ни боли. Именно этот инстинкт заставил его на едва гнущихся ногах вслепую броситься к большому окну, совершенно забыв про отчет, разбежаться, подпрыгнуть, зажмуриться и со всей силы удариться лбом об стекло. Прозрачная поверхность не выдержала и посыпалась миллионом льдинок, попадающих в глаза и в сердце. Андерсен вылетел через оконную раму и рухнул на траву (благо, это был первый этаж). Его тут же засыпало осколками, как будто бы он вдруг оказался на войне, и враг безжалостно атаковал его. И ведь правда: Грев обманул его и теперь сдаст полиции. Следователи, связанные с делом Весперсена останутся ни с чем, а сам Андерсен наверняка получит что-то похуже. Харри широко раскрыл глаза и тут же об этом пожалел. Кровь. Море крови. Господи. Они правда на войне?.. Студент дёрнулся, ища в себе силы на подъем, но роковые пятна уже расползлись по рубашке. Андерсен это решающее сражение проиграл. Победа невозможна. Партия теперь точно не за ним... Краем уха Харри слышал, как Грев выскочил на улицу, вразвалочку подошёл к студенту и начал вызванивать уже не только полицию, но и скорую. Андерсен чувствовал, что отключается. Лучше бы он и не «включался» обратно, не приходил в сознание! Он снова всё испортил, и полицейским теперь крышка. — Бо... же... — еле слышно прошептал консультант. Сначала пропал голос трижды проклятого Грева, потом все остальные звуки, являющиеся частью мелодии этого мира, а затем и оглушительный лай пса затих где-то вдали, как неловко, неопытно задутая свеча. Харри опять всех подвёл.

***

Андерсен закончил рассказ и выпрямился, глядя нагло и уверенно из-под полуопущенных ресниц. Теплое солнце лишь слегка подкрашивало его бледное лицо, из-за чего тонкий шрам на щеке выделялся ярче. — Нилл Весперсен осталась на свободе, уехала куда-то из страны и затерялась, — он криво усмехнулся. — Она проткнула грудную клетку своего мужа тупой картофелечисткой, нанесла несколько ударов, пока не поразила сердце. И эта женщина до сих пор на свободе, скажите спасибо Греву. Германн почувствовал, что по спине побежали мурашки. — Черт побери, — прохрипел он, допивая остывший кофе. В голове не укладывалось, было слишком трудно поверить. Он во все глаза смотрел на консультанта, который, видя его недоверчивый взгляд, расстегнул воротник рубашки и повернул голову, так, чтобы Александр мог разглядеть его шею. — Вот здесь, видите? — он провел пальцами по розоватым шрамам под челюстью, — Я сделал лазерную шлифовку, чтобы не бросалось в глаза, но все равно видно. С этой стороны тоже. Он снова повернул голову, показывая такие же отметины с другой стороны шеи. — И это... — он коснулся шрама на щеке, явно так же отполированного лазером, но все равно заметного, — распорол, когда в окно выпрыгнул. К сожалению, все это вывело меня из строя, и дело мы проиграли. В убойном мне с тех пор не очень-то доверяют. — Господи, я... — Германн запнулся, чувствуя, что снова начинает злиться, не на Харри, очевидно, — черт, мне жаль. Он скрестил руки на груди и встряхнул головой, словно пытаясь выбросить из нее очередную жуткую картинку — мальчишку с разорванным горлом, жалобно смотрящего глазами-стекляшками. Инспектор снова взглянул на Андерсена. Тот выглядел удивлённым. — Жаль? — светлые брови поднялись вверх, из-за чего на лбу консультанта появилась маленькая морщинка. — Мне жаль, что с тобой это... Случилось, — выдохнул Германн, буравя взглядом пустой стакан. — Ты прав, Грев та ещё сволочь. — Герр Германн, со мной всё... — Вот об этом я и говорил! — повысил голос инспектор. — Вечно лезешь, куда не надо, и рискуешь. Т-ты понимаешь, что не бессмертный? И пёс тебя чуть не порвал, и на ГЭС, и с детонатором этим!.. Андерсен поднял ладонь, тактично пытаясь Александра перебить, но он только ещё громче выпалил: — Не надо больше смертей, понимаешь, Харри? Никому не станет лучше, если ты погибнешь. Твоей семье тем более. Консультант быстро заморгал, и поднятая рука задрожала и опустилась на стол. Германн вздрогнул, похолодел, осознав, насколько ошибся. — Черт, черт! Прости, — он закрыл голову руками, запустив пальцы в волосы, — Прости, я забыл. — Все в порядке, инспектор, — бесстрастно произнес консультант, — мой рассказ полезен для дела? Как же странно... Александр шмыгнул носом. В тебе совсем нет злобы? — Конечно. Пока не знаю, как, но полезен. Во всяком случае, теперь я знаю ту страшную историю про картофелечистку, — вымученно улыбнулся он. Андерсен усмехнулся и, кажется, даже немного расслабился. Он застегнул воротник рубашки. — Ну, история не самая приятная. Но, надеюсь, теперь вы представляете, какой Грев на самом деле. — Вполне. Та ещё тварь, — фыркнул Александр. Он вспомнил слова Иварссона старшего о том, что у каждого в голове может обнаружиться некий корешок зла, толкающий на преступления. Неужели прямо-таки у каждого? — Джон Доу, вероятно, намекнул Греву, что я захочу отомстить, — продолжил Харри, — хотя, честно гворя, я бы и не пытался. Поэтому Грев испугался меня у ГЭС. Германн кивнул. — Логично. Погоди, а чем ты облил пса в итоге? — Антисептик для рук, — Андерсен достал из кармана маленький флакон, — всегда с собой. Нилл Весперсен говорила, что собака лишилась нюха из-за него. Мне жалко ее, если честно. Германн едва не засмеялся, откинувшись на стуле. — Неплохо, неплохо. Мальчишка со стеклянными глазами немного смутился. Александр так и не понял, жалеет он страшную Нилл Весперсен или ее питбуля. — Ты молодец, Харри, — вдруг честно произнес Александр, — ты хорошо справляешься. Инспектор удивился сам себе. Кто бы мог подумать, что он скажет это консультанту? Харри посмотрел на него все так же, высоко подняв белесые брови, а затем приосанился и пригладил ладонью светлые волосы. Ему явно больше нравилось обращение по имени, чем по фамилии. — Я знаю. Полиции без меня не справиться. — Конечно-конечно, болтай больше, — беззлобно проворчал Александр, вставая. Нужно было написать длинный отчёт о проделанной работе и выпить ещё кофе. Холе проводил его взглядом и, зябко ёжась, накинул на плечи плащ. — И чтоб в мою вахту больше не рисковал, усёк? — Да, инспектор. — Спасибо, Харри. Александр хотел хлопнуть консультанта по плечу, но передумал и направился к кофейному автомату. На выходе из кафетерия он столкнулся с Беккером. Тот, как по часам, явился с контейнером обедать и поприветствовал Германна сдержанным кивком. Клаус взял со стола рядом с кофемашиной одноразовые приборы и невозмутимо сел за соседний с консультантом столик. Германн пожал плечами и зашагал в сторону своего мрачного кабинета без окон. — Приятного аппетита, — негромко произнес Харри, тоже вставая из-за стола. Беккер в ответ только молча кивнул. — Послушайте... — начал Андерсен, — Клаус Беккер, так? — Да. — Я понимаю, что беспокою не очень вовремя, но я хотел спросить: как быть с Александром? Клаус приподнял бровь, смерив Харри проницательным взглядом. — А что с ним? Андерсен замялся, но тут же придал себе прежний, немного ироничный вид. — В-все в порядке, просто... Я заметил, что он, вроде как, не очень хорошо себя чувствует. Он хороший следователь, но это, как сказать... Клаус отложил вилку и вздохнул. Одетый в свою неизменную черную водолазку, с аккуратно зачесанными назад темными волосами, он выглядел как строгий преподаватель, которого в очередной раз потревожил безалаберный студент. Криминалист прижал к губам салфетку и немного поморщился, словно хотел высказаться более резко. — Не держит себя в руках? Тормозит дело? Харри нервно переступал на месте, как будто боясь стоять смирно. — Нет, я не это хотел сказать... Хотя это тоже, — негромко добавил он. — И ты хочешь как-то ему помочь, так? — протянул Клаус. Консультант закивал. — Тогда вот что, мой тебе совет. Если действительно хочешь оказать помощь, не спрашивай. Помогай молча. Словами и вопросами о самочувствии только хуже сделаешь. Андерсен, кажется, застали врасплох эти слова. Он опустился обратно на стул и прикусил ноготь на большом пальце. Консультант молчал, и Клаус продолжил неспешно обедать. Наконец Харри подал голос, нахмурившись и тщательно подбирая слова. — Но... Как же я пойму, что ему нужно, если я не спрошу? Теперь задуматься пришлось уже Беккеру. — Кому угодно на твоём месте я бы посоветовал действовать интуитивно. Но... В твоей ситуации, честно говоря, не представляю. — Ситуации? — Харри склонил голову набок, как любопытная птица. — Ты испытываешь трудности с пониманием человеческих эмоций, но в этом ничего страшного нет. Так что, возможно, тебе стоит обратиться к кому-то, кто больше понимает Германна, — Клаус кивнул своим мыслям, — И да. Будь готов к тому, что он может очень жестоко тебя оттолкнуть, повести себя агрессивно. Тогда лучше не лезть, но дело твое. — А вы нет?.. Вы разве его не понимаете? — все так же осторожно протянул консультант. — Как оказалось, нет, — уголок рта Беккера дрогнул, словно он хотел улыбнуться. Оба снова замолчали. Харри выглядел крайне озадаченным. — Почему ты хочешь ему помочь? — Он хороший следователь, — честно ответил консультант, и Клаус понял, что это действительно единственная причина. — Не уверен, что у тебя хватит сил на это. Германн очень непростой человек. Клаус дожевал салат и закрыл контейнер. — Вы в ссоре, да? — поинтересовался Харри. Клаус сделал неопределенный жест. — Вроде того. В свое время он был категорически против помощи со стороны, и я решил оставить его в покое, — он взглянул на часы. — Мой обеденный перерыв окончен, спасибо, что составил компанию. Не узнал ничего нового по делу? Харри потёр переносицу. — Нет, вроде бы. Но, если что-то выяснится, сообщу. — Не сомневаюсь, — прохладно ответил Клаус. Он замер, глядя в окно на кроны деревьев и невысокие дома Грёнланна и перебирая цепочку на шее. Ключ бился о кольцо с тихим звоном, и Беккер невольно вспоминал Марту, которую с большой вероятностью совсем не скоро увидит.

***

Это такая игра. Размахивать флажком, продвигать вперёд тех, кого тебе доверили. Вести их к цели, чтобы потом открыть им глаза. Похоже на игры с одноклассниками около школы, но масштабнее... И страшнее. Испугался бы Германн? Наверное, нет. Он же продержался в толпе семнадцатого числа, значит, он смелый. Лиза точно знает, он храбрее всех на свете. И если с ней сейчас что-то случится, он сорвётся с места и побежит со всех ног, чтобы её спасти, как она постоянно его спасает. Хотелось бы… В нем же есть достоинство? Благородство? Помнит ли он добро? Протянет ли он руку своей спасательнице? Только бы никто не сбежал до того, как они выйдут на Розенкранц гате. Там рядом Стортинг и ратуша — отличные точки, чтобы около них протестовать, это будет хорошим предлогом... — Ну и куда мы? — снова раздался над ухом голос Пера-Эрика. — Розенкранц гате. — А что там такого интересного? — Ратуша и парламент. Тебе не кажется, что так можно будет привлечь внимание властей? — осторожно спросила Лиза. — Да-а, ты абсолютно права, дорогая, — произнёс Пер-Эрик фамильярным тоном и положил руку ей на плечо. Майская дёрнулась и ускорила шаг. Лишь бы он не трогал волосы... Вдруг он вооружён? Под одеждой не видно. Что тогда? — И почему ты такая нервная? Тяжело даётся? Мне казалось, это просто — размахивать тряпкой и идти в ногу с остальными. Нет, он не посмеет напасть среди людей. С другой стороны, никто и не заметит, если он перережет ей горло... Нужно предупредить Марселя, что ей угрожает опасность. Майская надавила на кнопку: — Ну и толкучка тут, скажи, Пер-Эрик? Довольно опасно. Того и глядит, наступит кто-нибудь и убьёт. Лиза надеялась, что Заль поймёт. — Тебе не стоит переживать об этом, ха-ха! — Шнайдер-младший вдруг рассмеялся, и его лицо исказилось гримасой боли, как будто он не хотел выдавливать из себя этот смех, похожий на кашель. — Кх... Ха-ха-ха... Забавно, да. Забавно, что ты боишься... Ничего с тобой не случится, можешь не волноваться, мы быстро уйдём отсюда, если что! Люди двигались вдоль парка по Карл Юханс гате. Здание парламента уже маячило вдалеке. Около него нужно было повернуть направо... Люди точно задержатся у Стортинга, им есть что сказать депутатам. Хелена Хармансен, занимавшаяся коррупцией, тоже была среди них. И они, в самом деле, не сделали ровным счетом ничего, чтобы предотвратить катастрофу этого месяца. Правда, проблемы были и до Джона Доу, но с его появлением все стало в разы хуже. Он подчеркнул тяжесть сложившейся в стране ситуации, пойдя по головам жертв, а они приняли его за спасителя... Лизе стало стыдно за то, что она такая же. Точно такая же. Довести, чтобы потом утешать. Радоваться боли того, кого потом будешь прятать от этой боли. Наверное, это глупо и жестоко. Наверное, Джон Доу тоже спасается от внутренней пустоты. Запестрели норвежские флаги, и за ними почти не было видно сигналов координаторов. Как всё слаженно выходит. Почти всё. Вот и Стортинг, осталось только повернуть, а там в игру уже вступят полицейские, которые перекроют все выходы с улицы и вытащат подельников преступника... На лужайке у здания парламента люди остановились, и Лиза с Марселем подняли руки с флагами вверх, предупреждая о том, что дальнейшего движения пока нет. Снова крики, и громче всех орали заводилы Джона Доу. Пер-Эрик над ухом голосил, используя весь воздух в своих лёгких и всю мощь своих связок, как будто от этого крика зависела его жизнь. Он не мог спокойно стоять и то и дело отходил, вертелся на месте и пританцовывал, стуча высокими каблуками ботинок по дорожке. — Ja, ja, ja!— в каком-то исступлении вопил Шнайдер-младший на разные голоса, вливаясь в хор бунтующих и размахивая руками. — Gi oss frihet og ro! Gi oss vår medisin! John Doe må være på Stortinget⁷! — Что ты такое кричишь? — Лиза положила руку на плечо разбушевавшегося Пера-Эрика, но он потянул её вперёд, и она чуть не упала на крайний ряд орущих что-то неразборчивое людей. — Эй, приди в себя! Нам нужно довести дело до конца! Плохо. Похоже, они решили остановиться здесь надолго, чтобы выместить всю злость на несчастных депутатов. — Du, Ari Berntsen!— надрывался Пер-Эрик. — Ari, ditt rasshøl, dra til helvete! Vi trenger deg og vennene dine ikke, skjønner du?!⁸ Он злобно топнул ногой, и Майская невольно отшатнулась. Похоже, молодой наследник Олафа Шнайдера был настроен вполне серьезно, и его чувства были искренними. Эта ярость... — Пер-Эрик, скажи, почему ты так активно протестуешь вместе со всеми? Разве... Джон Доу не заплатил тебе? — М?.. — Пер-Эрик обернулся к ней, и взгляд его показался девушке недружелюбным. Майская успела заметить темное пятнышко на серой радужке одного из его глаз. — Конечно, не заплатил! — Тогда что ты здесь делаешь? — удивилась Лиза. Ей приходилось перекрикивать шум толпы, и у неё разболелось горло. Кто-то из людей бросил камень в окно здания парламента, и на всю улицу раздался звон стекла. Осколки посыпались вниз опасным дождем, и кто-то, кто смог пробраться через забор, тут же завыл от боли, убегая подальше. Толпа отступила назад, и прижатые охранники здания вновь перехватили инициативу. — Мне плевать, что там испытывают эти люди, дорогая! Я хочу, чтобы Джон Доу оказался у власти, пусть даже ему придется воспользоваться методами бедного дяди Олафа, который сейчас гниёт в своём вычурном гробу! Ха-ха! «У него точно не все дома», — подумала Лиза, делая шаг назад. — Значит, ты поддерживаешь Джона Доу, а протест — лишь повод? — Я умру за Джона. Умру, понимаешь меня? Я-го-тов-на-всё, чтобы отплатить ему... Я похож на борца за справедливость, скажи мне, kjære⁹? Ни капельки, да! Я ужасен, ужасен, просто ужасен... — забормотал Пер-Эрик, закатив глаза. Руки его как будто не контролировались мозгом, они вечно дёргали пуговицы плаща, взметались вверх или норовили уцепиться за что-то за пазухой. — Поэтому я не уйду отсюда, пока мы не вынесем шайку этих депутатиков, которые только мешают и путаются под ногами, — вдруг холодно отчеканил он. Лизу его резкий, ледяной тон пробрал до самых костей. — Они ведь дружили с несчастным дядей Олафом. От них и тогда не было толку, а сейчас они лишь занимают место... Им стоит умереть, умереть, умереть! Пера-Эрика словно ударило молнией. Он дёрнулся всем телом, пропуская через себя этот невидимый разряд, и схватил Лизу за воротник. Чёрт! Сейчас он заметит провод, и всё, конец... От этого сумасшедшего никуда нельзя было деться, и даже Залю не сообщить о том, что происходит! — А ты? Какие цели у тебя? — рявкнул Шнайдер-младший. — Зачем тебе нужно на Розенкранц гате? Кому ты хочешь мстить, управляя этими ослами, податливыми, как вязкая вонючая масса? Расскажи мне, kjære! — встряхнул он девушку, которая успела только пискнуть и выронить свой красный флажок от одолевшего её страха. — Ты такая странная, такая подозрительная, я вижу, как у тебя глаза бегают! Я люблю тех, кто лжёт, у кого грешок на душе! Господи. — Н-нет, сначала ты мне скажи, Пер-Эрик... — едва выдавила побледневшая Майская. — Ответь на один вопрос. Она даже не придумала этот идиотский вопрос, но ей нужно было как-то отвлечь его внимание. Кнопка. Кодовое слово, чтобы Марсель понял, что всё вышло из-под контроля. Вот и всё, что нужно сделать. Тогда полицейские, которые пока успешно скрывают свои истинные задачи, тут же бросятся ей на помощь. Не делай глупостей, Пер-Эрик. Не делай глупостей, Лиза. — М-м? Какой, дорогая? — Что... Значат эти карточные масти на футболках? Это как-то связано с тем, что Джон Доу подбросил карты на места преступлений? — А откуда ты знаешь про места преступлений? Чёрт, чёрт! Она прокололась. Германн бы не ошибся так. Германн... Где он сейчас? Сашенька, помоги. Отплати добром за добро один-единственный раз, больше Лиза не будет тебя беспокоить... Рука потянулась. — Мне рассказал знакомый... Его звали туда, ну, в управление... Как свидетеля... И всё же, что это значит? Лоб покрылся испариной. Кнопка. — Не очень понимаю суть задумки, но выглядит ве-ли-ко-леп-но... Получилось! В ухе послышалось тихое шипение, и в ответ Майская сразу же услышала заветные слова: «Действительно великолепно». Теперь Марсель знает. Теперь он придёт. Он не Германн, но поможет, обязательно поможет. Надо продержаться. — Карточные масти?.. Все довольно просто, — Пер-Эрик улыбнулся ей, но улыбка эта не выглядела безопасной. — Мы такие же инструменты в руках Джона Доу, как карты в руках игрока. Нами можно размениваться, жертвовать, если это в итоге приведёт к победе, ха-ха!.. — Странно. — Почему же? — Да просто... Мне не понять такой метафоры. Вроде пронесло... — Будем двигаться дальше? Или они решили разгромить Стортинг? Толпа яростно требовала вывести наружу всех депутатов и отвинтить голову президенту Стортинга Ари Бернтсену. Они готовы были линчевать кого угодно, и парламент отлично подходил для этого, а перенаправить их энергию можно было только при слаженных действиях координаторов. Площадка перед зданием имела слишком большой периметр, на который попросту бы не хватило людей, чтобы заблокировать все выходы наружу, поэтому нужно было срочно что-то придумать! — Мне кажется, это не лучшее решение — пытаться сейчас устраивать «охоту на ведьм»... Лучше... Пойдем дальше... Чтобы предотвратить катастрофу... — попыталась прозвучать убедительно Лиза. — Ну почему ты молчишь? Ответь уже! — Ты ведь тоже пытаешься устроить катастрофу, kjære, — вдруг с укоризной произнёс Шнайдер-младший, нарочито растягивая слова. — Ты странная. Я тебя по-до-зре-ва-ю... Девушке показалось, что весь воздух в Осло вдруг закончился. Дышать стало совершенно нечем, и она невольно забилась в руках у Пера-Эрика, как рыба, выброшенная на берег, силясь сбросить эти руки с себя. — Какая ты растрёпанная. Позволь, я исправлю... — Нет! — успела только отчаянно выкрикнуть Лиза, прежде чем Пер-Эрик убрал волосы с её плеча и осторожным, почти нежным жестом заправил одну из прядей девушке за ухо. Провод наушника оказался открыт. Она опять прокололась. — Вот так ты поступаешь со мной? О, жестокая! — патетически воскликнул Пер-Эрик. — Шпионка, двойной агент! Прямо как в фильмах. Я в восторге от того, как искусно разбила ты мне сердце. Он вытащил провод из-за Лизиного воротника и бросил наушник на землю. Майская застыла, ошалело глядя на то, как трескается гарнитура под беспощадным каблуком. — Но, так и быть, я прощу тебя, kjære! На сегодня наша смена окончена, я дарю тебе и твоим друзьям отдых. Выпьем вместе, обсудим, где в этот раз накосячили... Ну не прекрасно ли? — издевательским тоном вещал Шнайдер-младший. — Пойдем! Он с лёгкостью выбил флаг из рук Лизы и потащил её за собой к зданию парламента, на удобное возвышение. Грубо толкнув какого-то мужчину, Пер-Эрик выхватил у него мегафон и, с грациозностью балерины вскочив на шаткую ограду, закричал в него что есть мочи на высоких частотах: — Kongen er død! Kongen er død!¹⁰ В толпе началось хаотичное движение, похожее на панику. Похоже, этот клич вызвал сомнения и страх у протестующих, они не знали, к чему это могло бы относиться. Но Майская, чьё сердце бешено стучало, билось об рёбра с дикостью пленённой рыси, поняла: это был сигнал к отступлению. Те, кто должен был его понять, поняли. А Марсель и все остальные — нет. И связи у Лизы тоже нет. Пер-Эрик, крепко держа её за руку, в мгновение ока выскочил из гущи людей и понёсся вперёд по какой-то узкой улочке с огромной скоростью, увлекая девушку за собой. — Эй, отпусти! Чёрт тебя дери, отпусти! Она попыталась отбиться от него на ходу, но толку было маловато. Он ни ослаблял хватку, ни сбавлял темп. Просто молча бежал куда-то, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Майская пыталась запоминать окружение, путь, который выбрал Шнайдер-младший, но это было бесполезно: на бегу эти одинаковые улицы отличить друг от друга было почти невозможно. Поворот, поворот, ещё поворот, одни дома сменялись другими... Где-то спустя десять минут Пер-Эрик наконец сбавил темп, и Лиза наконец смогла замечать названия мест. Площадь святого Улава. Иронично, учитывая то, что Пер-Эрик приходился родственником Улаву-Олафу Шнайдеру. И опять вперёд. Вперёд по Осло, изрешеченному тонкими солнечными лучами. Ремни натирали плечи. Лиза взяла это на самый крайний случай. Табельное оружие, спрятанное в кобуру, которая была надёжно скрыта под одеждой. Дротики со снотворным вместо пуль — координаторов нужно было брать живьём, так как предыдущие просто покончили с собой, чтобы ничего не выдать. Достать, когда другого выхода из ситуации не будет. Так они договорились с Марселем. Сейчас отбиться от Пера-Эрика можно было только угрозами, но на бегу вытащить припрятанный пистолет было практически нереально. Поэтому приходилось ждать удобного случая, запоминая таблички на проносящихся мимо домах. — Эй... Постой... Я за тобой не поспеваю, — выдохнула Майская ещё спустя десять минут, вырвав наконец руку из чересчур крепкой хватки этого безумца и остановившись. — А мы уже пришли, — усмехнулся Пер-Эрик, перехватил её ладонь и нырнул куда-то во дворы. Доврегата. Жаль, никак нельзя было сообщить Марселю адрес. Хотя, скорее всего, всё бы уже закончилось до их появления здесь. Пер-Эрик зашел в подъезд ничем не примечательного дома (его номер Лиза не успела рассмотреть) и, увлекая девушку за собой, взбежал по лестнице на третий этаж. На просторной лестничной клетке грустно мигала белым светом старая лампа, сквозь запылившееся окно почти не пробивался дневной свет. — Стой смирно, kjære. Майская фыркнула, но замерла на месте. Мало ли. Она всё ещё не знала, что может выкинуть этот Пер-Эрик. Шнайдер-младший достал из кармана плаща ключи и отпер дверь, запертую на два замка. Открыв её, он, согнувшись в полупоклоне, галантным жестом пригласил Майскую войти внутрь. Как только девушка переступила порог тёмной квартиры, в нос ей ударил резкий запах, слишком знакомый по работе. Она почувствовала, как от сковавшего её ужаса постепенно немеют конечности. — Кого вы тут убили? — Сходи да посмотри, — отмахнулся Пер-Эрик, проходя в единственную комнату. — О нём даже говорить не хочется. Как он меня достал! Ужас! Ненавижу его, скучный трус, унылый тип! — О ком ты?.. На удивление большая комната была совмещена с крошечной кухней. Плотные занавески были задёрнуты, а свет выключен, и не было видно почти ничего. Пер-Эрик, как привыкшая к темноте кошка, тут же взобрался с ногами на большой диван и уставился на Лизу. Глаза его недобро сверкали. — Просим прощения за... М-м... Такую обстановку. Не очень-то хочется, чтобы какие-нибудь придурки увидели свет в наших окнах, ха-ха-ха... Майская осторожно продвигалась вперед, пока не наткнулась на что-то мягкое и липкое, лежащее на полу. Знакомый запах стал невыносимым. Трупный запах. — А-а-а! Девушка взвизгнула и отскочила назад, спотыкаясь и улетая на пол. — Что за чертовщина?! Казалось бы, её психика должна была быть достаточно крепкой для того, чтобы выдержать присутствие рядом мертвеца, но... Господи. — Почему?! Зачем?! — никак не могла успокоиться Лиза. Кажется, у неё начиналась истерика. — Кого ты прикончил тут, в темноте?.. — Теперь он настоящий Юхан. Не хватает только отрубленных конечностей и вырванного языка, но я милосерднее, чем ты думаешь, kjære! — Пер-Эрик принял вид обиженного ребенка. Он потянулся куда-то в сторону, но девушка не смогла рассмотреть, что именно он делает. — Он был слишком труслив. Мог бы и выйти на площадь, может, мы бы быстрее раскрыли твой чудесный обман! Майская вжалась в стену, трясущимися руками пытаясь расстегнуть ветровку, под которой была спрятана кобура. — И что, меня т-тоже теперь убьёшь? Скорее, скорее. Нужно действовать и уносить ноги. — Не смеши, kjære! Мы же ждём остальных. Твоих друзей, моих друзей. Будем пить домашний глинтвейн и много-много танцевать! Лиза услышала громкий шорох, а затем чиркнула спичка, и комнату озарил слабый свет свечи. Пер-Эрик водрузил её на подсвечник, стоящий на тумбочке, и довольно улыбнулся. Майская увидела распластанного на полу «Юхана». Бедняге перерезали горло, и он смотрел прямо на девушку пустыми глазами, в которых застыл последний отпечаток ужаса. — И ск-коро они? — Всего пара минут! Терпение! Молния на ветровке не поддавалась. — Эй, что у тебя случилось? Пер-Эрик заметил, как Лиза пыталась избавиться от верхней одежды, и соскочил с дивана. Всё. Ей конец. Прощай, Германн. Очень жаль, что всё так глупо вышло... Лиза всхлипнула, когда Шнайдер-младший положил ей руки на плечи. — Что у тебя здесь? Он легким движением расстегнул молнию и снял ветровку. Майскую затрясло. — Кобура! Боже, какая прелесть. Ты подготовилась к встрече с нами! — восторженно прошептал Пер-Эрик, ослабляя ремни и стаскивая кобуру. — Я, конечно, возьму это себе, ты не обессудь... Но я в вос-тор-ге, kjære! Видать, очень уж важна тебе эта миссия, раз ты используешь любую возможность, чтобы противостоять нам! Майская не выдержала и разрыдалась. Трупный запах быстро перебился солоноватым вкусом слёз. Пер-Эрик помрачнел. Пятно у него на лице в таком неясном освещении выделялось ещё отчётливее, всё, что видела Лиза за пеленой слёз, — эта багровая клякса, похожая на растекшееся вино или кровь. — Ну, ну, не плачь, kjære, тебя это не красит! Ты такая опасная, зачем тебе плакать? — Шнайдер-младший небрежно вытер слезы девушки рукавом. — Германн... Он... Я так больше не могу... — не выдержала Лиза, спрятав лицо в ладони. Плечи её задрожали. — Я ненавижу его… Но не могу бросить… Он не справится… — бормотала она. — А он плохой человек, этот твой Германн? — поинтересовался Пер-Эрик, убирая волосы Лизы с её вспотевшего лба. — Нет... Нет-нет-нет, — помотала она головой, — он очень хороший, но ему нужна моя помощь... А он нужен мне... Иначе я бесполезная… Я не могу-у... — Эй, kjære, верни себе свою наглость, ты, кажется, её потеряла по дороге! Если ты хочешь умереть, я точно не буду тебя убивать, это же скучно, — протараторил Шнайдер-младший. Пламя свечи тревожно колебалось, и светлые пятна плясали на лице Пера-Эрика. Он выглядел слишком серьёзным и даже немного печальным. — Зачем тебе этот хмырь? Неужто ты готова умереть за него? — строго спросил он. — Ну... В тот момент Лизе показалось, что Пер-Эрик что-то для себя понял. Она видела, что-то внутри у этого эксцентричного, абсолютно безумного человека перевернулось. Он без колебаний прикончил трусоватого товарища, но сейчас... Боялся собственных мыслей? Боялся действовать? — Целовал он тебя хоть? — Нет… Да и зачем… Я не люблю его, я ненавижу… Его… — Как жестоко с его стороны! — сказал Пер-Эрик, совсем её не слушая. — Все же знают, что близких нужно целовать. Давай так, kjære. Я тебя поцелую, а ты хорошенько подумаешь, нужен ли тебе этот Германн. И уйдешь от него надирать задницы ребяткам Джона Доу. И умрёшь не за него. Идёт? Лиза плохо запомнила, где закончился её робкий кивок и началось горьковатое тепло. С Германном было совсем по-другому — Германну, кажется, было сначала болезненно нужно, а потом всё равно. Германн начался и закончился, быстро сгорел, а здесь не было ни начала, ни конца. Терпкая сладость, бьющая в нос, — это Юхан или какой-то дорогущий парфюм? Какой-то сюрреализм, торжество абсурда. Лиза надеялась, что времени в этом новом безумном мире не существовало. Чрезмерно громкий звонок в дверь, однако, быстро уничтожил эти надежды. Пер-Эрик отстранился, поднялся на ноги, перескочил через Юхана и схватил подсвечник. — Постой! — Да, kjære? — Ты должен ответить мне на вопрос, — отстраненно произнесла Лиза, заворожённо следя за огоньком свечи. — Какой? — Правда ли, что... Оглушительный шум в коридоре, крики, скрежет, грохот. — Что за... Свеча погасла, и Пер-Эрик бросил подсвечник на пол. Тот стукнулся о голову несчастного Юхана и покатился по полу, а Шнайдер-младший схватил Лизу за руку и выволок в коридор. Пара секунд — и в свете от дверного проёма блеснуло лезвие ножа, приставленного к горлу девушки. — Пер-Эрик!.. На пороге квартиры стоял Марсель Заль. За его спиной виднелось еще несколько человек — похоже, он привёл с собой полицейских с площади, и они успешно обезвредили остальных сообщников Джона Доу. — Здравствуйте, дорогие друзья! — воскликнул Пер-Эрик, делая шаг навстречу Залю и подталкивая напуганную Лизу вперед. — Предложение выпить глинтвейна и потанцевать всё ещё актуально! К сожалению, Юхан нам может помешать, но мы можем выбросить его в окно, в которое он собирался выкинуть меня, ха-ха! — Здравствуй, — коротко ответил Марсель. — Проходи, рыжий предатель, не стесняйся! Мы с ней, — Шнайдер-младший мягко коснулся щеки Майской, — будем очень рады, если ты к нам присоединишься! — Марсель, стой на месте! — послышался с лестничной клетки чей-то отчаянный возглас. — Это провокация! — У него заложник. А в квартире есть труп, — невозмутимо откликнулся Заль. — Как тебя зовут? — обратился он к молодому человеку. — Пер-Эрик! — выкрикнула Лиза, боясь лишний раз пошевелиться. — Так ты будешь мне отвечать или нет?! Марсель приподнял одну бровь, но нельзя было сказать, что он удивлён. — Конечно, kjære, спрашивай, пока господин решается к нам подойти! — Шнайдер же действительно виноват во всём, что происходит сейчас? Холе был прав на этот счёт? — О, да! Добрый дядя Олаф и затеял всё это, дорогая моя! — с хищнической улыбкой, с ядовитым злорадством ответил Пер-Эрик. — Весь этот театр с поставками организовал он, контролируя несколько крупных фармацевтических компаний! Вот веселуха, скажи, kjære? Ха-ха-ха! Можно сказать, что и Джон Доу — его рук дело!.. Джон Доу — дело рук Шнайдера?! Вот оно что. Это надо запомнить. Надо донести эту информацию до следствия. До Германна. Он придумает, что с ней делать. Он придумает... Даже в полумраке было заметно, как побледнел Марсель. В следующее мгновение Заль пошёл навстречу Перу-Эрику. Лиза не успела понять, что произошло дальше. Как покадровая съемка. Пер-Эрик бросился на Марселя с ножом, оттолкнув девушку назад в темноту. Марсель выбил нож у него из рук и попытался перехватить запястья. Шнайдер-младший влетел в Заля и попытался опрокинуть на пол, но Марсель совсем никак не отреагировал ни на толчки, ни на пинки. Пер-Эрик со злости начал его бездумно колотить, но Заль просто стоял смирно и молча сносил удары маленьких кулаков, придерживая нож на полу носком ботинка. Пер-Эрик захотел ударить его по лицу, но Марсель перехватил его запястье и заломил руку за спину. Пер-Эрик укусил Заля за руку и сплюнул чужую кровь. Темные капли медленно падали на пол. Марсель игнорировал. Повисла напряжённая тишина. — Herregud, — наконец выдохнул Шнайдер-младший, глядя на Заля с восхищением. — Du føler ikke smerte. Det er fantastisk!¹¹ Пер-Эрик невольно рассмеялся. Марсель подобрал нож, молча взял парня за вторую руку и вывел из коридора на лестничную клетку. Лиза, пошатываясь, поднялась и побрела за ними. По сравнению с беспросветным мраком квартиры скудный свет белой лампы был невыносимо ярким. Заль, молодой Шнайдер и Майская оказались взяты в кольцо двенадцатью полицейскими. Двое из них были в гражданском и с мастью на одежде. Некоторые удерживали людей с такими же знаками, по-видимому, союзников Пера-Эрика. — Fenomenalt... Kan jeg stikke denne kniven i hånden din?!¹² — воскликнул Пер-Эрик, уставившись на руку Марселя. Он тут же начал тараторить без умолку, и, кажется, даже полицейские не смогли разобрать его речь. — Что ты там болтаешь? Прекрати немедленно! — крикнул один из них. Заль молча протянул Перу-Эрику ладонь и был уже готов отдать ему нож, держа, однако, пойманного преступника достаточно крепко. — Эй, Заль, отставить! Убери руку немедленно! — осадил его полицейский. — Ja, ja, vis meg!¹³ — завопил Пер-Эрик, схватив Марселя за руку. Полицейский выхватил пистолет и приставил его к затылку Шнайдера-младшего: — Заткнись, ты! Заткнись уже! — Что вы делаете?.. — испуганно пискнула Лиза. Марсель молча убрал руку. Пер-Эрик тяжело вздохнул. Неожиданно он склонил голову набок, и взгляд его изменился. Теперь в нём не было ничего, кроме ненависти. Полицейские напряглись. Заль нахмурился. Майской вдруг стало намного страшнее, чем в темной квартире рядом с трупом Юхана. — Да, заткнись, заткнись, уродец, — заговорил Пер-Эрик не своим голосом. Как кукла чревовещателя, он использовал совсем не ту частоту, которая была раньше. Чужой голос. Чужие слова. Чужое выражение лица, перекошенного злобой, подбородок, задранный с чувством превосходства. Ещё страшнее стало от факта, что Марсель, кажется, узнал и этот голос, и это лицо, и даже яркие веснушки на его лице утратили свой цвет. — Замолчи, ублюдок, тебе нет места в моём доме! Ты годишься только на корм подвальным крысам, поэтому радуйся, что я делаю тебе одолжение! Пер-Эрик отвесил себе пощёчину. Заль невольно выпустил его и отшатнулся одновременно с полицейским с пистолетом. — Зачем ты только родился таким? Зачем вообще существуешь, отродье? И не стыдно тебе?.. Пер-Эрик расхохотался, согнувшись пополам, он смеялся до слёз, его смех был криком подстреленной птицы. Он не мог остановиться. — Хватит... Ржать... Ха-ха-ха... Почему ты смеёшься... Ха-ха... Заткнись! Ещё одна пощёчина. От звонкого звука удара Лизе стало физически плохо, и она бросилась к Перу-Эрику сломя голову, минуя всех остальных: — Стой! Стой... Хватит... Не нужно... Она взяла его за руку, и Шнайдер-младший посмотрел на неё затуманенным взглядом. — А?.. — Успокойся, пожалуйста. Всё в порядке, Пер-Эрик. От звука своего имени Пер-Эрик встрепенулся, тряхнул головой и вдруг широко улыбнулся ей: — А, всё нормально, всё в порядке, ты права. Прошу прощения за эту минутную слабость, леди... И джентльмены. Можете арестовать меня, если вам хочется, но при условии, что она, — он указал на Лизу, — сдержит своё обещание. Все изумлённо посмотрели на Майскую. — Сдержу, — утвердительно кивнула она, едва сдерживая слёзы. Она опять обманывала его, Пера-Эрика. Всё закончилось, и наружу невольно рвалась безумная гордость. Она смогла! Она поможет Германну, и всё снова будет хорошо! Между ними больше не будет ненависти, и она снова будет его спасать… Он будет ей благодарен… Пер-Эрик зря её поцеловал.

***

«Здравствуйте, уважаемые граждане и гости Норвегии! Как мы все знаем, последние несколько недель выдались очень трудными для всех нас. Из-за действий злоумышленника, называющего себя Джоном Доу, страна оказалась на грани кризиса. Однако его действия показали нам, что даже наше общество, общество самой развитой в мире страны, далеко от совершенства. Существует ещё множество проблем, с которыми нам, дорогие сограждане, предстоит справиться. Я, Ари Бернтсен, президент Стортинга, избранный народом, обещаю вам, что вскоре наша жизнь вернётся в привычное русло, нет, станет даже лучше! Конечно, это только слова, которые вряд ли могут стать утешением для тех, кто пострадал от действий злоумышленников, однако, уверяю вас, мы действуем. Совсем недавно благодаря безупречно спланированным операциям норвежской полиции, отряда Дельта, Крипос и следственной группы из Германии были схвачены подельники Джона Доу, виновные в организации массовых беспорядков. Возглавлял их приемный сын погибшего посла Олафа Шнайдера, Пер-Эрик Шнайдер. На данный момент полиция ведёт допрос Пера-Эрика, схваченного во многом благодаря усилиям храброй сотрудницы немецкого убойного отдела Елизаветы Майской, и ищет остальных подельников. Без них вскоре должны прекратиться беспорядки, пошатнувшие строй нашей страны. Семьям пострадавших во время беспорядков будет выплачена компенсация за причиненный ущерб. Это касается и близких погибших по вине Джона Доу. И самое главное, вопрос, который тревожит многих из нас: как быть с нарушенными поставками препаратов первой необходимости? Спешу заверить вас, мы уже начали работу над восстановлением поставок. По прогнозам аналитиков, уже через месяц необходимые лекарства снова появятся на полках магазинов и будут в открытом доступе. Я от лица правительства и короля приношу извинения за то, что граждане были оставлены наедине со своим болезнями. Мы халатно отнеслись к подобной угрозе извне, и виновники кризиса будут наказаны по всей строгости закона. Но, несмотря на все происшествия, мы должны сплотиться, чтобы устоять в бурю, как в прежние времена. И тогда мы сможем вернуться к цивилизованному, развитому обществу.» Из интервью президента Стортинга Ари Бернтсена за двадцать седьмое мая. NRK

***

Германн выключил телевизор, заткнув пафосную речь норвежского политика. Он не понимал, о чём идёт речь, потому что единственным понятным словом была фамилия Шнайдер, но предполагал, что на уши телезрителей только что накидали очередной лапши. В коридоре Лиза негромко напевала под нос — собиралась в магазин. — Не знаю, что сказал этот политик, но ты умница! — крикнул Александр ей. Майская, одетая в лёгкую ветровку, заглянула в комнату. Она немного покраснела и улыбнулась. — Ты правда так считаешь? — Ну конечно! — воскликнул Германн. — Ты огромная молодец, и так считает весь отдел. Ты очень сильная, и... Правда, я до этого не додумался бы ни за что. Лиза засмеялась, звонко и искренне. Германн давно не видел ее такой счастливой. — Глупышка, совсем меня засмущал. Мне, на самом деле, было очень страшно. — Но ты справилась! Не отпирайся, ты совершила подвиг, победила всю эту королевскую рать подельников. — Спасибо, — Лиза подошла к нему и поцеловала в щеку, — я скоро вернусь. — А у меня для тебя есть сюрприз, — улыбнулся Германн, — скажу, когда вернёшься. — Так нечестно! — она шутливо хлопнула его по плечу. — Придется торопиться из-за тебя! — Удачи. Майская кивнула на прощание и вышла за дверь. Германн положил руки под голову и прикрыл глаза. В тишине было слышно только, как за окном шумят редкие машины и шелестит листва на деревьях. Весна наступила очень быстро и внезапно, однако норвежцы в управлении все равно пророчили дождь. Лиза ушла за покупками и попросила Александра последить за супом, стоящим на плите. «Слежка» заключалась в том, чтобы он подходил к плите раз в 10 минут и бросал грозный взгляд на будущий суп, булькающий на медленном огне. Казалось, что наступило очередное затишье. Можно было выдохнуть и подумать, что делать дальше. Бунты, лишенные самых крикливых координаторов, постепенно утихали, хотя в городе все ещё были беспорядки. Всё-таки Лиза молодец. Она сделала для безопасности общества больше, чем они все. Германн очень хотел не просто поздравить ее, он уже давно рассказал ей в красках, какая она умница, но сделать для нее какой-то особый подарок. Маркус посоветовал ему сводить ее в какой-нибудь роскошный ресторан и тут же порекомендовал «Экеберг», популярный у туристов. Гретте так же предупредил, что столик придется заказывать по телефону, так что с этим помог Александру. Оказалось, правда, что ближайшее время, когда можно будет отужинать там — двадцать девятое мая. Германн рассудил, что в это время они все ещё будут в Осло, и попросил Маркуса перезвонить и заказать для него и Лизы столик. Гретте так же пообещал одолжить ему приличный пиджак, потому что Александр привез с собой только потрепанные футболки и пару рубашек. Германн решил оставить все это сюрпризом для Лизы, но ему не терпелось уже рассказать ей. Он прислушался к бульканью супа на плите, нехотя поднялся и пошел на кухню. Суп исправно булькал, и Александр немного убавил огонь. Подумав, он налил себе остывший чай и направился обратно в комнату. Проходя мимо кровати Лизы, он случайно задел сумку от ее ноутбука, лежавшую на самом краю. Сумка соскользнула на пол, и Германн едва не выронил кружку от ужаса. — Черт! Он присел на корточки и отставил кружку на пол. Потянул на себя сумку и с облегчением выдохнул — ноутбука внутри не было. Зато из нее выпала странная пухлая папка, занимавшая добрую половину сумки. Германн собрался было убрать папку обратно на место, но что-то привлекло его внимание. Из папки торчал измятый уголок фотографии, с которой прямо в кадр смотрел недобрый черный глаз в обрамлении спутанных темных волос. Неприятно знакомый глаз. Германн воровато бросил взгляд на дверь и открыл папку. Фотография выпала на пол, и Александр потрясённо уставился на нее. На фотографии был он, осклабившийся в кривой улыбке, с бутылкой виски в руках. Старая фотография, времён академии. Откуда эта фотография здесь? Он поколебался, со смутной тревогой глядя на папку. С одной стороны, ему не позволяла совесть просто так влезть в вещи напарницы, но с другой... Некое неприятное, недоброе предчувствие грызло изнутри. Германн дрожащей рукой пролистал содержимое папки и вытащил наугад несколько листов. Все они были из разных видов бумаги и разных размеров. Он разложил находку перед собой и почувствовал вдруг иррационально сильный ужас. Это всё были фотографии, на которых был изображён только один человек. Александр Германн. Вот он стоит рядом с Клаусом и пьет кофе, фотография смазана, словно снимали быстро, скрытно. Напечатана на факсовой бумаге, явно на дешёвом старом принтере. Снизу подпись: 19.05 2019. Господи... Совсем недавно. Неужели именно это печатала Лиза на принтере в управлении? Следующая фотография. Александр кричит на кого-то, он в порванной футболке и весь в крови, стоит явно на пороге полицейского участка. Дата: 02.06.2018. Господи, да откуда все это? На следующей фотографии был он же, с намотанным на шею полотенцем в красных пятнах, кажется, без сознания. Он помнил, когда могла быть сделана эта фотография. И от этого осознания его начало колотить. Трясущимися руками он вывалил содержимое папки на пол и бегло осмотрел. Везде только он, явно сфотографированный без его ведома. От взгляда на одну из фотографий к горлу подкатил ком. На ней было двое: сам Германн, улыбающийся счастливо, одетый в небрежно заправленную в джинсы рубашку, ещё без шрамов на горле и с целым глазом, и стройный мужчина в аккуратном костюме и с галстуком, разукрашенным резиновыми уточками. Германн сразу узнал его лицо. Лицо человека, который был для него солнцем, светом жизни. — Чт-то же это такое?.. — прохрипел он. В той же папки были вырванные страницы, измятые страницы личного дневника, исписанные убористым аккуратным почерком Лизы. Германн судорожно схватил их и стал читать. «Я устала…» «Я так ненавижу его. Лучше бы он наконец умер, было бы проще проще проще…» «Не знаю, что делать. Мне было бы лучше, если бы я ещё хоть что-то чувствовала. Был бы повод оставаться рядом… /зачеркнуто/ Но больше ничего не осталось…» Германн смотрел сам на себя сотнями глаз, смотрел на строчки, в которых было столько боли и злобы, сколько не было в нём самом. Он дрожал и совсем не услышал, как в двери повернулся ключ. — Я дома, Германн! — пропела Майская в коридоре. Александр не шевельнулся и не ответил. — Ау? Как там суп? Неужели ты задремал? В горле запершило, и инспектор закашлялся, согнувшись пополам, все так же стоя на коленях у вороха с фотографиями и листами откровений. — Глупышка, ты что, снова простудился? Лиза вошла в комнату и замерла на пороге. — Ну что случилось?.. Германн развернулся и встретился с ней взглядом. — Что. Это. Такое? — слова упали, словно камни в глубокий колодец. Улыбка сошла с лица Лизы медленно, криво, словно кто-то смазал рисунок масляной краской. Она прижала ладонь к губам, пытаясь скрыть то, что они задрожали, и вся ее аккуратная фигура как будто бы сжалась, съежилась, как цветок мимозы от прикосновения. — Я спрашиваю, Лиза, — Германн встал на ноги, — что это такое? Ее глаза странно заблестели, словно она вот-вот должна была заплакать. — Что это за чертовщина и зачем она тебе, ты можешь ответить? — повысил голос Александр, заставляя Майскую втянуть голову в плечи. — Я... Я п-просто... — начала она, — мне нужно было... — Нахрена? То есть, блять, все то время, что мы знакомы, ты меня снимала, так что ли? — распалялся все больше инспектор. Лиза попятилась. Фарфоровая кукла, хрупкая Мальвина, она, казалось, вот-вот разобьётся на острые осколки. — Зачем тебе это, просто зачем?! — выкрикнул Германн и отшатнулся от нее. Ему было страшно на нее смотреть, страшно быть рядом, страшно быть рядом с человеком, который делал его фотографии, пока он спал или просто не смотрел, вырезал из из газет, распечатывал. Словно находишься под прицелом винтовки, только вместо черного дула глаза девушки, которой когда-то он хотел предложить выйти за него. Германн продолжал пятиться и толкнул ногой чашку. Чай тут же разлился по фотографиям, веером рассыпанным по полу. Майская дернулась вперёд, как мать, готовая спасать свое дитя, но отпрянула, снова поймав взгляд Александра. Германн осел на диван и закрыл голову руками. Это безумие не укладывалось в голове, металось по черепной коробке, ища выход, как петарда, запущенная в помещении. Он немного сбавил обороты, чтобы не напугать девушку окончательно, и прохрипел наконец: — Пожалуйста, скажи, зачем?.. Лиза молчала. Минута, две. Наконец она заговорила, глухо и надтреснуто: — Я… Когда-то любила тебя. Когда-то. — Это не называется любовью. Это что угодно, но не она. Ты могла сказать. — А я говорила! — едва не взвизгнула девушка. — Ты слушал меня? Нет, сука, ты предпочел трахаться по пьяни со Штефаном, чтобы потом я тебя вытаскивала из компании торчков и держала твои волосы, пока ты блевал! Имя, важное, сокровенное имя ударило по ушам, как хлыст. Повисло молчание, Лиза закрыла рот обеими руками, словно понимая, что сказала нечто ужасное. Германн поднял голову, уставившись на нее тяжёлым свинцовым взглядом. — Понятно. — Я любила тебя, и меня это спасало. Я хотела быть с тобой, и меня это выручало. Но я возненавидела тебя, — процедила Майская. — Это фотографии со времён академии. Я надеялась, что, если я буду смотреть на них почаще, я снова полюблю тебя. Но ты мерзкий! — Почему?.. — прошептал Германн. — Ты ничего не видишь вокруг себя, ни о ком не думаешь, кроме себя! Ты знаешь, что я всегда прибегу тебя вытаскивать, а это значит, что можно не исправляться! — вскричала она, выйдя из себя. Слёзы покатились по её щекам. — Можно пить, можно разбивать себе лоб и резать руки, я всегда приду с перекисью и пластырем, всегда приду с чем-нибудь антипохмельным и поглажу по голове! — Но ты не обязана… — И здесь я должна бегать за тобой, как собачка, смотреть, чтобы ты не натворил никакой херни, ведь мне придётся за это отвечать! А у меня больше никого и нет, поэтому я вынуждена с тобой нянчиться! Германн поднял руку, чтобы она замолчала. Он тяжело вздохнул и выдавил бездушно: — Ты можешь этого не делать. Иди, я справлюсь без тебя. Можешь ненавидеть меня, мне не нужна твоя любовь. В тишине прозвучал судорожный всхлип Лизы. Она развернулась на каблуках и выскользнула за дверь, громко ею хлопнув. Германн потёр лицо, с силой, словно сдирал плотную вязкую маску. На негнущихся ногах он добрался до полки, на который лежала его дорожная сумка, рывком расстегнул молнию и вытащил из бокового кармана бутылку виски, спрятанную от Майской. Александр отвернул пробку зубами, выплюнул ее и сделал несколько больших глотков.

***

Малышке Лизе пять. Она милая девчушка с двумя косичками. Ее родители переехали в Германию — отец получил престижную работу, и с Лизой теперь говорят не только по-русски, ее учат немецкому. Лизе все интересно. Новый город, новая страна. Она чувствует себя первооткрывателем, храброй путешественницей, перед которой открылась неизвестная никому доселе земля. Малышке немного страшно. Здешние дети плохо понимают ее, но это не мешает им играть. Мама и папа волнуются, что она может потеряться, и учат Лизу спрашивать дорогу на пока не понятном, красивом языке. Она идёт в здешний детский сад с целью подружиться со всеми, но к ней относятся как к чужой. «Ничего, — думает малышка, — Колумба тоже считали чужаком!». Папа рассказывал ей про Колумба, но у нее получается сказать лишь «клумба». Она быстро учится и играет сказочную фею в спектакле на Рождество. И, хоть они с мамой и папой никогда не отмечали Рождество так рано, она счастлива. Лизе восемь. Она учится в младшей школе. Она быстро растет и уже стала выше почти всех мальчишек в классе. Учителя хвалят ее, особенно отмечая усидчивость и трудолюбие. Девочка танцует и играет в театре. У нее много друзей, с которыми Лиза гуляет после школы, и никто не считает ее чужой. Папа часто пропадает на работе, но всегда обнимает ее, когда приходит, и они вместе читают книги. Мама и папа гордятся ее успехами, и все друзья семьи говорят, что ее ждёт хорошее будущее. Лизе пятнадцать. Она учится в средней школе. Из-за быстрого роста у нее часто болит спина. Ее тело меняется, и недавней девчонке с косичками страшно. Словно ее суть вдруг раскололо надвое, и она сама теперь собственный враг, собственная клетка и собственная заложница. Ей снова кажется, что она совсем чужая для всех, для этой школы, города, страны, чужая для мира. Все усилия Лиза бросает на то, чтобы не испортились оценки, и друзья замечают, что она стала «злой». Лицо ее меняется, вытягивается, и она иногда не понимает, когда успела так измениться. Мама говорит, что она становится очень красивой женщиной, но Лизе страшно, ужасно страшно и хочется спрятаться. Для мамы и папы она тоже чужая. Ей не до красивых платьев и мальчиков, о которых вдруг заговорила мама, а папа допоздна работает и больше не читает ей книги перед сном. Они ругаются, и Лиза запирается у себя в комнате, чтобы обнимать свои детские сказки. Она выросла из замков для принцесс и больше напоминает себе дракона. Строчки сочинений дробятся, смазываются — она плачет, потому что хочет прокричать свои чувства, а не чувства автора. Спасает математика, строгая и нерушимая. Она неизменно скучная, привычно, почти уютно занудная. Учитель по алгебре хвалит ее успехи, заставляя улыбаться, прикрывая рот — Лиза ненавидит свою новую улыбку. Косички отрастают и превращаются в длинные неаккуратные пряди, которыми она скрывает свое новое лицо. В один прекрасный день она просто состригает их практически налысо. Она чужая и чувствует себя птичкой в клетке. Лизе семнадцать. Она заканчивает старшую школу. Все чаще вокруг говорят о любви, и ее бывшие подруги потеряли к ней интерес. Ей говорят, что хватит сидеть над учебниками. Ей говорят, что нужно обязательно найти кого-то, кто предначертан судьбой. Лиза смеётся. Она выросла из девочки, которая верит в сказки. Лиза учится на «отлично» и собирается, как отец, строить карьеру. Девушка хочет стать полицейской. Законником. Хватит быть первооткрывателем, раз все уже давно все открыли, теперь она будет защищать слабых. Она смотрит в зеркало и видит себя, другую, странную, но все же себя, а не нечто потустороннее. Мама твердит о том, что Лиза должна выйти замуж, что она будет самой красивой невестой на свете. Лиза морщит нос. Ей кажется, что она никогда не влюбится. Ее смешат приторные романтические фильмы, и она включает очередной ужастик. У Лизы отрастают волосы, топорщатся во все стороны, как у дикобраза, и мама бежит со своими блестящими заколками. Папа не обращает на нее внимание, и это уже привычно и почти не бесит. Лиза чувствует себя очень одинокой, но это вселяет надежду — одинокий служитель закона, как в книгах, которые она читает сейчас. Она считает недели до поступления в полицейскую академию. Лизе двадцать. Она кадет в полицейской академии. Ей снова кажется, что она чужая. Друзей у нее нет и, кажется, словно все только и делают, что соперничают между собой. Она собирает волосы в строгую прическу и выкладывается по максимуму на занятиях. Лиза думает, что ошиблась, что мама была права, и полиция — не ее путь. Она вкалывает, но у нее никогда не получается все делать идеально, как раньше. В один из неудачных дней Лиза встречает на стрельбах будущего выпускника по имени Александр Германн. Он похож на панка из фильмов про копов начала девяностых — взъерошенный, в цепях и кожаной шипастой куртке. Весь какой-то колючий, крикливый, он громко смеётся и хлопает по спине своего собеседника, высокого парня в водолазке и со шрамом на губе. Собеседник закатывает глаза в ответ на хохот Германна, чем, кажется, ещё больше его веселит. Германн поднимает живые черные глаза на Лизу и подмигивает ей, и девушка чувствует, что краснеет. Через пару недель они снова сталкиваются в коридоре и долго разговаривают, и Лиза ловит себя на мысли, что ее сердце заходится каждый раз, когда он смеется. Через месяц она разнимает драку, в которую Германн полез. Он кричит на противников на русском и брезгливо вытирает разбитый нос. Они сидят в коридоре, и Лиза обрабатывает его ссадины. Германн кажется ей по-странному привлекательным в таком виде, с разбитым носом и содранными костяшками. Их первый поцелуй, робкий и порывистый, на вкус как кровь. В каком-то бреду, с лихорадочно блестящими глазами Германн обещает, что они будут напарниками, и Лиза понимает, что мама была права. И что она точно останется в академии. Лизе двадцать один. Она доучивается в академии и встречается с Александром. Иногда Германн пьет, его втягивают в опасные приключения, его руку украшает блестящий протез вместо пальца. Он готов носить Лизу на руках, улыбается ей, и она чувствует себя ненормально счастливой рядом с ним. Он часто сбегает с рабочего места, чтобы увидеть ее, и Лизе уже гораздо труднее концентрироваться на своих умных книжках. Они вместе, и Лиза готова вечно целовать его разбитые обветренные губы и слушать его болтовню об очередном деле. Они сами по себе, и никто им не нужен. Она готова ему помогать, его любить. Однако с появлением следующего напарника Германн меняется. Штефан, так его зовут. Похожий на эльфа из экранизации Толкиена, он приковывает чей угодно взгляд, и Германн уже практически не вспоминает о Лизе. Она часто звонит ему, и он отвечает с задержкой. А в трубке слышится звонкий смех Штефана. Лиза ненавидит его. Лиза снова чувствует себя чужой. Вскоре Германн снова травмируется, распарывает на задании щеку, говорят, практически насквозь. «Говорят». Лиза не может к нему прийти из-за своих экзаменов, а он не звонит. Ни разу, ни одной весточки. Лиза сидит над учебниками и глотает слезы. А через пару месяцев погибает отец Германна, Манфред. Александр снова на ее пороге, разбитый, расстроенный, он не может даже рассказать, что случилось. Лиза завороженно гладит его по волосам, влюбленно сцеловывает с горящих щек слезы. Она понимает, что чувствовала все это время — пустота. Без Германна в ее душе была только пустота, мерзко скребущая коготками любящее сердце. Германн ещё нескоро снова с ней свяжется. Она с трудом сдает экзамены и звонит ему каждый день, пытаясь отвоевать каждую секунду. Ей одиноко. Она чужая. О жуткой травме, едва не приведшей к смерти Александра, сообщает Штефан. У него телефон Германна. Лизе двадцать два. Она стала полицейской. Она все так же носит строгую прическу и сдержанный костюм. Лиза ходит на стрельбы и навещает Германна в больнице. На восстановление уходит много, очень много времени, даже после выписки он настолько слаб, что едва держится на ногах. Он смеется тем смехом, который тревожил ее сердце, и тут же кривится от боли, прижимая руку к глубоким шрамам на груди. Лиза проводит с ним больше времени, пренебрегая работой. Водит за руку, готовит для него и упивается своей нужностью. Однако Штефан все ещё частый гость Александра. Более частый, чем она. Лиза узнает, что так, кажется, и ощущается ревность. Она ненавидит себя за то, что чувствует прилив темной радости, когда слышит о том, что Штефана больше нет. Германн снова с ней, разбит вдребезги и не отрывается от бутылки. Он плачет, обнимая ее колени, а она вновь и вновь целует его сбитые костяшки, пьянея от своей _нужности_. Она нужна. Она будет его тенью, его костылем. Германн говорит, что не возьмёт ее в жены, он слишком боится навредить, но Лизу это не сильно расстраивает. Германн много дерётся в барах и однажды приходит домой с изрезанным горлом. Его голова лежит на ее коленях, пока она вызывает скорую. Александр прижимает к горлу полотенце и хрипло кашляет. После этой раны его голос потерял глубину, стал сухим и землистым. Его завораживающего бархатного смеха нет. Лизе двадцать три. Она осунулась и плохо спит, но отдает всю себя своему разбитому вдребезги Германну. Александр очень слаб, беспомощен, словно слепой котенок. Он разговаривает сам с собой и боится темноты. Он не пускает ее к себе в квартиру и не отвечает на звонки, и Лиза в который уже раз чувствует, как пустота сжирает ее. У нее нет интересов. Нет друзей. Нет свободного времени. Есть только он и ее собственная пустота. Мама и папа не узнают свою когда-то милую девочку с косичками. Она чужая. Она больше не любит его, она мечтает, чтобы он исчез, но не может уйти. Лизе двадцать четыре. Германн не общался с ней несколько недель, пока не позвонили из больницы — попытка самоубийства, стрелял себе в голову. Она срывается посреди ночи и едет к нему, рыдает, положив голову на грудь и слушая его слабое сердцебиение. Александр приходит в себя, но это ненадолго. Он неуправляем. Полицейские косо на него смотрят, а он все реже появляется трезвым. Лиза знает, что он встречается с разными партнёрами, чаще всего на одну ночь, но он не говорит с ней, он ничего ей не говорит. Однажды на его брови появляются глубокие царапины, а глаз выглядит заплывшим. Лиза не знает, что он уже опоздал с лечением, и, когда отек сойдёт, за несколько недель черный потухший уголёк зрачка обрастет бельмом. Она всегда рядом с ним, и только он занимает ее мысли. У нее внутри только его зеркало. Она очень боится этого и желала бы его разбить. Малышке Лизе двадцать пять. Она все ещё полицейская. Она идёт по чужой набережной чужого города в чужой стране и плачет, закрывая глаза тонкими руками. Пустота и есть она. Она сама стала пустотой. Нет друзей. Нет никого. Нет себя. Малышка Лиза оборачивается назад, смотрит на себя в пять лет, в восемь, в пятнадцать и видит, что потеряла себя. Ее душа словно растворилась, став бальзамом для ран того, кто только что на нее кричал. И ведь она сама, сама виновата! Мама была права. И не права. Лиза была счастлива со своей любовью рядом. Но Лиза не умеет любить. И она больше его не любит. А без любви жизни нет. Цок-цок-цок — стучат туфли по камням. С моря дует холодный ветер. Малышка Лиза чужая. Малышка Лиза не знает, что ей делать.

***

Осло ранним утром, в зеленоватых сумерках, был очень тревожным. Глубокие черные тени тянулись из каждого угла, протягивали к редким прохожим свои пальцы. Тени говорили между собой. Их язык был непонятен тем, кто всегда тянулся к свету, их язык был тихим и древним, как ящеры, чьи кости можно найти глубоко под землёй. Тени звали к себе. Ночной Осло и сам говорил, хотя случайному прохожему не стоило бы прислушиваться. Германн шел мимо невысоких домов со светлыми стенами, торопливо, спотыкаясь и пошатываясь. Он всё-таки сорвался, сорвался и напился впервые за несколько месяцев, чтобы угомонить чёртову рану в груди, истекающую кислотой. Черная вязкая тревога никак не могла найти выход, билась о ребра, как птица в тесной клетке, заставляя его ускорять шаг. — Лиза! — хрипло звал он. Хотелось рухнуть на тротуар и кричать от бессилия. Фотографии. Ее привязанность. Тот же алкоголизм, та же зависимость, но зависимость от него, слепого пропащего человека, который не нашел ничего лучше, кроме как надраться! В голове не укладывалось, роилось вокруг, как надоедливые насекомые в знойный день, хватит, хватит! Он хотел и не хотел разыскать ее. Хотел вернуть, утереть ее слезы, просить прощения, но сердце замирало от страха всякий раз, когда он думал о том, что это болезнь, обсессия. Они оба больны. Перед глазами все плыло, словно качалось на волнах — ты хотел быть в детстве пиратом, помнишь? Кричать «полундра!» и управлять большим величественным кораблем. А потом увидел сон, как твой корабль налетел на рифы, и все тонули, и палуба, как сейчас, уходила из-под ног. В воздухе пахло солью и водорослями — на заплетающихся ногах он вышел на набережную. Здесь не было удушливых теней старого города, только зеленоватое предрассветное небо и черная вода. Ты любишь море. Ты боишься бездны?.. — Лиза! Вернись, пожалуйста! — снова выкрикнул он и побрел вдоль берега. С моря дул холодный ветер, и он зябко кутался в куртку. Неужели и лето будет таким? Тяжёлые ботинки стучали по камням, громко, грузно, пока он нестройным шагом шел без цели. Зачем только напился, ты же сделал всё только хуже, хуже в сотню, в тысячу раз! Тени выглядывали из пустых окон за рамами, и на окнах не было ни одной занавески, словно внутри не живёт никто. Вот-вот оттуда выглянут призраки, они всегда селятся в пустых домах, особенно в тех, которые никто не обжил до сих пор. Море шумело, и звук этот увлекал в детство, звал туда, где живы мама и папа, где нет боли, нет темной дыры между ребер. Мама, мамочка, пожалуйста, мне страшно, пойдем домой. Нет ни их, ни их теплых прикосновений, ни Лизы. Он потерял всех. Впереди появился тоненький силуэт, смутно знакомый, далеко впереди. Призрак? Ещё один? Тоненькая фигурка шла по самому краю неогороженой набережной. Мерещится. Что-то прервало прогулку призрака — или он просто потерял равновесие — ноги подкосились, и неясная, безымянная тень свалилась в воду. Всплеск. Призраки не разбиваются о гладь воды, они проходят сквозь нее, не потревожив волн. Как странно. Наверное, ты всё-таки перепил. Германн остановился под фонарем и собрался уже вытащить из кармана дерьмовые дешёвые сигареты. Где же они, черт?.. Неужели дома забыл? В этом кармане? В кармане джинс? Может, просто за пазухой? Всплеск был. Призраки не разбиваются о гладь воды, они проходят сквозь нее, не потревожив волн. Воспоминание, страшное, глубинное воспоминание из детства кольнуло в мозг острой иголкой. Море на твоих глазах сожрало Датчанина. Пережевало и выплюнуло. А тонкая тень... Ужасная догадка заставила его сорваться с места и помчаться как можно быстрее. Черт, черт, черт, как же он сразу не понял? Она прыгнула в воду. Из-за него. Из-за его глупости! — Лиза! — закричал Германн во всю силу травмированного когда-то горла. — Держись, я иду! Лиза! Нет времени на то, чтобы стянуть тяжёлые ботинки, нет времени уже ни на что, только бы быстрее добраться. Господи. Господи, Господи! Александр на бегу стащил с себя куртку, споткнулся, упал, кажется, разбил колено, но не заметил и рванул дальше. Он до рези в глазу всматривался в черную воду, пытаясь заметить знакомую светлую ветровку и едва не закричал от ужаса, когда увидел. Он бросил куртку куда-то в сторону, на каменные ступеньки, спускавшиеся к воде — когда вытащит Лизу, сможет укутать в куртку, укрыть. Только бы успеть. Он вдохнул поглубже и прыгнул прямо в черноту. Словно вонзили множество острых скальпелей в каждую клетку тела. Перед глазами из самой темной бездны показался мальчишка с синюшным лицом и темными волосами, в которых покачивались запутавшиеся водоросли. Датчанин посмотрел на Германна пустыми рыбьими глазами и ударил кулаком под дых, выбив весь воздух и едва не остановив сердце. Александр на миг потерялся, сделал несколько гребков и уткнулся в ил и мусор на дне, развернулся и рванулся к поверхности. Он всплыл, потерянный, полуслепой от солёной воды, наконец смог глотнуть воздуха и тут же закашлялся, барахтаясь в холодной воде, как ребенок, не умеющий плавать. — Лиза! Кх-ха... Лиза! — сипло крикнул он. Германн заметил наконец вздувшуюся над поверхностью воды ветровку Майской и бросился к ней. Холодная соленая вода словно ножом резала каждую царапину, каждый порез. Что-то или кто-то тянул на самое дно, хватал ледяными костлявыми руками за ноги, и Германн боялся, что не сможет долго держать голову над водой. Он доплыл до девушки, чья голова была полностью скрыта под непроглядными волнами, перевернул и притянул к себе. — Т-ты слышишь м-меня? П-пожалуйста! Блят-ть... — стуча зубами, взмолился он. Она не была похожа на себя. Датчанин сделал ее таким же, каким был сам. Бледное, бескровное лицо, прилипшие ко лбу волосы, закрытые глаза... Германн крепко прижал ее к себе одной рукой, второй судорожно, бессистемно пытался грести, чтобы удержаться на плаву. — С-сейчас, вс-се будет х-хорошо, милая, — бормотал он, захлебываясь подступающими слезами и ледяной водой. Германн поплыл к ступенькам, которые видел до этого, как можно быстрее, держа безвольно повисшую голову девушки над водой и от этого только ещё сильнее уходя на глубину. Их обоих тянули на дно, в самую бездну. Там так одиноко и темно, а они — такая желанная добыча. — Н-не от-т-тдам... Н-не дождетесь! — отчаянно гаркнул Германн. Лиза была невесомой, но он все равно задыхался, словно тащил на себе целый корабль. Свой корабль, с командой, которая ушла на дно во время шторма. Все погибли, все попадали за борт, но Лиза выживет, она должна выжить. Наконец Александр смог ухватиться за край лестницы, вцепился в нее свободной рукой и поднял Лизу. С третьей попытки у него получилось наконец вытащить ее на мраморную плиту. Германн оперся на ступеньку обеими руками, подтянулся, беспомощно задрожав всем телом, и соскользнул обратно. — От-пус-ти! Он стиснул зубы, зарычал, упёрся ногами в скользкую стену и вскарабкался на ступеньку, тут же обессиленно на нее рухнул, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. В глазах потемнело. Бархатная, почти приятная темнота забытья позвала его, но он только затряс тяжёлой головой, отгоняя наваждение. Не сейчас, не сейчас! Он резко поднялся на локтях. Голова тут же закружилась, мучительно затошнило, и он снова закашлялся. — Лиза, т-ты как? С-сейчас, сейчас. Германн подтащил к себе куртку, лежащую рядом, и подполз к девушке. Она не реагировала. Александр прижал пальцы к голубоватой вене на ее шее, молясь, что пульс есть. Не слышно, не слышно... Черт, нет! — Н-нет... — жалобно пробормотал он; отчаяние тут же сменилось злобой. — Не отдам! С-сука! Не от-тдам! Руки ныли от напряжения, тряслись, когда он принялся делать искусственное дыхание. Клаус когда-то объяснял ему, как правильно это проделывать, и Германн надеялся, что руки помнят. Сто... Или тридцать? Тридцать. Два вдоха. Повторить. Сколько раз он практиковался на манекене под наблюдением Беккера. Сколько раз Беккер констатировал, что Германн в очередной раз сломал манекену ребра. Он не знал. Не помнил. Он не помнил ничего, мечтал лишь, чтобы девушка открыла глаза. Тридцать. Два вдоха. Повторить. Тридцать. Два вдоха. Повторить. Германн не знал, как долго продолжал пытаться вернуть вернуть её к жизни. Он не замечал холода, бившей его дрожи, не видел, что солнце начало робко освещать пустынную набережную. — П-пожалуйста, нет! — кричал он севшим от слез и крика голосом. — П-прости, прошу, п-прости меня! Я б-был уродом, я н-не стою эт-того! Наконец он убрал руки и снова прижал пальцы к чужой холодной шее. Пульса не было. — Не н-надо больше с-смертей, блят-ть... — прошептал он; Датчанин положил руки на его шею и давил маленькими детскими пальцами на яремную ямку. — Н-не надо б-больше... Он лег рядом с напарницей и обнял ее дрожащими руками. Укрыл ее и себя сухой курткой и свернулся калачиком, уткнувшись в ее окоченевшее плечо. От холода и боли Германн дрожал и скулил, словно пёс с перебитой лапой. Последний член его команды утонул, и палуба ушла из-под ног. Он опустится на морское дно и будет с ними со всеми. Холод успокоит колотящееся сердце, и мертвецы поцелуют его закрытые глаза. Ты ведь любишь море. Ты больше не боишься бездны?.. Он закрыл глаза. Как же холодно. Где-то очень далеко, в ином мире раздались торопливые шаги. — Hallo? Ambulansen? Ja, ja, Frognerstranda. Komme hit snart, her er personer som føler seg dårlig...¹⁴ Германн попытался поднять голову и заткнуть надоедливый шум, но шум исчез сам, когда он наконец провалился в спасительную промерзшую темноту.