Мёртвый дьявол маковых морей

Лето 2016

Практически всё собрание новенький просидел в углу. Он старался выглядеть уверенным, даже наглым подростком-эмо. Высокий, длинный и тощий, как спица, в черной рубашке и черных брюках, он то и дело нервно лохматил волосы цвета воронова крыла и отмалчивался, даже когда его настойчиво спрашивали. На вопросы мальчишка если и отвечал, то очень холодно и неохотно, везде вставляя слово «логично», однако Свитч уже через пятнадцать минут заметили, как сильно у новичка дрожат руки, которые он очень старался спрятать. Новичок назвал себя Харри Андерсен, и Винсент Волд шепнул Свитч, что не уверен, что это настоящее имя, скорее всего, он его на ходу придумал. После собрания, когда все молчаливо разбредались по домам или шли, ища руку своего родителя или опекуна, Винс и Свитч остановились в дверях, чтобы дождаться новенького. Тот перекинулся с председателем собрания парой слов, подобрал лежавший у стены маленький полупустой рюкзак с несколькими потертыми пинами и зашагал к выходу. — Добро пожаловать в наш клуб анонимных, — осклабился Винсент, протягивая новенькому руку. Тот только затравленно посмотрел на него очень светлыми голубыми глазами и дернулся, словно собрался бежать. — Здравствуйте, — тихо ответил он и тут же приосанился, — меня зовут Харри. Он собрался пожать протянутую руку, но Винс ее отдернул. — Настоящее имя скажешь, или тебе с ним некомфортно? — участливо спросил он, косясь на Свитч, которые с новенького переключились на созерцание потолка. Пришелец опешил. — Это настоящее имя... — Да ладно, — хохотнул Винс. — То есть, тебе и с этим не повезло? Новенький продолжал смотреть на него затравленно и недобро, и Волд хлопнул его по плечу. — Спокойно, тебя никто здесь не будет травить. Я Винсент Волд, а это Свитч. — Свитч? Как Нинтендо? — Андерсен удивлённо заморгал, снова убирая с глаз черную челку; Винсент заметил, что брови и ресницы у новичка белые, почти незаметные. — Мне кажется, председатель назвал другое имя... Свитч дернулись и уставились на Волда круглыми глазами. На Харри они смотреть не собирались. — Оно мне не нравится, — ровный голос Свитч, — не надо обо мне так, пожалуйста. — Хорошо, — легко согласился новичок. — А... Волд это тоже прозвище¹? — Не-а, фамилия! У меня странная фамилия, у тебя странное имя, а Свитч... Это Свитч. Вот и познакомились, а теперь пойдем, пока председатель нас не выгнал, — резюмировал Винс. Они заняли столик в совершенно пустой в это время столовой в образовательном центре, и Свитч тут же открыли сумку. На столе оказался свёрток с бутербродами, бутылка воды и шоколадный батончик, обещанный на прошлом собрании Винсу. Харри робко сел рядом с ними и внимательно рассматривал браслеты Винсента, которые тот начал перебирать. Раз, два, три — замри! Волд дёрнул за четвертый браслет, потянул за пятый и остановился на шестом, сделанном из шершавых деревянных бусин. — Красивые, — тихо произнес новенький. — Он так стиммит, — Свитч зашуршали фольгой, разворачивая бутерброды, — Иначе бы уже... Как ты говорил? — По потолку бы бегал, — перебил Волд. — Логично. Мне, правда, советовали спиннер, — так же тихо отозвался Харри, — но я не уверен. Волд пожал плечами. — Тебя родители сюда привели? Харри содрогнулся так, что стол заходил ходуном, и Свитч издали возмущенный возглас. Новенький сжал зубы и отвернулся. — Нет. Сам пришел. — Чувак, прости, я подумал, что ты несовершеннолетний, — примирительно поднял руки Винсент. — Мне восемнадцать. А родители умерли, — сипло ответил Харри. Волд заметил, что у него теперь тряслись не только руки, но и плечи, и даже голова немного подергивалась. — Вот черт... Прости. Он протянул руку и осторожно приобнял Харри за плечо. Тот не пошевелился, но весь напрягся. Винсент вздохнул. — Ну... Прости, пожалуйста, Харри. Во всяком случае, если хочешь, можешь к нам обращаться, — он стянул с руки пятый браслет, тонкий шнурок с металлическими бусинами-капельками.— Вот. Дарю на удачу. Чтобы призраки прошлого не донимали. Он положил браслет на стол, и Харри молча взял его и поднес к глазам чтобы рассмотреть. — Спасибо, — негромко ответил он. — Логично, что... — Снова ты со своим «логично»! — дружелюбно выпалил Винс, убирая руки. — Коммандер Спок какой-то! Харри снова стушевался. — Не переживай, он не со зла... Думаю, — протянули Свитч, — не пытайся понять, что у него в башке, Спок, иначе собственная взорвется. Они изобразили подобие улыбки, и Харри попытался улыбнуться в ответ. Новенький надел браслет на руку и затянул шнурок потуже, чтобы он не соскользнул с запястья. Теперь с массивными часами на его руке соседствовал сделанный Волдом браслет. — Вы оба здесь давно? — спросил он, вытаскивая из рюкзака большое красное яблоко. — Не хотите? — тут же спросил он, протянув яблоко Винсенту. Волд согласно кивнул, и Харри достал маленький канцелярский нож, протер его спиртовой салфеткой и очень ловко разрезал яблоко на несколько кусочков. — Мы здесь... Свитч очень давно, наверное, с детства. — С пяти лет. — Вот, они сказали, с пяти лет. Я, наверное, уже года четыре как, школьный психолог отправил. Андерсен, пока он говорил, успел вытащить из рюкзака бумажную салфетку, на которую положил ломтики яблока. — Вот как? — А ты к нам в итоге как попал? — Волд принялся грызть самый большой, как ему казалось, кусочек. — Мне посоветовал учитель в школе, — совсем тихо произнес Харри, — сказал, что помогут... — Ну, не знаю, помогут или нет, но ты теперь член нашей семьи, вот так вот! Андерсен изменился в лице. Острые черты смягчились, и нервная складка между бровями исчезла. Он улыбнулся, широко и мечтательно, хотя глаза все ещё были грустными. — Семья... — пробормотал он, — спасибо вам большое. Винс притянул его к себе и разлохматил черные волосы с отросшими светлыми корнями. — Иди сюда, шкетина! Андерсен пискнул только и высоко засмеялся. — Ну ладно, ладно, отпусти его, не задуши. — Блин, Харри, кто тебя так паршиво красил? — хохотнул он, глядя на облезлый черный цвет, через который проглядывали светлые волосы. — Кому руки оборвать? — Я сам... — Харри покраснел, выворачиваясь из объятий. — Что же, это многое объясняет, — хохотнул Волд. — Так. Расскажешь нам про свое хобби или ждать следующих собраний? Андерсен поскреб затылок. — Ну... Я люблю детективные фильмы. А ещё немного умею программировать... — О-о, уважаю! Свитч, слыхали? Наш человек! Винсент всё болтал и болтал, пока новенький в их странной семье вертел на руке его пятый браслет.

***

— Ты раньше бывал в этом парке? Евгения сегодня была особенно красивой. Она была одета в пастельно-зеленое платье, и о ее любимом стиле напоминали крупные ботинки на шнуровке — в кожаной куртке было бы жарко. Светило теплое солнце, согревая плечи и подкрашивая волосы Евгении в цвет золота. Она крепко сжимала руку Андерсена и поглаживала ее большим пальцем, стараясь унять так дрожь консультанта. Они неспешно прогуливались по парку Вигеланда, окружённые мрачными скульптурами. — Нет, на самом деле. Тут слишком людно, — неловко засмеялся Харри. — Понимаю... Ну и как тебе? Андерсен затормозил перед фонтаном, украшенным деревьями, в которых причудливо запутались люди. Он встал так близко, что брызги воды, разлетающиеся во все стороны, оседали на его одежде, светлых волосах и бледном лице. Рука задрожала сильнее. Он долго переводил взгляд со статуи на статую, пока не остановился на центральной чаше, из которой била вода. Чашу поддерживали темные застывшие фигуры. — Интересно, — наконец произнес он, — но странно. Евгения кивнула. Андерсен постоял ещё немного, чуть-чуть склонив голову и рассматривая фонтан. — Мне редко снятся сны, но это похоже на сон, — добавил он задумчиво. Преображенская не ответила, но мягко потянула его за собой. Андерсен нехотя оторвал взгляд от фонтана и зашагал за ней следом. На его волосах мелкими бисеринками осели капли воды. Они неспешно гуляли по парку, и Андерсен не переставал вертеть головой — странные скульптуры завораживали, хоть и немного пугали. Наступил полдень, и солнце висело прямо над головой, съедая все тени, делая всё вокруг болезненно ярким и четким. Парк был словно на ладони, он тянулся и тянулся, как бесконечный музейный коридор. Свободную ладонь Харри сложил козырьком, прикрывая от солнца глаза, пока Евгения вприпрыжку шла рядом. — Я читал, что весь ансамбль, все тропинки тут математически выверены и симметричны, — произнес Андерсен, щуря глаза. — Насколько я знаю, да, по крайней мере, была такая задумка. А фонтан должен был быть установлен у Ратуши... Консультант удивлённо поднял брови. — Какой кошмар... Там и так мрачно, ещё это фонтан. — Да уж, — засмеялась Евгения. — Между прочим, он символизирует жизнь и смерть. Андерсен резко развернулся, снова уставившись на фонтан, и честно попытался вникнуть, как люди на деревьях связаны с жизнью и смертью. И только разочарованно потряс головой. — У меня этот парк связан с воспоминаниями... Не очень хорошими, — вдруг едва слышно произнесла Преображенская. — Что случилось? Андерсен взял ее за вторую руку, встревоженно глядя сверху вниз своими глазами-стекляшками. — Ничего особенного, просто история из детства. Я тут побывала совсем маленькой и не могла оценить... Размах. — Все в порядке? — ещё более нервно уточнил студент. Евгения не выдержала его взгляд и отвела глаза. — Все замечательно. Пойдем посмотрим на «Монолит». — Евгения, — едва слышно прошелестел студент, — что бы ни случилось, если что-то не так, ты в любой момент можешь поговорить со мной. Я постараюсь помочь. Хорошо? Студент очень бережно обнял девушку, чтобы она не увидела заливший все его лицо румянец. И Евгения обняла его в ответ, зарывшись лицом в тонкую льняную рубашку и слушая, как быстро бьётся его сердце. — Хорошо, милый, — так же тихо ответила она. Андерсен выпустил ее и объятий, и они двинулись дальше. При виде «Плато Монолита» студент не удержался от возгласа удивления. Он так и замер, глядя на окружённую статуями колонну из человеческих фигур, хитро переплетённых между собой. Солнце светило прямо на «Монолит», и эта громада почти не отбрасывала тени, и вокруг не было ни деревца, под которым можно укрыться. Преображенская двинулась вперёд, и Андерсен пошел за ней нетвердым шагом. — Так странно, — одними губами вдруг заговорил он, и Евгения заметила, что его глаза распахнулись, как от страха, — чувствуешь себя как на ладони. Везде опасность, а по углам тени... И вот-вот что-то плохое случится. Она снова сжала его руку. — «Дневной ужас», — пояснила Евгения, — ощущение опасности на открытой местности. У нас это инстинкт, как у мышек-полевок. И ты правильно подметил про тени, они ещё больше пугают. Андерсен непонимающе на нее взглянул. — Это нормально, твоя реакция, — усмехнулась Евгения, — ты инстинктивно испугался, я тоже. Такой эффект чаще получается на картинах. Помнишь Даниеля Шнайдера? От звука знакомой фамилии консультант словно проснулся. — Да, но при чем тут он? — При том, что он художник, и у него практически все картины посвящены этому явлению, — Евгения задумчиво качнулась с пятки на носок и обратно. — Мы с тобой должны сходить на его выставку. Лицо студента снова залилось краской. — Вместе?.. — Конечно. Я хочу показать тебе его картины. Это очень странное, но завораживающее зрелище. Смотришь и не можешь оторваться, хотя очень страшно при этом. Она внимательно вгляделась в его лицо, заметила, что он как-то нетвердо стоял и часто моргал, прикрывая глаза рукой. — Ты хорошо себя чувствуешь, Харри? — Нормально... Но, может, пойдем отсюда? Куда-нибудь в тень, — предложил он. — Хорошо, милый. Они вышли за пределы скульптурного ансамбля и сели на траву возле небольшого водоема, спрятавшись под невысокое дерево. В тени Андерсену, кажется, стало немного получше, и он снова приобрел свой самоуверенный, но вдумчивый вид. Он смотрел на спокойную воду, приобняв Евгению за плечо, и она чувствовала, как его потряхивает. Преображенская подняла голову, стараясь заглянуть в его глаза, но вместо этого вдруг с улыбкой воскликнула: — А я и не замечала, что у тебя веснушки! Андерсен дернулся и машинально ощупал щеку, будто проверяя наличие веснушек. А они были, светлые мелкие крапинки покрывали его нос, рассыпались под глазами, на лбу и на кончиках ушей. Студент вспыхнул. — А... Это на солнце, их не видно обычно, — он смущённо поскреб затылок. — Выглядит глупо. — А мне очень нравится, — Евгения погладила его по щеке. Харри неловко усмехнулся и немного наклонил голову поближе к ее ладони. — Тебя что-то тревожит, — вдруг уверенно сказала Преображенская. — Это из-за расследования? Консультант задумался, перебирая в воздухе пальцами, словно листая страницы. — Не совсем, — ответил он. — А что тогда? — Меня беспокоит, что никто как будто и не хочет заниматься этим делом. Ну... Есть тот, кто действительно хочет и не опускает руки. Он снова уставился на воду и заговорил медленно, лишенным интонаций голосом: — Офицер Маркус трусит. Федералы пока заняты беспорядками в городе. Офицер Михаэль неопытен. Офицер Вигго... Что же, неплохой вариант, но, мне кажется, ему будет трудно справиться одному. Плюс, он и не оперативник. И остаётся только офицер Германн. Евгения понимающе кивнула. — Но он не выходит из дома с момента смерти Елизаветы Майской, — обречённо закончил Харри. — Да, печальная история, — вздохнула Евгения. — Может, проведать его? — Клауса он прогнал... Харри подтянул колени к груди, обхватил руками и положил на них голову. — Нет, серьезно, попробуй! Что тебе стоит? — Вламываться к человеку в дом, беспокоить его... Преображенская вздохнула. — Ну, дело твое, конечно, — она пожала плечами, — но попробовать поговорить стоило бы. Учитывая, что Германн алкоголик, сейчас он активно занимается саморазрушением. Возможно, ему нужна помощь. — Но... — Не навязываю, просто предлагаю, — отрезала Евгения. — Если соберёшься, могу помочь советом. — Спасибо. Она приобняла его за плечо и через какое-то время почувствовала, что студент немного расслабился. Он вытянул ноги, перестав ёжиться, и расправил плечи. Евгения снова положила ладонь на его щеку, мягко заставляя посмотреть на себя. Преображенская подалась вперёд, потянулась к студенту, собираясь его поцеловать, и увидела, как глаза раскрасневшегося тут же Андерсена расширились. — Ты голодная? Может, сходим перекусить? — неловко засмеялся он, немного отодвигаясь назад. — Чего ты боишься, Харри? — поинтересовалась Евгения. — Я тебе не нравлюсь? — Нет... Да... Нравишься конечно, ты чудесная, замечательная... — затараторил консультант, — просто... Не будем торопить события, ладно? Вдруг тебе не понравится. Пойдем лучше поедим. Андерсен вскочил и нервно заметался на месте. Он протянул девушке руку и тут же отвернулся, избегая ее взгляда. — Прости, прости, пожалуйста, прости... — Все хорошо. Я не буду тебя торопить, милый, — Преображенская снова взяла его за руку. — Пойдем найдем где-нибудь поесть. Ближайшее уличное кафе нашлось совсем рядом, и они сели за свободный столик в тени большого зонта. Харри все ещё пристыженно смотрел в землю, избегая взгляда девушки, и был очень молчалив. Им принесли напитки и вафли, и студент тут же отгородился от Евгении высоким стаканом с шапкой сливок. Преображенская с интересом склонила голову набок, рассматривая прямо-таки монструозный напиток консультанта, и опустила взгляд на чашку кофе, которую заказала. — Что это за Годзилла? — со смехом поинтересовалась она. — Я заказывал кофе со сливками... — Андерсен совсем стушевался и, кажется, был готов сползти под стол. — Наверное, это он и есть. Дашь попробовать? Студент кивнул. — А ещё к нему положили отвратительно длинную ложку, — констатировал он, демонстрируя Евгении свою находку. Он передвинул стакан на ее сторону стола. Преображенская присвистнула и потянулась за трубочкой. — Знаешь, это правда кофе, — наконец вынесла вердикт девушка, — вкусный, но я не люблю кофе с чем-то кроме кофе. Она отпила ещё немного и передала стакан обратно. — Хорошо, — Андерсен, кажется, чуть-чуть приободрился и сам приступил к напитку, — я кофе вообще не очень люблю. Но хотел попробовать. Евгения взяла свою чашку и откинулась на стуле, оглядывая светлую улицу, окруженную кустами рододендрона. — Харри, давно хотела спросить... — Да? — консультант поднял голову. — Как ты ищешь информацию? Например, экономический след. На это же нужно очень много времени, вряд один человек с этим справится. — А, — Андерсен тут же приосанился, осмелел, глядя своим этим самоуверенным взглядом, — так я не один. Евгения даже привстала на стуле. — Не один? — О, нет, нас трое, — консультант коснулся наушника, который был заткнут за ухо, — мы иногда созваниваемся прямо во время дела. Но они в основном помогают как раз с анализом больших объемов информации. Он подцепил взбитые сливки ложкой. — Я как хакер не очень, найти что-то запросто, но хакнуть, к примеру, базу полицейского управления удалось не мне, а моему другу по имени Винсент. Другие предпочитают, чтобы их называли Свитч. — Их? — Евгения приподняла бровь. — Они. Свитч, как в «Матрице». Они предпочитают именно это местоимение, — терпеливо пояснил Харри. — Они как раз и умудряются разбираться в огромном потоке информации. Преображенская оживилась, ее явно заинтересовал тот факт, что консультант работает не один. — Подожди. Винсент что, правда хакнул базу данных полицейского управления? Харри кивнул. — Да, но полицейские это вскоре просекли и установили более сложный файерволл. — Круто, что могу сказать. А ты не мог бы нас познакомить? Студент удивлённо на нее посмотрел. — Зачем? — Хочу с вами тремя пообщаться вживую, у меня есть одна идея, — загадочно протянула Евгения. — Это будет непросто, как бы сказать... Свитч аутичны, они выйдут из дома только в том случае, если на кону будет их жизнь. Винс придет, хотя тоже не любит незнакомцев. Преображенская грустно вздохнула и допила кофе. — Ну хоть так... А по Скайпу Свитч согласится?.. — Согласятся. — Да, прости. Согласятся поговорить с нами? — Да. — Вот и прекрасно. Устроишь нам встречу на неделе? Харри поскреб затылок. — Да, я постараюсь. Я отзвонюсь, когда выясню. А что за план? — Сюрприз, — Евгения встала. — Тогда я пойду, пожалуй. Харри вскочил вместе с ней, нервно тушуясь. Он задел полупустой стакан, и тот чудом не упал на стол. — Подожди, куда? — отчаянно спросил он. — У меня дела, милый, — виновато ответила Преображенская, — дела в редакции. Прости. Она приблизилась и обняла его. Девушка почувствовала, как Андерсен опустил голову и уткнулся носом в ее макушку. Руки он так и не высвободил. — Ладно. Я организую встречу, обязательно. На неделе. — На неделе. Преображенская разомкнула объятия и убежала в сторону автобусной остановки, оставив консультанта наедине с недопитым кофе. Он вытащил телефон. «Винс, не против на днях увидеться? Да, ирл. С меня твой любимый аквавит.»

***

Андерсен включил ноутбук и пристроил его на столе. Оставалось ещё ровно сорок две минуты до того, как Валенок должны были выйти на связь. Он поднял глаза на сидящих за высоким столом Винса и Евгению. Последняя буквально только что приехала и теперь с живым интересом рассматривала друга Харри. — Винсент Волд, — патлатый парень в бесформенном цветастом свитере и в широких льняных шортах, протянул Евгении руку. Ладонь у него была широкая, костистая, вся в синих пятнах от расплывшихся чернил из шариковой ручки, ногти были неаккуратно обкусаны, на запястье красовалось несколько браслетов разных текстур. Он постоянно перебирал эти браслеты, вертелся на стуле и сгрыз уже почти всю мисочку сушеных яблок, которую Андерсен поставил к чаю. — Евгения Преображенская, — ответила девушка и пожала руку. Винсент бросил хитрый взгляд на Харри и поинтересовался: — Так вы типа встречаетесь с нашим мистером Споком? Консультант дернулся и скрыл покрасневшее лицо за огромной кружкой с чаем. — Мистер Спок? — переспросила Евгения. Винсент кивнул на консультанта. — Вот этот, остроухий. Кирк вызывает Энтерпрайз, Харри, ты не сможешь утопиться в этой чашке. Андерсен со вздохом отставил чай и криво улыбнулся. — Звёздное командование, докладываю: вы охренели, — отозвался он. Преображенская ойкнула. Она не то чтобы совсем не ожидала от Харри таких слов, но сомневалась, что он способен на них. Она достала из другой мисочки печенье и взъерошила волосы Андерсена. — Значит Спок... А уши не острые. Встречаемся, да. Андерсен даже зажмурился от удовольствия, пока она поглаживала его по коротким светлым волосам. — Понятно все с вами, приручили нашего коммандера Спока. А я Свитч нажалуюсь! Винс говорил громко и быстро, с каким-то небольшим диалектом, который было трудно идентифицировать. За его живой мимикой было очень трудно уследить, узкое вытянутое лицо в следах от акне постоянно менялось. В квартире Андерсена Волд, судя по всему, бывал не раз, так как чувствовал себя совсем как дома. Консультант же, напротив, выглядел очень напряжённым. Он поглядывал на увесистые наручные часы и постоянно бегал с места на место по комнате, то подливал гостям чай, то приносил орехи, сушеные яблоки и свежеиспечёное печенье. — Харри, угомонись, — осадила его Евгения, — все хорошо. Консультант плюхнулся на стул рядом с ней и сцепил руки в замок. — Начинаем через тридцать четыре минуты... Он снова взглянул на часы. — Почему ты так волнуешься насчёт времени? — спросила Преображенская. — Потому что Свитч очень не любят сюрпризов, — объяснил Волд, — лучше их не нервировать. Харри энергично закивал. Винсент откупорил стоящую на столе небольшую бутылку, налил немного не содержимого в чашечку для саке, которую консультант любезно подал ему. В воздухе повис резкий запах крепкого алкоголя, аниса и фенхеля. — На пастис похоже, — Евгения втянула носом воздух. — Винсент, кем вы работаете? — Можно на ты, дорогуша, — Волд отхлебнул из чашечки и довольно крякнул, — таксист я. По образованию программист, не смотри на меня так. Он повернулся к консультанту. — И ведь не соврал, чертяка, тот самый аквавит нашел. Андерсен приосанился. — Обыскал весь город, но нашел! Евгения с улыбкой смотрела на то, как эти двое шутливо спорили и тут же мирились. Оба были чем-то странно похожи, хотя внешне были буквально противоположностями. Консультант наконец успокоился и сидел, положив ладони на стол, только поглядывал на часы. Волд налил себе ещё чашечку аквавита и отставил бутылку. Подумал и указал на нее Евгении: — Какой я мужлан, пью, а девушке не предложил. Будете? Преображенская покачала головой. — Нет, спасибо. Винс хмыкнул. — Ещё одна... Что ж вы со Споком такие трезвенники? Консультант притянул к себе ноутбук и открыл Скайп. — Так. Все не против посветить лицами? — уточнил он. — Да, — отозвалась Евгения. — Да без проблем, — Волд залпом осушил чашечку, закусил ломтиком сушёного яблока и уставился прямо в ещё не включенную веб камеру. — Отлично... — протянул Андерсен. — Евгения, если Свитч скажут что-то... Не вполне обычное, не волнуйся. Они волнуются из-за встречи с тобой. — Хорошо. Кстати, последний вопрос. — Давай, только быстро. — Почему Свитч? — Ох, ну... Им не нравится их настоящее имя. А почему именно Свитч, я не знаю. — Потому что их так прозвали сам знаешь где, из-за того, что председатель нашел в «Матрице» персонажа, через которого понял, кто вообще наши Свитч. Любя, между прочим, — пояснил Волд. — Где? — спросила Евгения. — Не важно. Преображенская машинально поправила волосы и отставила кружку. Она придвинулась немного ближе к Андерсену, который сидел к ней полубоком, положила голову на его плечо и приобняла консультанта руками за талию, почувствовав, как он тут же напрягся. — Я... — у Андерсена немного задрожал голос, когда Преображенская осторожно его погладила, и он покашлял, чтобы это скрыть, — время, я звоню Свитч. Через какое-то время раздался негромкий, как будто сонный голос: — Меня слышно? Вместо видео с камеры их поприветствовал скриншот из сериала «Евангелион», как припоминала Евгения. — Да, отлично слышно, — кивнул Харри. — Ну привет, Спок и Волд! И вы... Фрекен Евгения, да? Добрый день, — голос звучал ровно, как будто предложения не начинались и не заканчивались. Преображенская прислушалась. У Свитч и Харри были очень похожи голоса, не тембром, а этим отсутствием каких-либо интонаций. — Привет, можно на ты, если что. Рада познакомиться, — улыбнулась она. — Не покажешься нам, Свитч? — полюбопытствовал Андерсен. Недолгое молчание. — Нет, — ответил сонный голос. — Хорошо, — легко согласился консультант. — В общем, хорошо что мы здесь все собрались, потому что у Евгении была какая-то идея которой она хотела с нами поделиться. Да? Он повернулся в ее руках и тревожно взглянул в глаза. Преображенская глубоко вдохнула. Итак, сейчас все должно было решиться. Конечно, в крайнем случае она бы сама справилась, но заручиться поддержкой целых троих программистов не помешало бы. — Да, хотела. Но я хотела бы начать с очень важной вещи. Этот разговор строго конфиденциален, могу ли я надеяться, что он останется между нами? Прижимаясь к спине Андерсена, она почувствовала, как консультант содрогнулся перед тем, как выдавить: — Да. — Да без проблем, — Волд отсалютовал чашечкой. — Договорились, — раздался сонный голос. Евгения удовлетворённо кивнула. — В общем, кто не знает, я взломала сайт Дагбладет. — Это вы выложили статью Финне? — произнесли Свитч. — Да, я. — О как! — потрясённо воскликнул Винс, — не думал я, Харри, что такая известная в медиа личность встречается с тобой! Харри покраснел так, что даже кончики ушей залились краской. Преображенская приосанилась. — И у меня появилась идея, как, возможно, получится успокоить протестующих. — Так-так-так? — наклонился к ней Винсент. — Смотрите. Все считают, что Джон Доу такой весь из себя мститель и спаситель обездоленных, так? Идеал, который все любят. Но никто из нас не идеален, ну правда. — Соглашусь, — протянули Свитч. — Так вот. Идея в том, чтобы очернить этот самый идеал. Вскрыть его грешки, благодаря чему люди отвернутся от него, — она понизила голос. Снова наступила долгая тишина. Евгения терпеливо дожидалась реакции. — Звучит логично, но как ты собралась это делать, дорогуша? — наконец произнес Винс. Преображенская развернулась к нему и положила подбородок на руки, выпуская консультанта из объятий. — Через СМИ, проще простого. А так же в соцсетях, Фейсбук и Твиттер в первую очередь. Выводить хэштеги в топы. Конечно, с чем-то одним я справилась бы сама, но мне не хватит рук на всё это. — Хм, и поэтому вы решили подключить нас? — сонный голос Свитч. — Именно, — выдохнула Преображенская и заправила прядь непослушных волос за ухо. — Хорошо, вот мы поможем, но откуда брать информацию? — Харри стянул с запястья часы и теперь вертел их в руках. — У полиции, конечно. Они же сейчас активно копаются в грязном белье Джона Доу! — воскликнула Евгения. — Да, но как мы получим информацию от полиции? Напоминаю, тот файерволл... — забормотал Винс. — А это уже получится только в том случае, если Андерсен справится со своей задачей. Консультант вздрогнул, понимая, что все в этот момент смотрели на него. — Я?.. Что я должен сделать? — То же, что и обычно, быть рядом со следователями и выяснять все, что знает полиция. Харри задумался. — Дело движется очень медленно, у полиции не хватает рук, и они вот-вот объявят это дело глухарем, — вздохнул он. — Но есть один человек, которому действительно это важно, и у которого есть шанс все выяснить. — Александр Германн, — кивнула Евгения. — Александр Германн. Которого уже больше недели никто не видел в помине. — И поэтому, Харри, важно, чтобы ты выяснил, что с ним, и постарался вернуть в строй. Это важно для дела. Преображенская перехватила его руку и заглянула в светлые глаза. — Если у Спока получится заручиться поддержкой в полиции, дело выгорит. Я могу пока проверить на прочность все названные вами системы. Попробуем взломать, — Свитч начали подавать признаки жизни. Консультант нервно улыбнулся. — Я постараюсь. — Ух-х, звучит как хорошее приключение! — Винс, неспособный усидеть на месте, вскочил со стула. Высокий стул с грохотом упал, и Андерсен вздрогнул. — Возможно, выгорит, — голос Свитч снова стал сонным. Преображенская встала и поправила платье. Она была в настоящем восторге — кажется, у них все получится. Да обязательно получится, с такой поддержкой! Неужели она наконец сможет добиться своего? — Так, секунду, я в уборную, а потом продолжим нашу беседу. Как только за Евгенией захлопнулась дверь, камера Свитч включилась. На экране показалось их округлое бледное лицо, которое выглядело обеспокоенным. — Харри, Винс, — прошипели Свитч, привлекая внимание, — она не та, за кого себя выдает. Она лжет. С самого начала разговора она лжет. Будьте осторожны с ней! — Что ты такое говоришь? — возмутился Харри. — Я доверяю Евгении как себе самому! — Себе самому я бы тоже не верил на твоём месте, Харри, учитывая, что тебе полностью отшибло мозги, — припечатал Винсент. Консультант задохнулся от обиды. — Д-да что вы несёте оба? — Ты из-за своей влюбленности не видишь дальше своего носа. А она врёт всем нам, уж я-то вижу, — бесстрастно произнесли Свитч, — с ней нужно быть начеку. Где-то я уже видели ее лицо... Дверь негромко скрипнула, и изображение лица Свитч тут же исчезло. Евгения неспешно подошла к ним, погладила потерянного на вид Харри по голове и села на свое место. — Так. Я думаю, продолжим. Есть идеи? — Мне нужно идти, — быстро пробормотали Свитч и, не прощаясь, отключили связь. — Это что такое было? — подняла бровь Преображенская. Винс, как ни в чем не бывало, отхлебнул аквавит прямо из горлышка и пожал плечами. — Не знаю. Всякое может быть. — Ладно... Значит продолжим втроём. Они долго сидели и бурно обсуждали детали ее плана, но прийти к единому мнению так и не получалось. Андерсен дёргал головой, зависал и подолгу молчал, странно отвечал невпопад, а потом и вовсе бросился поливать базилик на подоконнике, с трудом улавливая нить разговора. Винс раскраснелся от аквавита, и его идеи все больше напоминали полный бред. В конце-концов было принято решение отложить обсуждение на тот момент, когда станет ясно с получением информации от полицейских. Когда Евгения уходила, она странно взглянула них обоих и вдруг протянула: — Не меня вам нужно бояться, мальчики. Вы не представляете, на что может быть наш враг. В ваших интересах не говорить никому о нашем разговоре, на кону слишком многое.

***

Андерсен приехал на Сволдергата к четырем часам дня. Он, погруженный в свои мысли, щурился на чрезмерно яркий свет и долго не мог найти нужный дом, пришлось написать Евгении и уточнить его номер. Харри ещё несколько раз обошел дом, раз за разом подмечая: да, номер именно тот, который назвала Преображенская, всё правильно. Наконец он вошёл в светлый подъезд, поднялся на нужный этаж и постучал в дверь. Ответа не последовало. «Ты уверена, что адрес точный?» «Глупышка, ну конечно!» Андерсен убрал телефон в карман, снял один наушник и снова постучал. Где-то за дверью он услышал неразборчивый шорох, однако никто так и не открыл. — Александр Германн! Вы дома? — несмело крикнул он и снова постучал, более настойчиво. За дверью уже отчётливо прозвучала ругань и шуршание, в котором можно было идентифицировать шаркающие шаги. — Какого хера вам?.. Дверь открылась (Андерсен подметил, что без щелчка, значит она уже была открыта, когда он пришел), и на пороге появился Александр. Выглядел инспектор очень плачевно: он жутко осунулся, глаза, черный и побелевший, глубоко запали, налитые кровью и полные слез, и под ними залегли глубокие синие тени. Темные волосы торчали в разные стороны спутанными прядями, закрывая явно разбитый недавно лоб. Стоял Германн согнувшись, привалившись к косяку, словно ноги его не держали, и Андерсена самого чуть не сбил с ног резкий запах дешевого алкоголя, который, кажется, уже пропитал всю квартиру. В черном глазу на секунду мелькнуло какое-то страдальческое выражение. — Штефан?.. — хрипло пробормотал он и зашелся резким, мучительным кашлем, согнувшись пополам. Андерсен покачал головой. — Во-первых, это я инспектор. Во-вторых, вы очень сильно пьяны. И в-третьих, больны. Позвольте помочь. Германн не сразу смог ответить, кашель долго душил его, не давая выдавить ни слова. Харри терпеливо ждал, немного подняв воротник. В затуманенных глазах Александра появилось что-то, похожее на узнавание. — Что ты здесь делаешь, блять? — он нахмурил брови. — Я уже сказал, инспектор, вам нужна по... — Мне ничего... Кха... Не нужно! Проваливай к черту! Язык у него заплетался, словно онемевший, и Андерсен мог распознать разве что ругань. Германн сжал дрожащую левую руку в кулак и замахнулся, но без особого энтузиазма — явно боялся упасть ненароком. Харри перехватил его запястье и неодобрительно взглянул на сбитые костяшки и опухшую культю пальца, перетянутую и натёртую протезом. От вида засохшей крови сердце испуганно забилось, и студент тут же отвел взгляд. Рука была болезненно горячей. — Инспектор, — твердо повторил он, — позвольте вам помочь. Студент, не дожидаясь ответа, проскользнул в квартиру. Под каблуком что-то хрустнуло, и Харри вздрогнул. Битое стекло. На полу в коридоре, да и по всей квартире, были рассыпаны мутные осколки от разбитых бутылок. Студент тут же поднял голову — на полу были кровавые разводы, напоминающие отпечатки ног. Его опасения подтвердились, Германн порезал ступни, возможно, не раз. Харри решил пока не снимать ботинки. — Инспектор, вам нужно умыться и переодеться. — А тебе нужно съебать отсюда,— прохрипел инспектор что-то на русском. Андерсен нашел в ворохе сваленной на стул одежды чистую футболку и осторожно подхватил Германна под локоть. Германн замахнулся на него, и Харри рефлекторно сжался, задрожав всем телом, но удара не последовало. Александр уронил руку и едва не навалился на него всем, как оказалось, немалым весом. Андерсен довел его до ванной комнаты, такой же разгромленной, и помог стащить грязную футболку. Вся грудная клетка Германна, от ключиц до живота, была перечеркнута жуткими глубокими шрамами. Рубцы, сизо-лиловые, с заметными следами от стежков, выглядели как отметины когтей какого-то огромного животного. Харри тут же представил, сколько крови хлестало из этих огромных рваных ран, и его замутило. Он отвернулся и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Шрамы поменьше, но тоже очень жуткие, покрывали его горло, руки от запястья до кисти. Откуда это всё?.. Сколько боли пережил этот несчастный человек? Что же случилось? — Что, сука, нравится? — с заплетающимся языком рыкнул Александр. Харри не ответил. Он помог инспектору наклониться над раковиной и умыться, придерживая спутанные волосы, когда того едва не стошнило, а потом помог натянуть чистую футболку. Германн неприязненно зыркнул на него, захромал в сторону дивана и тяжело опустился на него. Харри окинул внимательным взглядом комнату. Вещи разбросаны, пол в осколках и крови, под кроватью какие-то обрывки бумаги, наполовину обугленные. От резкого запаха спирта у него едва не слезились глаза. На белой стене тут и там были небольшие вмятины с кровавыми пятнами, оставленные, вероятно, кулаком. Германн закашлялся, и Андерсен быстро шмыгнул обратно в ванную. Он снова достал телефон, одной рукой печатая сообщение, а второй выискивая на полке за зеркалом аптечку. «Все немного хуже, чем мы думали, но он жив. Высокая температура. Пьян. Комната в хлам, с чего начать?» «Необходимо сбить температуру, дальше по обстоятельствам.» «Парацетамол поможет?» «Только если хочешь его убить. Никаких анальгетиков и жаропонижающих, пока не протрезвеет, сделай холодный компресс.» «Ок.» Андерсен, не найдя даже градусника, достал пластыри и пару спиртовых салфеток, обречённо закрыл шкафчик и стянул с вешалки небольшое полотенце. В комнате Германн все так же сидел на диване и смотрел в стену, хрипло дыша и периодически громко, надсадно кашляя. Он посмотрел куда-то сквозь студента и громко шмыгнул носом, когда Андерсен зашёл на кухню, такую же разгромленную. В холодильнике оказалось только несколько бутылок виски, одна из которых разлилась по полке. Темный напиток частично присох к полкам холодильника, частично примерз к его стенкам. Из еды обнаружилась только жалкая баночка варенья, из которой торчал нож. На кухне градусник так же не обнаружился, то ли его в целом не было, то ли он мог лежать в одной из сумок, куда Андерсен ни за что бы не полез. Консультант не хотел думать о том, что Александр мог запросто разбить градусник. Харри растерялся на несколько секунд, раздумывая, что же ему делать, но Евгения была права, первым делом необходимо было сбить температуру Германна. Он достал с полки глубокую миску и набрал в нее холодную воду. — Инспектор, постарайтесь успокоиться и лечь, у вас температура... — начал он с порога. Раздался тихий щелчок. Прямо на Андерсена смотрело чёрное дуло пистолета. Германн сжимал в руке «Смит-Вессон», а рука тряслась, ходила ходуном. По щекам инспектора текли слезы. — Проваливай отсюда, пока я тебя не убил, блять, — пробормотал он, — ну! Катись! Андерсен вздохнул. Судя по звуку, Александр не снял пистолет с предохранителя. Студент отставил миску на кухонный стол и, примирительно подняв руки, шагнул в комнату, навстречу трем глазам, двум бездонным черным и одному белому. — Все в порядке, инспектор, я всего лишь пришел помочь. Германн все целился в него, пытаясь держать руку на весу, когда Андерсен подошёл и приложил ладонь к его лбу, скрытому наполовину волосами. Кожа была не горячей даже, а раскаленной и немного липкой от выступившей испарины. Александр, глядя ему в глаза, вдруг всхлипнул и уронил руку, в которой сжимал пистолет. — У вас сильный жар, инспектор. Давайте мы это уберем. Не столкнувшись с сопротивлением, он забрал из безвольных пальцев оружие и отложил его на соседнюю кровать. — Вот так. А теперь давайте снимем протез. Вы справитесь? Германн не отреагировал, и Андерсен осторожно, внимательно следя за реакцией, снял с его руки кусочек пластика на леске. Искалеченная ладонь была заметно отекшей, особенно там, где должен был быть средний палец. — Сейчас будет немного щипать. Харри протер разбитые костяшки на обеих руках инспектора спиртовыми салфетками и в некоторых местах заклеил пластырями, отводя взгляд, стараясь не смотреть на кровь. Германн никак не отреагировал, лишь смотрел мимо него. — А теперь вам лучше лечь, — негромко произнес студент. — Отвали. — Лягте, пожалуйста. Он положил руки на плечи Александра и мягко подтолкнул его, заставляя улечься на диван. Германн практически не сопротивлялся, вероятно, у него не было на это сил. Плечи его заметно тряслись — инспектора сильно лихорадило. Андерсен укрыл Александра лежащим в ногах мятым одеялом. — Вот так. Я сделаю холодный компресс, попытайтесь заснуть. — Какого хера тебе от меня надо? — Чтобы вы выспались. Андерсен принес миску, смочил в ней полотенце, отжал и положил на лоб Германна. Александр весь напрягся, а потом вдруг закрыл глаза и расслабился, обмяк, откинув голову. Он потянулся к компрессу дрожащей рукой. — Инспектор, не нужно... Александр положил ладонь на полотенце и стянул его немного ниже, прикрывая воспаленные глаза. Он снова закашлялся и укутался в одеяло. — Штефан... Помоги, — прохрипел он. — Если что-то понадобится, я здесь, инспектор. — Я п-потерял ее, понимаешь? Я... — голос треснул, сломался, и Германн, кажется, снова заплакал, кривя рот, продленный шрамом. Андерсен сел рядом на стул и осторожно дотронулся до компресса на лбу Александра. Евгения сказала, что нужно будет его сменить через двадцать минут. Германн дрожал, спрятавшись под одеяло практически с головой, и всхлипывал. «Сделал компресс. Чем ещё помочь?» «Ничем, пока не протрезвеет. Следи, чтобы пил побольше воды, и придумай, чем кормить.» «Хорошо.» «Ты молодец, Харри. Не забывай менять компресс.» Германн лежал, комкая в руках одеяло, и хрипло бредил, но встать не пытался. Андерсен поднялся и направился на кухню. Он открыл окно у обеденного стола, взял полупустое ведро под мусор и собрал в него с пола все крупные осколки, стараясь не порезаться. Несколько раз проверил на предмет отлетевших стеклянных брызг, убедился, что их нет, подобрал пустые и полупустые бутылки и так же выбросил их. На полу обнаружился обгоревший ворох фотографий, на большинстве из которых угадывалось лицо Александра. Харри поколебался и всё-таки решил собрать их в лежащую на полу пустую папку. Когда студент закончил, он вымыл руки и заново намочил полотенце в холодной воде, чтобы снова положить его на лоб Германна. Александр затих, только негромко похрапывал — наконец уснул. Харри снял наконец плащ, закатал рукава рубашки и принялся за уборку. Первым делом он вымыл пол от кровавых отпечатков и собрал оставшиеся осколки. От вида крови ему всё-таки поплохело, сильно закружилась голова, и он сел на кровать, дожидаясь, когда руки прекратят дрожать, а сердце перестанет бешено стучать где-то в горле. — Крови больше нет, нет, ничего нет, не бойся, слабак, слабак, слабак, — несколько раз повторил он, как мантру, одними губами, раскачиваясь в такт словам. Крови, к счастью, действительно больше не было на полу, но Харри далеко не сразу смог продолжить. Он снова сменил компресс и вернулся на кухню. Там студент помыл посуду, которая ещё не была разбита, замочил кастрюлю, в которой, кажется, что-то сгорело до состояния углей, открыл холодильник и тщательно оттер следы разлитого виски. Оставшиеся бутылки он так же выбросил, перед этим вылив их содержимое в раковину. Беглый осмотр шкафчиков ничего не дал, кроме заплесневелого куска хлеба и начатых пачек кофе и чая. Закончив на кухне, Харри собрал разбросанные по комнате вещи, в большинстве своем темные, залитые виски, и отправил их в корзину для грязного белья. Перепачканные и мятые белые рубашки он положил в стиральную машину, замочив предварительно в отбеливателе. Вещи Лизы, коих было немного, Харри сложил отдельной стопкой и положил на верхнюю полку, рассудив, что Германна, когда он проснется, расстроит их вид. Папка с обгоревшими фотографиями отправилась туда же. Андерсен пристроил на полку так же и сумку погибшей, подметив, что в ней лежит исписанная мелким почерком тетрадь, которая могла оказаться дневником. Читать его без разрешения Германна он, конечно, пока не собирался, но, возможно, что в нем могли обнаружиться сведения, важные для дела. В конце-концов, на теле девушки обнаружили карту, как и у предыдущих жертв. Закончив с вещами, Андерсен выпрямился и окинул взглядом комнату. По крайней мере, теперь она хоть напоминала комнату. Такая же капитальная уборка ожидала и ванную, где дела были немного получше, за вычетом оторванной душевой лейки. Харри едва не окатило водой, пришлось выбраться из ванны и искать в интернете руководство, как лейку починить. Андерсен стянул ботинки и совершил повторную атаку на несчастный душ, на этот раз успешную. По крайней мере, лейка больше не разваливалась в его руках. Наконец уборка была окончена, и студент устало потёр лоб. Евгения снова написала — Александра было необходимо перевернуть набок, чтобы он не захлебнулся, если начнет тошнить. Это, пожалуй, было непростой задачей. — Инспектор?.. — тихо позвал Харри, убирая компресс с его лба. Германн не пошевелился. Андерсен убрал компресс, дотронулся до шеи инспектора и удостоверился, что температура немного спала. Студент положил руку на его плечо и слегка встряхнул — никакой реакции. — Извините меня, пожалуйста. Харри поудобнее перехватил его за плечо и бок и перевернул, уложив на живот и повернув голову набок. Германн никак не отреагировал, только пробормотал во сне что-то неразборчивое. Холе написал ему короткую записку: «Вышел за лекарствами и едой, скоро вернусь. Х. А.», оделся и вышел, закрыв за собой квартиру на ключ. Через полтора часа Харри вернулся с покупками и снял наушники. Германн все так же спал, не шевелясь, и все так же не отреагировал, когда студент потрогал его лоб. Температура была повышена, но сильный жар отступил. Андерсен удовлетворенно кивнул и прошел на кухню, где сразу же разобрал покупки и приступил к приготовлению обеда. По совету Евгении он купил замороженную бруснику и начал варить из нее подобие безалкогольного глинтвейна — она сказала, что этот напиток с загадочным названием «морс» прекрасно сбивает температуру. Пока брусника варилась в небольшом ковшике, Харри домыл обугленную кастрюлю, которая, как ни странно, была практически цела. В кастрюле он вознамерился сварить овощной бульон. Занимаясь готовкой, он параллельно читал инструкцию к одному из купленных лекарств — там действительно значилось, что при алкогольном опьянении принимать его ни в коем случае нельзя. Когда он закончил с приготовлением еды, за окном уже стемнело. Харри вернулся в комнату и проверил лежавший на кровати пистолет. Как он и думал, патронов в нем не было. Андерсен убрал оружие в тумбочку и сел рядом с Германном. — Как вы, инспектор? На этот раз Александр отреагировал на его голос. Он зашевелился, пытаясь приподняться на руках, вновь мучительно закашлялся и тихим, похожим на сухой пергамент голосом просипел: — Воды. — Секунду, инспектор. Андерсен вскочил, чтобы меньше, чем через минуту примчаться со стаканом. Он помог Германну сесть и протянул ему стакан, осторожно поддерживая его тяжёлую голову. Александр жадно, в несколько больших глотков осушил стакан и снова отключился, так что Харри уложил его обратно на диван и укрыл одеялом. Стиральная машина заиграла короткую мелодию, и студент вытащил из нее рубашки. Он повесил их на сушилку и положил в машину темные вещи. Наконец практически все дела были закончены, и Харри тяжело опустился на стул на кухне. Он раскатал подвернутые рукава и налил себе свежий чай. Подумав, студент позвонил Евгении. — Привет, Харри. Как там дела, докладывай! — шутливо, но обеспокоенно скомандовала она. Андерсен вздохнул, отпил из кружки, собираясь с мыслями, и произнес наконец: — Плохо. — Насколько? — Ну, он сейчас спит. Температура есть, но не очень большая. Один раз просил воды, с тех пор не просыпался. — Хм. Хорошо. — Я убрался и купил лекарства. Приготовил поесть, но он вряд ли сейчас в состоянии есть, — коротко ответил он. — А вот это плохо, — протянула Преображенская. — Запомни, Харри, ему нужно как можно больше пить и есть, если организм отторгать не будет. Ты сварил морс? — Угу. — Умничка. Как ты сам-то? Вы не подрались? Андерсен неловко засмеялся. — Он хотел меня застрелить. — Подожди, что? — потрясённо переспросила девушка. — Вряд ли всерьез, пистолет был с предохранителем и без патронов. Я даже испугаться не успел, представляешь? Евгения на несколько секунд замолчала, и Харри снова хлебнул из чашки. — Харри, хороший мой, — мягко начала она, — милый, пожалуйста, будь осторожен. Ты сегодня прекрасно поработал, но пожалуйста, осторожнее. — Евгения, я... Я боюсь, что не справлюсь, — голос Андерсена предательски задрожал, — Я все усилия приложу, чтобы помочь, но... Столько боли... Я не уверен, я... — Тихо, тихо. Ты справишься. Главное не повторяй ошибок его напарницы. Ни в коем случае не отдавай всего себя, чтобы помочь. Сделай, что можешь, не можешь — оставь его в покое. Андерсен выдохнул и пригладил волосы на затылке. — Ты права. Я постараюсь. — Езжай домой и отдохни, Харри. Ты молодец, расслабься немного. — Хорошо, Евгения. Спасибо, ты тоже мне очень помогла, — он улыбнулся. — Мне все ещё немного страшно, ведь я не психотерапевт... Но, надеюсь, скоро в строю снова будет хороший следователь! — И его мудрый напарник, — засмеялась Евгения и положила трубку. Харри допил чай, протянул руки на стол и положил на них голову. Он устало закрыл глаза, стараясь не думать о тех ужасах, что могли случиться с Александром на его веку. Евгения права. Он сделал все что мог и должен отдохнуть. Только ещё минут пять передохнуть, а потом поехать домой. Ещё минут пять.

***

— Папа! Смотри, море! — восторженно воскликнул маленький Саша. — Можно мне пойти поплавать, пожа-алуйста? Манфред с негромким смехом припарковался у края дороги, прямо на песчаном берегу. — Рита, посмотри, у нас есть с собой все для купания? — спросил он у мамы, сидящей на переднем сиденье. Пока родители искали в дорожной сумке полотенца, мальчишка носился по тёплому песку. Вечернее солнце, оранжевое, как апельсин, делало море таким же оранжевым. Саша бродил вдоль кромки воды и собирал мелкие ракушки — ни одной похожей! Море всё норовило украсть у него самые красивые и ровные ракушки, просто слизнуть с берега и унести далеко-далеко. — Отдай! — с грозной улыбкой прикрикнул Саша, выхватывая из воды отшлифованный кусочек стекла. Стекло было похоже на витраж — он посмотрел сквозь него на солнце, и солнце как по волшебству стало зелёным, как будто малыш был волшебником страны Оз. Он громко рассмеялся, показывая солнцу свою находку, и положил ее в карман. Вдоль берега тянулась пышная борода выброшенных на берег водорослей, липких, темно-зеленых. Водоросли напомнили ему что-то, не связанное с бородами или морским дном, и Саша вдруг сорвался с места и с испуганным криком побежал обратно к машине. — Что случилось, Сашенька? — спросила Маргарита, когда он вцепился маленькими руками в подол ее платья. — Т-там водоросли, — жалобно, чуть не плача, пробормотал он. Саша тут же разозлился на себя — глупый, испугался какой-то жухлой травы! В свои шесть лет мальчишка был очень храбрым и старался бороться со своими страхами, встречать их не слезами и криком, а грозным боевым кличем и готовностью к бою. А тут какие-то водоросли! Мама погладила его по голове. — Не бойся, папа все равно пойдет с тобой. Манфред кивнул и осторожно взял его за руку. Сашина маленькая ладошка целиком помещалась в его широкую тёплую ладонь, и это тут же успокоило мальчика. — Пойдем, не переживай. Достать твои нарукавники? Саша возмутился. Нарукавники! Он прекрасно плавает и без них! — Зачем? — фыркнул он и потянул Манфреда за руку к воде. Море доброе. Оно греет, обнимает, как мамины руки. Оно прозрачное, но таинственное, красивое, но немного пугающее. Саша ныряет на глубину, к самому дну, покрытому галькой, и перед ним в разные стороны расплываются мелкие серебристые рыбки. В книжках, которые ему на ночь читает мама, пишут о тайнах, которые хранит морское дно, и мальчишку звали эти тайны, тихо шептали откуда-то из-под гальки и золотистого песка, пока он не вынырнул, со смехом окатив Манфреда брызгами. Манфред плыл рядом, покачивался на волнах, чтобы в случае опасности сразу же спасти сына. Мама, почему у папы остановился взгляд? Саше было не угнаться за ним, папа плавал слишком быстро, зато не умел нырять. Или просто не хотел. Мальчишка выловил со дна ещё один кусочек стекла, темный, как смеющиеся глаза Манфреда, но другого цвета, если смотреть на просвет. Солнце придало ему цвет янтаря. — Пап, а это правда, что есть летучие рыбы? — Ну конечно. Только не здесь, здесь слишком холодно. — Ну вот, — насупился Саша, — а я хотел поймать летучую рыбу. Датчанин рисовал рыб с крыльями. — Поймаешь ещё, малыш. Ты не замерз? — Нет! — тут же выкрикнул мальчишка и снова нырнул, пока папа не решил, что он простудится, и не потащил его на берег. И здесь тоже были водоросли. Они колыхались, совсем как высокая трава во время ветра, но плавнее, и в темно-зеленых прядях прятались крохотные рыбки, которых Саша пытался ловить руками. От такой ловли не было никакого толку, в руках неизменно оставались только противные водоросли. Мама, у Датчанина в волосах водоросли. — А не пора ли нам выходить? — поинтересовался Манфред, — я вот уже продрог. — Нет, — стуча зубами, ответил Саша, — н-ни капельки не холодно. Папа подхватил его на руки и, смеясь, понес замёрзшего мальчишку к берегу. Саша протестующе пискнул, но вырываться не стал, обнял Манфреда в ответ, щурясь и глядя через его плечо на солнце. Солнце, уже не рыжее, а грозно-красное, тонуло в море, окрашивая воду, облака, его маленькие руки на плечах отца и волосы на затылке Манфреда в этот совсем не радостный цвет. Море волновалось, исходя на белые барашки, словно ему тоже не нравилось поведение солнца. Мама, почему у тебя красные руки? Папа, почему ты весь в красном? Манфред вытащил его на берег и поставил на песок, а мама тут же завернула его в пушистое полотенце и обняла. Саше стало спокойно, даже стало клонить в сон, пока Маргарита бережно вытирала его непослушные волосы. Манфред тем временем что-то искал на берегу. — Мам, а почему ты не ходила с нами? — Не хотела намочить волосы, — улыбнулась Рита, — и уже наплавалась, пока мы были на каникулах. Саша задумался. Он плохо себе представлял, как можно наплаваться. Разве можно устать от моря? Взрослые такие странные... Мама, ты устала? Манфред обнял Сашу, стараясь его согреть, и мальчишка потряс головой — в ухе противно булькала вода. В папиных объятиях ему стало очень спокойно и тепло, как будто они уже дома. Саша закрыл глаза. — Эй, эй, Саш, ты что, собрался прямо на пляже заснуть? — усмехнулся Манфред. — Нет... Просто мне... Все ещё холодно, вот! — выпалил мальчишка и крепко обнял папу в ответ. — Ну хорошо. Значит погрейся пока. Папа, почему ты меня оставил? А после Саша сидел в машине и обнимал уже не Манфреда, а большого плюшевого кота, которого ему подарили на новый год. За окном мелькало фиолетовое небо, перечеркнутое золотыми фонарями. — Мам, расскажи, сказку, — сонно попросил Саша. — Какую, милый? — Про снежную королеву, — мальчишка широко зевнул. — Хорошо, — мама тряхнула копной темных волос, — жили на свете мальчик Кай и девочка Герда, которые были очень дружны... Саша закрыл глаза и слушал. Он видел яркие картинки: королева, грозная и величественная, маленький сердитый Кай, добрая Герда... Мальчишка уронил голову на игрушку, которую обнимал, а мамин низкий голос все звучал и звучал. Папа, почему ты плачешь? Мама, мамочка, где ты? Где папа? Почему вы меня бросили? Это сон? Почему вы меня оставили? Вы не любите меня? Папа, почему?.. Это сон это сон это сон это сон это сон Проснись проснись проснись Вернитесь. Мне страшно.

***

Германн не помнил, что было, не знал, что будет, и только страх и горечь завязались в узел в груди. И было тоскливо и пусто, и хотелось выть диким зверем, хрипеть, надрывая расцарапанное горло: «Вернись, вернись, чёрт тебя дери, возвращайся, пожалуйста». Только один вопрос терзал это больное, искалеченное тело с пьяным пилотом у руля. «Почему я не умер?» почему почему почему почему почему? почему?! почему И прыгали строчки, и снова и снова заветное имя чужим почерком было вписано в чужую тетрадь, которую нельзя трогать грязными, окровавленными руками. «Почему она, а не я?» почему Германн не помнил, сколько выпил в первый день, разучился читать и считать на второй, опрокинул в себя всё, что осталось, в третий, а дальше и дни слились воедино. И холод, и жар, и объятия смерти — всё это ему довелось испытать, пока стеклянная тара билась на осколки комет. Железная цепь приковала его к месту, железная цепь соединяла сушу и его труп на самом дне моря. Он хотел быть матросом или даже капитаном корабля, но в итоге он не моряк — только пьяница и убийца. Германн часто забывает, и сейчас ему тоже следовало бы забыть. Лиза не похожа... не была похожа на Штефана, но почему-то мечи и иглы снова пронзили тело, и было больно, и из носа текла кровь, и, кажется, всё было в крови. Она умерла. Она умерла! И всё, что-то оборвалось, нить, струна, которая так долго беспокойно колебалась, не находя мелодичного ответа. И он виноват! Он всегда виноват! Каждый раз смерть, каждый раз печальный конец мрачной сказки. Девочка Алиса заснула и не проснулась. Голову с плеч, голову с плеч! Германн плохо спал. Ему снились призраки прошлого, пробирающиеся в реальный мир. Они не давали ему подняться со дна и держали его за слабеющие руки. Что же, это к лучшему. Утонуть. Забыться. Пусть вода колышет волосы, и море снова будет спокойным. Германну снился шторм. Больше нет никакой мечты, нет ничего, что могло бы ему помочь. Он всех убил своими руками, утопил в солёной воде, как котят. И самому надо так же. Якорем на дно. Утонуть. Забыться. Германн тонул в мыслях. Германн тонул в бутылке виски или в банке пива, и ему уже не хотелось спасаться. Он сорвался. Мышление стало фрагментарным, тошнило. Реальность превратилась в один большой кошмар. Чей-то голос слышался вдалеке, но нельзя было внятно ответить, забыв все слова. Высокий голос — не писк, не гвоздь по стеклу, не звон осколков, а жалобная песня. Кто-то долго пел рядом, словно ангел, пришедший возвестить о смерти. Пожалуйста, забирай. Уже не жаль. Всё равно. Один раз, другой, третий, однажды должно повезти. Ни ржавое железо, ни пуля из собственного пистолета не могли его убить, может, алкоголь наконец-то сделает это? Когда-то надо засыпать. Если он заснет на целую вечность, никто и не заметит, что одно из страшнейших чудовищ исчезло с лица земли. А песня всё лилась, ей не было конца, и Германн начал плакать от собственной беспомощности и красоты этого потустороннего звука. Наверное, Штефан вернулся, чтобы забрать его с собой. Он и есть ангел смерти, добрый ангел в пеньковом галстуке. — Штефан... Помоги. И вот это уже не голос ангела, но щебет маленькой птички, дрожащая трель на высоких частотах, от которой грустно и тепло. Александр провалился куда-то под тяжёлое одеяло, и солёные слёзы капали одна за другой на ткань. Почему-то он чувствовал, что очень сильно виноват, но у него не было контроля над собственным телом, он не помнил ничего за последние несколько дней, даже за последние несколько часов. Ему нечем было отплатить. Вытащи из воды — нет, оставь на дне. Отогрей — нет, похорони в холодном склепе жестокого моря. Германн бредил. Он звал тех, кого больше нет, он молил о пощаде самого себя и плакал по погибшим товарищам. Он не видел грани между сном и реальностью, между смертью и жизнью. Наверное, именно поэтому он и не заметил, как проснулся. Ласковое утро тянулось к нему сквозь оконное стекло, и смутное ощущение спокойствия напомнило ему о детстве. Фленсбург. Город неподалёку от границы с Данией, где есть свой маленький фьорд, свой собственный кусочек моря. Мама и папа ходили купаться вместе с ним. Что-то подобное, кажется, снилось ему сегодня... Море точно должно его забрать, но сегодня оно по-жестокому доброе с ним, оно играет на его нервах и ластится к ногам, как огромный кот начальника убойного. Утро настойчиво напоминало о себе. Но Германн совсем недавно был пьян, и утро для него — не более чем формальность, эпизод жизни, который нужно преодолеть как можно скорее. В лучшем случае он встанет к обеду. А голова так и будет болеть — то ли от похмелья, то ли от разрушительных мыслей. Где-то в другой комнате послышался шум, и Александр, вдруг ставший болезненно чувствительным ко всякого рода звукам и ощущениям, тут же вскочил с дивана. В единственном глазу потемнело, расплылась и без того нечеткая картинка. Сначала его тут же схватил за плечи цепкий страх. Вдруг кто-то влез в квартиру? Или это наведался какой-нибудь умник из отдела? Или ещё чего похуже? Что им нужно? Но страх быстро сменился робкой радостью, когда еще не совсем трезвая голова Германна вдруг вытащила на поверхность воспоминание о близком человеке. Лиза! Это она! Совершенно точно, она обычно встаёт раньше. Лиза будет ругаться, ведь Александр снова пьян... Но он попросит прощения, он обязательно загладит свою вину... Больше не отпустит её далеко... И они вместе решат все возникшие проблемы, в том числе и проблему её болезненной привязанности. Германну очень хотелось обнять девушку, расплести её волосы и уткнуться в них, вдыхая странный запах дешёвого женского шампуня. Чувствовать, как легонько подрагивают её плечи. Шептать тихонько то сокровенное, чем делятся с друзьями, — они отнюдь не любовники, им эта роль идёт намного меньше, чем роль друзей. Лиза была ему подругой... Могла бы быть, если бы он не был так слеп. Но если она снова дома, то ещё не поздно всё исправить! Германн, пошатываясь и опираясь на стены, заковылял на кухню. Ступни жгло острой болью, словно Александр вдруг превратился в Русалочку, идущую по ножам. Но это ему не мешало, он знал, что этот путь — путь к счастью, что всё пройдёт, как только вернутся люди, дорогие сердцу. — Лиз... — хриплым клёкотом вырвалось из горла. — Лиза... Это ты? Какой-то знакомый запах, теплый и дающий смутное ощущение безопасности, светлое помещение, спьяну напоминающее предместье рая, золотой свет, льющийся через окно. И белая нескладная фигурка, съёжившаяся на стуле. Германну стало не по себе. Так быть не должно. Что... Кто это? Почему?.. Лиза? Где ты?! — Эй, ты! — тихо рыкнул Александр и тут же закашлялся. Он не мог узнать человека, не различая его лица, но, как назло, всё плыло в белом тумане, освещённом золотистым сиянием, и низвергнутый ангел со сломанными крыльями не отвечал. Где... Как... Что произошло? — От-твечай! Яркой вспышкой разящей молнии мелькнуло воспоминание: тот же потупленный взгляд стекляшек, та же белая рубашка, то же молчание. И руки были алыми, и красная кровь запылала на светлой ткани. Харри?.. Красная кровь растеклась по рубашке — и вдруг вылезла за её пределы, разливаясь в огромное море. Море боли, океан, посвящённый прощальной песне перед окончательным исчезновением человека. Кто-то умер. Лиза же умерла. Её больше не будет здесь, на кухне. Она не будет смеяться, пить чай, раскладывать бумажки, писать заметки в свой дневник. Её больше нет, и Германн есть первопричина её смерти. Лизу заменил сломанный ангел. — Э-эй... Андерсен... Какого черта ты здесь... Германн даже не смог закончить фразу, почувствовав, как его замутило. Он оперся на стену, смотря на прежде ненавистного консультанта потускневшим взглядом. — Она... Она больше не п-появится здесь, да?.. — почти шепотом произнёс он, с трудом выдавливая из себя звуки и борясь с подступающей тошнотой. Почему он пришел? Он не заменит её своим присутствием. Глупый мальчишка, которому Германн уже успел причинить столько боли, никогда не станет ему другом. Ягненок и волк. Андерсен вздрогнул и обернулся к нему. В его светлых глазах прозрачными кристаллами мерцала неясная грусть. — Доброе утро, герр Германн. Его высокий голос был так похож на ту песню, которая снилась Александру сегодня. Он был так похож на зарождающееся божество, и Германну претила эта мысль. Этот человек не мог быть обелённым — но он был белым, он сиял, и его холод казался напускным. «Просто оставь меня в покое. Прекрати меня преследовать, Андерсен. Хватит. Почему ты здесь? Ты хочешь сделать мне больно? Почему... Зачем...» — Как вы себя чувствуете? Этот ледяной тон был одновременно теплым, это равнодушие казалось заботой. Или забота казалась равнодушием? Как его прочитать, как понять этого студентишку? — Я... Не знаю. Уход-ди... — Мне кажется, вам лучше сесть... Андерсен подскочил со стула и бросился к Германну, поддерживая его под локоть. Не учитывая весьма малое сопротивление, он усадил Александра на стул и осторожно потрогал его лоб. Убрав ладонь, Харри только тяжело вздохнул. Германну в этом вздохе почудились довольно характерные для Андерсена презрение и высокомерие, но он уже не был уверен в том, что это стопроцентная правда. — Голова не болит? Германн очень хотел соврать, но еще не до конца протрезвевший мозг заставиля его отвечать честно: — Очень болит... Плохо. Полная срань. Андерсен засуетился и тут же закопошился на столе, пытаясь среди разбросанных лекарств нужные таблетки. — Эй... Прекра... Ти... Дурак. Мне не нужна помощь... Тем более от тебя. Как ты оказался у меня дома?!.. — Между прочим, инспектор, вам не стоит надеяться на то, что я здесь исключительно ради вашего здоровья, — буркнул Харри, и в его голосе прорезались давно знакомые язвительные нотки, без которых он звучал как равнодушная, но безобидная кукла. Германну это неожиданно согрело сердце. Мальчишка все пытается прикидываться злобным гением... Даже сейчас. Дурак. Дурак. Уходи... Александр попытался изобразить усмешку: — Скалишь зубы, да? Мало тебе было приключений со мной? Проваливай к черту, пока сильнее не досталось... Уходи, пока не получил столько же, сколько и все остальные. — Нам нужен хороший следователь, — безэмоционально ответил Андерсен. — Нашел. Выпейте это, пожалуйста... Харри налил стакан воды и протянул его Германну вместе с маленькой таблеткой непонятного цвета. Германн долго смотрел на это всё мутным взглядом, сомневаясь, стоит ли ему принимать лекарство, но после того, как в глазах-стекляшках заблестела скрытая угроза, он закинул в себя таблетку и залпом осушил стакан. — Я очень херовый следователь, понимаешь ли, — хрипло ответил инспектор, опускаясь на стул. — Очень и очень. Думаю... Ты всё видел. Чёрт, голова... — Светлая у вас голова. И она пройдёт. Вы могли бы оказать намного больше помощи следствию, если бы вели здоровый образ жизни, — холодно отрезал Харри. Его ровный, бездушный тон плохо сочетался с дрожащими руками, складывающими в одну стопку лекарства. — Я приготовил вам поесть. И испёк печенье. Кажется, вам оно понравилось... Андерсен привстал со стула. Германн остановил его: — Постой-постой, когда ты успел... Кх? — Пока вы спали. — Так какого чёрта ты всё-таки делаешь в моей квартире? — Мне нужно было обеспечить улучшение вашего состояния и проконтролировать, чтобы не случилось никакого отката. — Тебе что?.. У Александра всё никак не укладывался в голове один факт: Андерсен, по всей видимости, пришёл ему помочь. Пришёл помочь ни на что не годному алкоголику, чьи дни были сочтены ещё год назад... — Поешьте, пожалуйста, герр Германн, — снова намекнул Харри. — Но я же сделал тебе столько плохого! — не выдержал Александр, сорвавшись на сиплый крик подыхающей птицы. — Я же ненавидел тебя! Пытался довести! Оскорблял, делал больно, неужели ты не помнишь? Я тебя ненавижу, сукин ты сын! Уходи!.. Уходи уходи уходи уходи уходи уходи. Сейчам всё повторится. Уходи. — Но вы не очень хорошо себя чувствуете, — упрямо покачал головой Андерсен, поставив перед Германном тарелку с едой. — Я не могу вас бросить до того, как вы снова включитесь в расследование. Вам нужна помощь. Помощь?.. «Тебе нужна помощь», — говорили они все. Все те, кто был так дорог ему, все те, кого он отверг или уничтожил своими собственными руками. «Тебе нужна помощь», — говорил отец, положив руку Александру на плечо. Он предлагал ему вместе преодолеть инстинктивный страх перед преступниками. Отца давно уже не было в живых, а страх так и не исчез, на подсознательном уровне превращаясь в ненависть. «Тебе нужна помощь», — говорил Штефан, мягко целуя Германна в лоб и с вечной грустью в глазах глядя на сплетение шрамов на груди Александра. Вольф хотел быть рядом с ним, когда Германну было больно. Жаль, что сам Германн не смог оказаться ближе, когда это было так нужно... «Тебе нужна помощь», — говорил и Клаус, пока не отчаялся и не бросил попытки помочь безнадёжно больному. «Тебе нужна помощь...» Лиза, отбирающая у Александра полупустую бутылку. — Есть что-нибудь... Выпить? — через силу произнёс Германн, отводя взгляд от Андерсена. У него мелко-мелко затряслись руки, он съёжился, как голодная птица на ветру. Нет сил. Больше нет никаких сил. — Инспектор, пожалуйста, вам нужно восстановиться... И тут Германн заплакал. Он ясно почувствовал, когда горьковатые, словно имбирь, слёзы покатились по щекам. По телу разом прошел разряд, Александр содрогнулся и просто вжал в голову в плечи, закрывая её руками. Маленький ребёнок, которому было так часто страшно, снова проснулся, и ни смелости, ни радости у него не прибавилось. — Я не понимаю... Почему... Я... — всхлипывал он. — Я... Не заслуживаю этого... Харри... Почему?.. Андерсен стушевался. Было очень заметно, что студенту неловко, но он боялся сказать что-то лишнее, чтобы не навредить. Он осторожно придвинулся поближе и без особого чувства похлопал Александра по плечу. В целом, нельзя было сказать, что Андерсена эти слёзы тронули до глубины души, но что-то тревожно зашевелилось внутри как отклик на подобную боль, и Харри предпочёл не бросать Германна один на один со своими переживаниями. — Инспектор, у Вас ещё на ногах раны... — совершенно не к месту ляпнул Андерсен, надеясь на то, что это считается заботой. — Вам нужно их обработать. Справитесь? — Я... Ты... — задыхался Александр, захлёбываясь собственными слезами. — Что?.. — Я... Ненавижу себя... Я не понимаю... Почему ты решил помочь... Какая в этом выгода?! — Выгоды нет, инспектор, — ровным тоном произнёс Андерсен. Однако Германн не услышал ни одной ноты презрения в этой странной, но в основном довольно статичной интонации. — Я просто считаю, что вы могли бы сделать ещё многое по делу Джона Доу. — Да я ничего... Ничего... Не сде-ла-ю... Никогда... — совсем разрыдался Германн, тут же закашлявшись. Ноги действительно разболелись, и Александр сильно жалел, что додумался разбрасывать бутылки по полу. Как же страшно и противно. Он ненавидел себя всем сердцем и презирал всей душой. Мерзкий выродок полицейской системы, слабое звено в команде, которое не сможет прийти на смену выбитому сильному. — Ай-й... Германн вдруг почувствовал, как узкая ладонь легла ему на плечо. Через мгновение он оказался с Андерсеном лицом к лицу. Добрый ангел. — Ась?.. Тепло и мягко. У белых рубашек студента была несколько шершавая, но чертовски уютная текстура. Они казались Германну такими... Родными? И сейчас он снова отчётливо ощутил их, прижимаясь к Харри щекой. — Тише, тише, Германн, всё хорошо, — беззвучно произнёс Андерсен, обняв его. На фоне высокого, хоть и тощего консультанта Александр, измученный несколькими днями бесконечной ненависти к себе и ко всему происходящему, казался ещё более ничтожным. «Германн». Тонкие пальцы Харри медленно пересчитывали позвонки на спине Александра. Робкое воспоминание, одно из немногих, которое не казалось плохим, пробилось сквозь пелену боли. Лиза. Она тоже обнимала его, и было так же тепло и так же спокойно. Германн никогда бы не подумал, что не захочет отпускать Андерсена. К счастью (или к сожалению?), тот отстранился сам, тут же краснея, словно девушка на свидании. Видать, паренёк не был особо приспособлен к тактильным контактам... Но от одного только мига, позволившего Александру почувствовать себя в безопасности, инспектор лишь расплакался с новой силой, жалко съёживаясь на своём стуле. — Вам легче? — участливо переспросил Андерсен. — Д-да.. Кх-х... — зашёлся кашлем Германн, размазывая слёзы по щекам, как маленький обиженный ребёнок. Андерсен тем временем снова засуетился, не спуская, однако, с инспектора своего проницательного взгляда. Следующее слово было одновременно очень легко и очень трудно произнести. — Сп-пасибо тебе... П-прости... Нечего тебе делать рядом с таким алкашом, как я... Блять... — Держите, выпейте это хоть, если не хотите есть, — Харри поставил перед Германном стакан с красной жидкостью и положил какие-то таблетки. Сев рядом, он осторожно взял инспектора за руку, поглаживая большим пальцем разбитые костяшки. — Морс, — гордо сообщил студент, явно довольный своим открытием этого чудодейственного напитка. — Морс? — Германн от неожиданных прикосновений вздрогнул, но руку не отдёрнул. — Это чт-то ещё за русская народная кухня?.. Т-тебя Пре... Преоб... Преобрежан... Преображенская научила? Андерсен кивнул. — Я могу с вами поговорить, если вам станет от этого легче... Голова болит меньше? — Д-давай... Да, наверное... — Вам не стоило столько пить. Это безответственно по отношению к коллективу, думаю, вы прекрасно себе это представляете, — покачал головой Харри, не выпуская чужой руки. Александру стало очень стыдно от этих слов, но он боялся отпустить и начать прятаться, словно страус. Больше никого не осталось. Все его ненавидят, и Андерсену тоже стоило бы... Ягнёнок не боится волка. — Но я вижу, что вам нравится работа в полиции, — продолжил Андерсен. — Вы демонстрируете искренний интерес к расследованию, чем может похвастаться далеко не каждый член следственной группы. Вы не боитесь рисковать. В некоторых случаях это даже похвально... Вы любите детективные фильмы? — Я?.. А-а... Эм... От похмелья голова болела ещё сильнее, чем обычно, так что Германн не смог вспомнить ни одного примера детективных фильмов. Но это размышление частично сняло с него неимоверно тяжёлый груз вины и страданий. — Люблю, но... Мало времени смотреть... Рука Харри — словно спасательный круг. Германн его ненавидел. Почему же сейчас так цеплялся за него? — Если хотите, мы с вами посмотрим их вместе... — Андерсен, как заправский белый кролик, бросил взгляд на часы. Выражение его лица едва заметно изменилось: брови сдвинулись, рот немного скривился. — «Ах, я опаздываю, я ужасно опаздываю»?.. — с горечью сказал Германн. Он не хотел отпускать... Последние капельки заботы. Последние капельки тепла. Больше у него не было совсем ничего. Он сломанная кукла, списанный со счетов оловянный солдатик. — Ну и катись к чёрту. Спасибо за помощь, конечно, но я сам... Справлюсь... Такие слова из уст человека, который плакал навзрыд, сжимая чужую ладонь, звучали попросту жалко. Давай уже, наговори ему гадостей, чтобы он поскорее свалил отсюда... Германн чувствовал, как его придавила к полу непомерная тяжесть вины. — П-прости... — Простите! — одновременно с Александром воскликнул Андерсен и вскочил. Германн дёрнулся и выпустил его руку. — Мне пора бежать... Мне очень жаль. Я зайду завтра утром, хорошо? Харри перестал разыгрывать ехидного дурака. Неужели сейчас он перед Германном, мерзким пьяницей, показывает своё настоящее лицо — намного более приятное?.. — Это твой голос я слышал... — беззвучно прошептал Александр, низко опустив голову. — Блять. — Что вы имеете в виду? — недоумённо приподнял бровь Андерсен. — Н-неважно. Иди. Харри встал и подошёл к Германну, посмотрев на него так серьёзно, что последнему стало не по себе. — Вам нужно самостоятельно обработать раны на ногах. Я, к сожалению, не смог этого сделать... И поешьте. Алкоголя в этой квартире вы больше не найдёте, как бы вы ни старались. Германн молча кивнул. Андерсен осторожно приобнял его за плечи. — Если не будете справляться, позвоните, я приду сегодня вечером... — Нет-нет, раньше завтрашнего дня я тебя видеть не хочу... — фыркнул Александр. — Как скажете. До свидания, герр Германн, — меланхолично произнёс Харри. — Не скучайте. Он забрал со стола свой мобильный телефон. — И не забудьте про печенье. Андерсен вышел из кухни. В коридоре спустя несколько мгновений послышалось шуршание пальто, а ещё немного погодя хлопнула входная дверь. В ту же секунду Германн разрыдался снова. Он ведь будет скучать, чёрт возьми! Больше никого не осталось, Лиза не придёт, её нет... И так одиноко. Не хватает кого-то рядом. Больно. Больно. Больно! Возвращайтесь все! Не бросайте! Ну пожалуйста... Пожалуйста... Так. Нет. Андерсен просил собраться. Он просил быть самостоятельным. Неужели Германн будет хуже, чем этот консультант, который смог оправиться после всего, что Александр ему сделал? Нужно встать и идти, нужно бороться, несмотря на то, что не за что и не за кого. Германн пододвинул к себе стоявшую на столе тарелку с уже остывшей едой и буквально за пару минут умял её содержимое. Он бросил затуманенный взгляд в сторону противня, на котором красовалось ровное по форме и вкусное на вид печенье, и решил, что усилия Андерсена не должны пропасть даром. Пара штук оказались даже вкуснее, чем то печенье, которое Харри приносил в управление. Студент постарался на славу... Ради Германна. Он так хотел помочь... Александр не должен его подвести. Превозмогая острую боль в ступнях, Германн доковылял до ванной. Сбросив с себя одежду (она оказалась на удивление чистой — неужели и здесь Андерсен подсобил?), он залез в ванну и включил тёплую воду. Возникло ощущение, что сломанный ангел вернулся и с особой нежностью обнял его, согревая и стараясь спрятать от страшных призраков прошлого. Промытые раны уже не ныли так сильно, и стало, кажется, лучше... И ни о чём нельзя было думать, кроме слишком доброго существа, по чистой случайности приобретшего человеческую форму. Андерсен... Приходи ещё. Ты единственный из живых, кому пока есть дело до бедного алкоголика.

***

«...А теперь о произошедшем третьего июня мероприятии в загородной усадьбе Ари Бернтсена. Напомним, что некто от лица Бернтсена разослал приглашения на закрытую вечеринку всего лишь нескольким людям, в число которых входит и «большая пятерка»: сам президент Стортинга Ари Бернтсен, глава Центрального банка Томас Албу, министр обороны Стейн Бёльген, глава Крипос Берит Ларсен и премьер-министр Хелена Хармансен. Несмотря на предостережения в связи с беспорядками семнадцатого мая, они посетили данное мероприятие. К сожалению, все пятеро воздержались от распространенных комментариев о том, что произошло в том доме. Наиболее четкий комментарий дал Стейн Бёльген, крайне потрясенный увиденным, по его словам, дом был превращен в странное подобие дома ужасов. Никто, кроме «большой пятерки», не откликнулся на приглашение, поэтому очевидцы отсутствуют. Однако они покинули дом меньше, чем через час и не позволили прессе попасть туда. На данный момент мы располагаем минимальной информацией. С вами была Нина Эриксен, NRK...» — Выключи, пожалуйста, — попросил Германн. — Хорошо, — Андерсен поставил запись блока новостей на паузу. Они сидели на кухне, окружив ноутбук консультанта — Германн попросил включить новости за последние несколько дней, чтобы включиться в работу. Однако голова все ещё болела, и бодрые звонкие голоса ведущих новостей раздражали. Андерсен молча поднялся со стула, забрал пустую кружку Германна и налил в нее ещё чаю. — Спасибо... — голос Александра дрогнул, когда студент поставил перед ним чай. Инспектор все ещё готов был сквозь землю провалиться от стыда. В течение вот уже почти недели Андерсен навещал его каждый день, приносил лекарства, готовил поесть и строго спрашивал о самочувствии. Он больше не поднимал разговор о «хорошем следователе», да и вообще был неразговорчив. Сегодня он принес ноутбук, чтобы посмотреть какой-нибудь фильм — у Германна в квартире не было телевизора, а брать ноутбук Лизы с ее паролем он бы ни за что не посмел. — Не за что. Хотите ещё печенья? Андерсен пёк свое лучшее печенье каждый раз, когда у Германна оно заканчивалось, при нем же замешивал тесто, лепил из него аккуратные кругляши и выкладывал их в ряд на противне. Александр запомнил рецепт: много масла, два сырых желтка и один сваренный и много, много корицы. На кухне ещё долго висел этот приятный запах выпечки с корицей, напоминающий о детстве, и Германн старался не плакать от того, как щемило сердце. — Нет, спасибо. Харри подлил себе чаю и сел обратно. — Так. Что бы вы хотели посмотреть? — поинтересовался он. Германн задумался. — Не знаю, — честно ответил он, — а ты что хочешь? — Фильм о полицейских, вы говорили, что они вам нравятся. — Да, нравятся... Но их много, — вздохнул Александр. Андерсен склонил голову набок. Германн заметил, что он всегда так делает, когда что-то пытается вспомнить. Консультант вертел на запястье широкие часы и постукивал по ним ногтем с равным интервалом, словно это могло навести его на нужные мысли. — Вы знаете режиссера Кэтрин Бигелоу? Первая женщина, которая получила Оскар. — Угу. «На гребне волны». — Как вам этот фильм? — Засматривал до дыр, когда был твоим ровесником. Классика, — мечтательно улыбнулся Германн. — Я пытался выглядеть как Джонни Юта, когда мне было восемнадцать, — усмехнулся Андерсен, — но мои друзья считают, что я косил под Спока. Александр недоверчиво на него взглянул. — Спок? Вы не похожи. — Вот-вот, и я о том. Так... А может, трилогия «Смертельное оружие»? — Первый раз слышу, по-моему. Врубай.

***

Германн сидел на кухне и в который раз смотрел на дневник Лизы. Стоило признать, что за эти дни, пока Андерсен ухаживал за ним и не давал беспробудно пить, ему стало немного легче. Всю неделю, даже больше, пока Александр лежал с температурой и надсадно кашлял, Харри приходил каждый день. Они договорились, что эти несколько дней ни в коем случае не будут заниматься делом, да и у Германна не было сил на это. Его умиляло то, как Андерсен старался его отвлечь. Они много говорили о кино и посмотрели множество фильмов о бравых полицейских, от «Полицейской академии» до «Охотников за разумом», на которых Харри закрывал глаза руками во время кровавых сцен. Трилогию «Смертельного оружия» они пересматривали дважды, и как-то незаметно шутки про Джонни Юту переросли в шутки про Мартина Риггса. «Я слишком стар для этого дерьма!» — патетично восклицал Александр, и Андерсен изображал саркастичный смех Риггса, и оба мурлыкали «It's probably me». И теперь, спустя несколько дней, при взгляде на исписанную тетрадь, которую он так боялся открыть, принадлежавшую девушке, которая так сильно его любила, на глаза все ещё наворачивались слезы, но Германн уже не пытался разбить руки в кровь о стены. Он чувствовал, что не один, не наедине со своими призраками. Андерсен, консультант, на которого он в начале их знакомства был так зол, вытащил его из пропасти и не позволял рухнуть обратно. Заставить себя прочитать хоть строчку снова не получалось, так что Германн отодвинул дневник и открыл холодильник. Харри снова приготовил странное блюдо из печёных овощей, на которое Александр смотрел с подозрением. На вкус оно, правда, оказалось отменным, насыщенным, сытным, немного острым. Что-то наподобие рататуя, который он когда-то пробовал. Германн достал сковородку с остатками этой необычной еды и поставил на плиту. Андерсен настаивал на том, чтобы Александр побольше ел и набирался сил. За окном и не собиралось темнеть, только сгустились лиловые сумерки — наступили белые ночи, пусть и не такие белые, как те, которые он видел в Петербурге. Германн выложил содержимое сковородки на тарелку и налил себе кофе. Андерсен просил его пить поменьше кофе, но у Александра, к его стыду, не получалось пока сохранять ясность мысли без горького напитка. Он снова взглянул на дневник и со вздохом оттолкнул его от себя. Пухлая тетрадь проехалась по столу и соскользнула на пол. Где-то вдалеке раздался стук в дверь — Германн так и не починил звонок, который в порыве ярости сломал. Александр быстро допил кофе, замочил кружку, чтобы Андерсен не заметил, и помчался открывать дверь. Он поймал себя на мысли, что отчего-то сразу решил, что за дверью именно консультант, то ли из-за того, что стук был слабым и робким, то ли просто потому что некому больше стучать. Александр открыл дверь. — Здравствуйте! У нас всего полчаса, так что собирайтесь, и поехали! — выпалил с порога Харри. Консультант выглядел очень взволнованным. Впервые на памяти Германна он был не в белой рубашке, а в светло-голубой, в тонкую полоску. Вместо строгих брюк на нем были лёгкие тёмно-синие льняные штаны, а на плечи был наброшен тонкий плащ. Голубые глаза странно блестели, и Германн заметил, что Андерсен мелко дрожит от нетерпения. — Чт?.. Куда? — оторопел Александр. Андерсен проскользнул в квартиру, поднырнув под его руку, и быстро огляделся. Только сейчас инспектор заметил, что на его плече болтается два небольших рюкзака, совершенно неподходящих к его образу. — В Берген! — восторженно воскликнул консультант, вручая ему полупустой рюкзак. — На сутки, поэтому нужно взять еду и теплую одежду, а ещё... — Подожди-подожди! — выпалил Германн, останавливая жестом заметавшегося студента. — Какой Берген? Зачем? Андерсен послушно остановился и лучезарно улыбнулся. — Я... Слышал, что вы любите море. Но, боюсь, Осло-фьорд... Вызовет ассоциации, — он опустил взгляд, — но, может, в Бергене вам понравится. Сейчас лето, и там в кои-то веки не ожидают дождь. Германн замер. На сердце вдруг стало так тепло при упоминании моря, однако следующая же ассоциация заставила задрожать. А может действительно стоит сменить обстановку? Уехать подальше, забыться, постараться хотя бы ненадолго отвлечься от грызущей боли, которая медленно, но верно всё ворочилась под ребрами, никак не успокаиваясь. Андерсен прав, ассоциации, которые не дают ему спать, только и ждут, когда он выйдет на набережную Осло-фьорда, но если обмануть самого себя? — Это... Все ещё звучит странно... — протянул Александр. — Я думаю, вам понравится, — уверенно произнес Андерсен тем голосом, которым он совсем, кажется, давно говорил с Ульриксеном. Германн пожал плечами. — У нас час до отправления поезда, инспектор! Билеты уже куплены, собирайтесь скорее! — нетерпеливо выкрикнул студент. Андерсен сорвался с места и помчался на кухню. Германн услышал, как он открыл холодильник. — Возьмите свитер и обязательно зонт! Я сейчас сделаю сэндвичи в дорогу, и можно ехать! — донёсся с кухни высокий голос консультанта. Германн растерянно посмотрел на рюкзак, который так и держал в руках. — Но я же ещё не согласился! — выпалил он и добавил понизив голос. — И у меня нет с собой свитера... Андерсен явно не расслышал. Он быстро нарезал хлеб и сыр, очень ловко сложил сэндвичи в контейнер, плотно закрыл и положил в свой рюкзак. — Ехать больше десяти часов, — извиняющимся тоном пояснил он, вытаскивая пустой термос, — и мы останемся там переночевать, так что возьмите, что необходимо. Германн ещё какое-то время постоял в замешательстве, а потом все же нашел потрепанные джинсы и чистую футболку. Он долго, чертыхаясь, возился с молнией рюкзака, ругая протез и собственные неловкие руки, пока Андерсен продолжал хозяйничать на кухне. Александр, подумав, положил в рюкзак сменную одежду и зарядник для телефона. За окном стемнело, однако Германн все ещё мог рассмотреть черный бархат моря. В Бергене оно другое, ты так думаешь, Харри? — Вы уже готовы? Замечательно! — студент засунул в свой рюкзак термос. — Ага, — Германн кивнул, — только зонт возьму... Он стащил с верхней полки сумку, порылся в ней и наконец вытащил небольшой складной зонт. Андерсен снова одарил его радостной и нервной улыбкой и взглянул на часы. — И у нас ещё сорок минут в запасе. Идём! Студент поправил плащ, чтобы не помять его широкими лямками, и уверенно открыл дверь.

***

На улице было прохладно, и Александр застегнул под горло куртку. В синих сумерках горели фонари, по дороге неспешно ползли автомобили, выхватывая из темноты автобусную остановку, на которой стояли Германн и Андерсен. Студент усмехнулся. — А я владею техникой призыва автобуса. Он достал сигарету и щёлкнул зажигалкой, на секунду мелькнуло его лицо, освещённое язычком пламени. Харри затянулся и кивнул на дорогу: — Смотрите. Меньше, чем через минуту подошёл автобус, и консультант сделал странный жест рукой, как будто бы в ней была волшебная палочка, а не сигарета, которую он не успел докурить. — Всегда срабатывает! Германн забрался в автобус, расплатился с водителем и сел на ближайшее сиденье. Андерсен уселся рядом, поставив рюкзак на колени. Александр посмотрел на его бледные руки, сцепленные поверх темной плотной ткани, перевел взгляд на свои руки, немного загорелые, покрытые шрамами, на протез, привычно тянущийся леской к запястью. Ему все ещё было очень трудно поверить в реальность происходящего. Как будто это сон, хороший, странный сон, который вот-вот обернется кошмаром. — Харри? — Да? — А если бы я отказался от поездки? — Ну, вы же согласились, — улыбнулся студент. — Резонно. Мы успеваем? Консультант взглянул на наручные часы. — Да, вполне. Минут через пятнадцать они выбрались из автобуса. Германн огляделся вокруг и восхищённо присвистнул. Место, где они оказались, кардинально отличалось от Осло, с которым Александр уже успел познакомиться. Широкая улица была залита ярким золотым светом, и каждый фонарь отражался солнечными зайчиками в причудливых окнах высоких зданий, стоящих в ряд. До небоскребов им было далеко, но они выглядели гораздо выше и современнее архитектуры Фрогнера, Гамле Осло и Грёнланна, где Германн уже бывал. Александр невольно залюбовался на окна, похожие на осколки зеркал или льдины неправильной формы. Ему они напоминали сказку о Снежной королеве — именно такое зеркало, вероятно, разбилось в неумелых руках чертей, положив начало истории. Каким же хрупким оно все выглядит! — Это район Бьорвика, проект «Штрихкод», — услужливо пояснил Андерсен и указал куда-то в сторону Осло-фьорда, — а там опера. Вы здесь ещё не были? Германн покачал головой. — Здесь красиво... Спасибо, что вытащил. Теперь я пойду домой, — неловко пошутил он. Андерсен непонимающе моргнул. — Но ведь поезд через полчаса... — Я шучу, — улыбнулся Александр. Студент просветлел и повел его куда-то мимо высоких зданий, теперь действительно напоминающих технологичный рисунок. Таким же «приветом из будущего» выглядел и пешеходный мост, на который Андерсен нетерпеливо взбежал. Германн сначала не понял, над чем проложен этот тонкий, словно сделанный из проволоки мостик, но затем взглянул вниз и увидел несколько рядов рельс, теряющихся в темноте. Депо. И они прямо над ним. От этого вида и прохладного солоноватого ветра дух захватывало, и Германн восхищённо, как мальчишка, шел вприпрыжку вдоль перил и смотрел вниз, пока они наконец не сошли с мостика и не оказались у вокзала. Александр едва удержался от того, чтобы кивнуть статуе исполинского тигра, застывшего на входе на вокзал, и последовал за Андерсеном. Студент вертел головой, высматривая кого-то из немногочисленных пассажиров или встречающих. Наконец он махнул рукой и тоненько крикнул: — Мы здесь! Германн хотел уже спросить, кому он кричит, но тут от небольшого потока пассажиров с тяжёлыми на вид сумками с вещами отделилось яркое пятно. Марсель Заль, который недавно прекрасно показал себя при задержании Пера-Эрика, шел в их сторону размашистым шагом. Германн заметил, что у него была странная походка, пружинистая, лёгкая, то ли в пляс пустится, то ли вообще взлетит. Александр слышал, что Марселю, на самом деле, около пятидесяти лет, но издалека он, одетый в пёструю куртку, выглядел даже младше инспектора. — Ты не говорил, что нас встретит Заль, — негромко произнес Александр. Андерсен замялся. — Да... Он помог мне разобраться с билетами и обещал провести экскурсию по Бергену... Я-то там не был ни разу, — неловко усмехнулся он. — Подожди, что? Ты не был в Бергене? — потрясённо переспросил инспектор. Андерсен кивнул и залился краской. — Простите. — А с чего ты взял, что... — Добрый вечер, — подошедший Марсель одарил их радостной улыбкой и раскинул руки, собираясь обнять инспектора и консультанта. — Здравствуйте, офицер Заль, — пробормотал студент, уворачиваясь от объятий. Германн не успел даже дернуться, как оказался в руках Марселя, до странного теплых. — Ага, здрасьте, — кивнул он, не предпринимая попыток вырваться. Словно обнимаешь солнце, ещё и с лёгким запахом апельсинов и почему-то кирпичной пыли. Заль похлопал его по плечу и отпустил, радостно и насмешливо щуря карие глаза. — Так. Нужно идти, — резюмировал снайпер, — у нас пятнадцать минут. Он забрал у Андерсена рюкзак и зашагал к входу на вокзал. Студент без тяжёлой ноши встряхнулся и едва ли не побежал следом за Залем. — Да подождите вы... Заговорщики! — выпалил Германн, нагоняя этих двоих. Уже вскоре они устраивались в просторном плацкарте поезда до Бергена. Поезд был полупустым, и они смогли избежать толкучки. Германн опустился на нижнюю полку и придвинулся к окну, глядя на освещённую белыми фонарями платформу. Андерсен и Марсель суетились, пристраивая рюкзаки и выясняя у вагоновожатых, есть ли у них одеяла. Александр все ещё не до конца осознавал, насколько происходящее реально, и плацкарт, в котором они разместились, этому способствовал: оранжевые стены и даже полки, сглаженные углы — словно не поезд вовсе, а космический корабль. К тому же Александр не заметил привычного столика, который часто бывает между нижними сиденьями, места для пассажиров располагались не только поперек окон, но и вдоль. Марсель плюхнулся напротив, Андерсен сел рядом, заткнув одно ухо наушником и скрестив руки на груди. Он повернулся к Германну и подмигнул с какой-то странной, совершенно незнакомой Александру улыбкой, детской и кривоватой. — Поехали, — с интонациями астронавта протянул Марсель. Поезд действительно тронулся, в вагоне зажёгся свет, и Германн прильнул к окну, рассматривая быстро меняющийся пейзаж. Ночной Осло, по которому они неторопливо проезжали, подмигивал путникам фонарями и окнами. Александр восторженно смотрел на невысокие дома и скверы, незнакомые и знакомые одновременно. И как он раньше не замечал, что Осло такой красивый? За чертой города поезд набрал ход. Дома стали встречаться реже, то тут, то там перемежаясь с темными тучами деревьев. Становилось темнее, они удалялись от населенных пунктов. Германн отвернулся от окна и покачал головой, разминая затекшую шею. — Сколько нам ехать, говорите? — впервые за поездку нарушил молчание. — Около десяти часов, — ответил Харри, тут же встрепенувшись, — уже меньше. — Ужасно. — Кстати, у тебя билет на верхнюю полку, — встрял Марсель. — У-жас-но. Германн не без труда расшнуровал и скинул ботинки и уселся на сиденье по-турецки. — Вы взяли что-нибудь теплое на случай, если похолодает? — поинтересовался Марсель. Харри кивнул и указал на рюкзак: — Большой шарф, положил его туда. — Хорошо... Германн? Ты что-нибудь прихватил? Александр отрицательно покачал головой. — Я в принципе не взял сюда с собой ничего, кроме этой куртки, но она... Марсель вздохнул. Он был похож на родителя непослушного ребенка, который снова пошел гулять без шапки и варежек. — Ты катастрофа, Германн, катастрофа, — он сделал странный жест, словно медленно всплеснул руками, и Александр заметил багровую отметину у него на руке, в нескольких сантиметрах от запястья. — Ну ничего страшного, сможешь взять мой свитер. — А ты сам не замёрзнешь? Снайпер терпеливо улыбнулся. — Вы не чувствуете холода, так? Как и боли... Синдром Марсильи, да? — подал голос до странного молчаливый Харри. Консультант даже снял второй наушник и подался вперед, с интересом глядя на снайпера. Марсель поскреб затылок и тоже уселся по-турецки. Он снял свою пёструю, словно сшитую из лоскутов куртку и остался в безразмерной красной футболке с полустертым лейблом какой-то группы. — Забавно, но не совсем он, просто странность. Совсем не чувствую боли, холода и жара. А ещё могу есть перчики халопеньо, как будто это яблоки, — его смех был похож на низкое кошачье урчание. — Вау, — тихонько протянул Андерсен. Германн медленно кивнул. Что-то прояснилось. Вот почему Марсель никак не отреагировал на его удар, когда пытался успокоить, хотя Германн бил со всей силы. Он снова посмотрел на руку Заля, теперь точно заметив, что багровое пятно на ней — синяк от укуса. — А это... — он указал на отметину, — тоже не больно? — Что? — захлопал глазами Марсель. — А, это! Нет, ни капельки. — Пер-Эрик укусил при задержании, да? Мне... Рассказывали. Лиза. Лиза рассказала. — Да, есть чуть-чуть. Андерсен снова подал голос, неуверенно, подбирая слова: — И неужели не страшно? Ну, что поранитесь сильно? Заль снова хохотнул. — Нет. Но за собой слежу. Кстати, Харри, ты дрожишь. Хочешь чаю? — Нет, спасибо. Андерсен снял плащ и укрылся им наподобие пледа. Он снова надел наушник и взглянул на Германна. — Как вы? Александр честно прислушался к себе. — Ну... Нормально. Нам ещё так долго ехать, успеет всё осточертеть, — беззлобно проворчал он. — Что там смотреть в этом вашем Бергене? — Море... — смущённо отозвался консультант, доставая телефон, — Город красивый, достопримечательности... Наверное. — Достаточно моря, — благосклонно закончил Германн. — Хорошо... Андерсен тоже скинул кеды и вскарабкался на сиденье. За окном снова загорелись огни — какой-то город. Поезд замедлился, и Германн только сейчас подивился, насколько он на самом деле тихий. Лишь лёгкий ритмичный шум напоминал ему о том, что он все ещё в пути. Он взглянул на Андерсена. Студент облокотился на оранжевую стену и сонно прикрыл глаза, снова заткнув одно ухо наушником. Германн тронул его за плечо, от чего он тут же встрепенулся. — Эй... Дашь наушник на время? — попросил он. — Зачем? — вопросительно поднял брови Харри. — Послушать хочу, чтобы спалось лучше, вряд ли ты там метал слушаешь. Харри молча протянул ему один наушник с перемотанным скотчем проводом и снова закрыл глаза, укутавшись в плащ. Германн несколько секунд задумчиво рассматривал тонкий провод, а потом все же засунул небольшой наушник в ухо. Музыка у Андерсена была, пожалуй, такой же странной, как и он сам. Тягучие и мягкие электронные переливы, которые сначала напомнили Германну давнюю любовь к группе Daft punk, переходили в тревожный и мелодичный вой скрипок, а затем обратно. Александр даже голову склонил набок, прислушиваясь к мелодии и глядя на Марселя, который растянулся на соседнем сиденье и, кажется, задремал, обняв рюкзак. Композиция закончилась. Следующей оказался лёгкий фолк, почему-то напомнивший Германну о лугах, нагретых солнцем. Свет в вагоне приглушили, а за окнами снова стало темно. Александр снял наушник и прислушался к негромкому храпу Марселя и тихому сопению Харри. Консультант съежился, прижавшись к перегородке, и тоже, кажется, крепко уснул. Германн снова нацепил наушник и прикрыл глаза. Ему вдруг стало так спокойно, словно не было вечного страха перед темнотой. Он не один. И чудовища не придут.

***

Обещание Штефана сбылось. Сразу после того, как Германн оправился после серьезной травмы, они взяли отпуск и поехали во Флориду, где поселились в отеле на самом побережье. Штефан обещал Германну море, не зная, что дело даже не совсем в море. Дело в том, как южное солнце играет на изумрудной радужке его глаз и подсвечивает его пшеничные волосы, в том, как загар расплавленным золотом разливается по его коже и как Вольф сам радуется отпуску. Они шли босиком вдоль берега по песку, и Германн с радостным мальчишеским смехом убегал от волн, пытавшихся его достать, чтобы потом снова подбежать к самой кромке воды. Штефан добродушно смеялся и подставлял лицо солнечным лучам. Обещание Штефана сбылось. Они были на море вместе. Германн вскарабкался на высокий, заброшенный на вид пирс и встал на самый край, рискуя сорваться вниз. — Осторожнее, как бы снова не свалился, — произнес Штефан, придерживая его за руку. Александр развернулся, действительно едва не рухнув в воду, и послушно отступил от края. Он ходил без футболки, греясь на солнце, и было хорошо, даже слишком хорошо видно глубокие шрамы, красные, со следами швов, все ещё болезненно чувствительные. Германн ничуть их не стеснялся, но видел, как Штефан иногда вздрагивает от одного вида красных рубцов. — Пойду все же искупаюсь, — наконец резюмировал он. Штефан облегчённо выдохнул — он боялся, что Германн прыгнет в воду прямо с пирса, что было бы совсем не безопасно. Но вот Александр уже мчался к берегу, на ходу снимая шорты, чтобы остаться в плавках и, не сбавляя скорости, броситься в воду. Море было прозрачным и теплым, как уютные объятия. Германн нырял и бесстрашно открывал под водой глаза, не обращая внимания на солёную воду. Из-за этого под вечер у него часто краснели веки, но ему было слишком хорошо, чтобы обращать на это внимание. Александр нырнул на мелководье, достал до дна, оперся ладонями и встал на руки, так, что ноги показались из-под воды — Вольфа всегда смешил этот его трюк. В нос попала вода, и пришлось вынырнуть, громко чихая. Штефан тем временем подобрался к нему. Он собрал вьющиеся волосы на затылке, чтобы не сильно их намочить, и неспешно подплыл к Александру. — Смотри, что нашел! Германн с детской гордостью протянул Штефану раскрытую ладонь, на которой лежала большая ракушка. Внутри явно прятался рачок, который при виде Штефана, наклонившегося поближе, чтобы рассмотреть, возмущённо высунулся и щёлкнул клешней. — Ты его зачем из дома вытащил, дружище? — поинтересовался Штефан. — А вдруг у него там семья? Германн послушно вернул ракушку на место и клятвенно пообещал Вольфу найти такую же, не разлучая при этом семьи ракообразных. Они плескались практически безвылазно, пока совсем не устали. Германн поставил своей целью обязательно увидеть ламантинов, которые могли плавать за буйками, но Штефан его и близко не подпускал к этим буйкам — из-за перенесенной травмы Александр быстро уставал и не мог плыть долго, поэтому Вольф категорически запрещал ему заплывать на глубину. На мелководье Германн искал ещё не напуганную отдыхающими океанскую живность. Он преследовал мелких рыбок, ускользающих из рук, ловил всякую мелочь, чтобы восторженно показывать добычу Штефану. Наконец Вольф заметил, что Германн, хоть все ещё и выглядел радостным, сильно вымотался. — Пойдем-ка на берег, вот что. Германн был с ним не согласен, поэтому Штефан со смехом ухватил его за руку и потащил к берегу, под патетичные возгласы: — Брось меня здесь! Морская ведьма оставила мне голос, но отобрала ноги! Спустя несколько минут Вольф все же с боем вытащил Германна из воды и усадил на лежак под зонт. На берегу, когда восторг немного поутих, Александр обмяк, почувствовав усталость и дрожь в мышцах. Он растянулся на лежаке и, прищурив глаза, косился на Вольфа, как тот нацепил на нос солнечные очки и открыл книгу, которую притащил с собой. — Что за книга? — живо поинтересовался Александр. Штефан ответил не сразу, он заложил пальцем страницу и поднял на него зелёные глаза. — «Год в Провансе», — с улыбкой ответил он. Германн недоуменно вздернул бровь. — Ты лежишь на пляже Флориды и читаешь о Провансе? Смех Штефана был звонким и мягким одновременно, как звон колокольчиков. — Если ты не замечал, я всегда беру в путешествия именно книги Питера Мейла. Германн сел и задумался. — Нет, как-то внимания не обращал... — Ничего страшного. Я просто люблю его книги, они очень добрые. Брови Штефана странно изогнулись, образовав арку, над которой прорезалась маленькая морщинка, из-за чего его лицо приобрело выражение светлой грусти. Германн соскользнул на песок и сел рядом с ним в тень, положив голову на край лежака. — В воду ты меня, надо полагать, больше не пустишь. Вольф покачал головой. — Ты и так уже устал, тебе нельзя перенапрягаться. Германн состроил обиженную мину. — Ну ла-адно. Он облокотился спиной на лежак и откинул голову, глядя на потрепанную ткань зонта. Судя по звуку, на зонт сверху села чайка, и Германн видел ее округлую тень. Он прикрыл глаза. Шум моря успокаивал и убаюкивал. Если есть на земле рай, там всегда слышно, как шумит море, там всегда нагретый солнцем песок. А ещё там они со Штефаном могут быть вместе. — Штефан? — М? — Почитай мне, пожалуйста. Напарник склонил голову набок. — С самого начала? — Как хочешь. «Просто хочу послушать твой голос.» — Я сам только начал... Так что пойдем с самого начала, почему бы и нет? Штефан перелистнул несколько страниц, откашлялся, прочищая горло. Германн снова закрыл глаза. И, когда голос Вольфа зазвучал, Александр почувствовал себя по-настоящему счастливым, и так легко и спокойно было на сердце, что он был готов заплакать от радости. — «Тот новый год начался для нас с ланча...» У Штефана был мягкий голос с усталой хрипотцой, из-за которой казалось, что голос старше его обладателя. Читал он неспешно, размеренно, словно убаюкивал или рассказывал свою собственную историю, а не читал чужую. Волны шумели, а Вольф рассказывал ему о семье, переехавшей в Прованс. Германн был ребенком, мальчишкой, который оказался на море. И никогда ещё он не был так счастлив и спокоен, как сейчас.

***

Проснулся Германн от того, что кто-то легонько тряс его за плечо. Марсель. — Уже почти приехали, просыпайтесь, — промурлыкал он. Александр сонно поморгал. Он сидел укрытый одеялом, положив голову на плечо студенту. Наушник вывалился их уха и болтался в нескольких сантиметрах от пола. Германн тут же выпрямился, пока Андерсен не проснулся, помятуя о том, что консультант не любит внезапные прикосновения, но Харри, кажется, не заметил. Марсель разбудил и студента, и он ещё долго потягивался, пытался пригладить светлые волосы и зевал. — Есть хочу, помираю, — хриплым со сна голосом пробормотал Александр. Заль, который, естественно, это предусмотрел, протянул ему и Андерсену сэндвичи в индивидуальной упаковке и стаканчики, над которыми поднимались маленькие облачка пара. — Вегетарианский сэндвич и чай, — пояснил Марсель ещё не до конца проснувшемуся Харри. Тот неразборчиво пробормотал слова благодарности и скинул с плеча одеяло. Заль же выглядел так, словно проснулся уже давно. Бодрый и отдохнувший, он буквально светился, как утреннее солнце, которое уже заглядывало в окна. Германн, помятый со сна в неудобной позе, мог только позавидовать его жизнерадостности. Однако сегодня ему впервые за долгое время не снились кошмары, и он чувствовал, что наконец-то смог отдохнуть. Он отхлебнул кофе из стаканчика, распаковал сэндвич и перебрался поближе к окну, в котором все так же мелькали деревья и невысокие домики. — Скоро мы уже приедем? — спросил он. — Через тридцать семь минут, — хрипловато отозвался Харри, глядя на свои наручные часы. — И сразу же к морю, да? — с каким-то детским трепетом спросил Александр. — Конечно, — засмеялся Андерсен, — сразу же к морю.

***

Берген встретил путешественников доброжелательно: погода в кои-то веки была солнечной, с моря (от одной мысли о море у Александра замерло сердце) дул прохладный ветер. Такая долгая поездка определённо стоила того — это было понятно с первого взгляда. Ландшафт города был максимально своеобразным: Берген казался неустойчивым, похожим на волны, жадно скребущие подножие скудно-зеленых гор. Дороги вились кривыми лентами, опоясывая возвышения, и маленькие домики с красной крышей сгрудились на склонах и у побережья, словно люди, ищущие тепла и защиты друг у друга. Это зрелище вдруг показалось Германну очень уютным, и он часто заморгал, стараясь запечатлеть замечательную картину в памяти. Расплавленным серебром искрился фьорд, являющийся частью Северного моря, который виднелся внизу и разрезал город на неровные части. Германну хотелось кричать и плакать от восторга — даже родной фьорд во Фленсбурге не казался таким невероятно близким сердцу. Как же хо-ро-шо — лучше просто не придумаешь! Все печали и тревоги отступили на дальний план, когда маленький ребёнок по имени Саша вспомнил о том, как сильно он любит море. Любит, несмотря на призраков, поджидающих на дне. Лиза и Датчанин сегодня не доплывут до него, им не хватит сил подняться. Они будут ослеплены этим серебристым сиянием... Станция, на которую прибывали поезда, находилась практически в центре города. Прибывшим ещё предстояло обойти все местные улицы, непрерывно любуясь морем — таким добрым и ласковым Северным морем, которое поймано в ловушку щербатыми землями и одомашнено рваными островами. Прямо около вокзала раскинулся небольшой пруд в форме ровного, выверенного многоугольника. В центре слабо бился небольшой фонтан. Германн отёр пот со лба и с умным видом заявил: — Красиво здесь. Марсель доброжелательно улыбнулся ему: — Ещё бы. Харри не просто так место выбрал, верно? Андерсен тут же кивнул, едва сдерживая радость: — Второй по величине город Норвегии! Берген, между прочим, раньше был столицей и развивался за счет рыбной ловли и морской торговли... Германн театрально закатил глаза (в его случае это был скорее один-единственный глаз), но не сказал ни слова. Ему действительно было интересно послушать болтовню студента, которого хлебом не корми, дай только выпендриться своими знаниями. Марсель только улыбнулся ещё шире, и даже солнце, спрятавшееся было за облаками, выглянуло вновь, подсвечивая веснушки-крапинки на лицах Заля и Харри. Александр даже пожалел о том, что он никогда не станет таким же светлым и не будет сиять в лучах солнца, как бы сильно оно ни палило. — После 1299 года столицей стал Осло, и всё изменилось, потому что в Бергене прочно обосновались купцы... — вещал Харри ровным тоном, поглядывая на инспектора одновременно заносчиво и застенчиво. — Стоп, притормози... — Германн почесал затылок. — Купцы из Ганзы, верно?.. — Удивлён, что вы это знаете, — не без некоторой доли ехидства заметил Андерсен и тут же получил легонький удар по спине от Марселя, который молча стоял рядом в обнимку с рюкзаками. — Но да, это правда... В Бергене у них была иностранная контора. — Я припоминаю что-то подобное... Кто-то уже рассказывал мне об этом. Кажется, это было в музее в Любеке... — задумчиво протянул Германн, пытаясь вытащить нужную информацию из глубин своей повреждённой памяти. Как назло, самые нужные воспоминания из детства не извлекались сразу. — В Любеке? — Андерсен приподнял одну бровь. — Разве вы не приехали из Гамбурга?.. — Вспомнил! — воскликнул Александр, грозно сверкнув глазом, и Харри невольно шарахнулся в сторону от него. — Любек был ключевым городом в этом торговом союзе! И Гамбург тоже туда входил, как и многие немецкие города... Чёрт побери, откуда я вообще это помню... — Из музея?.. — робко предположил Андерсен. — Да помолчи секунду... Сейчас... Мы же идём... К морю, верно? В груди снова зашевелился только-только унятый восторг, и Александр отвёл взгляд, смотря в одну точку и мечтательно говоря: — «Немецкая пристань», да?.. Набережная Брюгген. Хороший же ты выбрал город, Харри, везде попал... — Д-да я не специально... — забормотал Харри, тут же краснея. — Откуда вы вообще это знаете, инспектор? — Не думай, что в школе я прогуливал уроки истории, — с чувством превосходства заявил Германн. — Да, на отличника не смахиваю, но поверь мне, внешность обманчива. В Любеке я прожил вплоть до поступления в полицейскую академию, и это второе из родных для меня мест, так что нечему тут удивляться. Он усмехнулся, искривив рот в своей уже привычной скошенной улыбке, и Холе как будто просветлел. — Наверное, вы никогда не угадаете, инспектор, куда мы сейчас направляемся... — Я уже угадал, не строй тут из себя не пойми что, — Германн беззлобно стукнул студента по плечу. — Ты хоть знаешь, куда идти? Харри виновато отвёл взгляд, но ситуацию тут же разрешил Марсель, встревая в разговор: — Я вас проведу, не беспокойтесь. У Заля был на удивление мягкий, успокаивающий голос. Германн на секунду представил, как звучит этот плавный баритон в сочетании с шумом волн, и радость и умиротворение ненадолго овладели его сердцем. — Вы здесь бывали? — приподнял одну бровь Андерсен. — И не раз. У меня тут есть друзья, видишь ли... Иногда полезно навещать своих друзей, — Заль подмигнул студенту и наконец вернул ему и Германну их рюкзаки. — Я понимаю, что ты вряд ли основательно готовился к поездке, так что могу показать вам ещё парочку интересных мест. Хотите? Александр тут же кивнул с энтузиазмом ребёнка, приехавшего в неизведанные края. Марсель похлопал его по плечу и махнул рукой в сторону: — Пойдёмте, ребятишки. Какие ещё ребятишки? В конце концов, они уже давно не были детьми. Германну хотелось верить в то, что он вырвался из детства... Это была самая искусная из всех дьявольских ловушек сознания. Возвращение в сладкий сон, где всё хорошо, и живы те, кто сейчас только и ждёт, чтобы прорваться с той стороны и уничтожить шаткое равновесие мира. То ли детство никогда и не начиналось, то ли оно тянулось всю жизнь... Всё, что Германн помнил оттуда, — ветер с моря, спутанные водоросли и смазанные тёплые улыбки, которые потом были перечеркнуты чёрным маркером на отпечатках воспоминаний. Марсель вёл их вперёд сквозь ровные ряды разноцветных домиков. Некоторые из них имели характерный для Бергена вид: треугольные крыши, красно-кирпичная или другая яркая окраска. Какие-то больше походили на архитектуру Осло — двух- или трёхэтажные постройки более современного вида. На одной-единственной улице, по которой бодро вышагивал Заль, быстро семенил Андерсен и устало плёлся Германн, стили сменялись так часто, что Александр едва успевал следить за этой сменой. История тесно переплеталась с современностью, менялось, кажется, даже само направление дороги, её уклон. А вдалеке, ближе к морю, маячили и совсем новые стеклянные здания. Берген во всем был изменчив и разнообразен, начиная от своей формы и заканчивая погодой: солнце снова скрылось, оставляя только безрадостное серое небо в ожидании нового света и нового счастья. — Кто такой король Оскар? — без особого интереса спросил Германн, обратив внимание на табличку на одном из домов, которая гласила: «Kong Oscars Gate». Не то чтобы его слишком волновала скандинавская история, но паузу, повисшую между ними тремя, заполнял лишь уличный шум. — О, я знаю про него! — немедленно отозвался Харри. — Король Оскар I, правил Швецией и Норвегией с 1844 по 1859 год, был вторым королём из дома Бернадотов... — Тебя прямо распирает от гордости, — фыркнул Александр. — И что он сделал? Заль замер на месте и осторожно дотронулся до руки Андерсена, делая ему знак: не стоит говорить на ходу. — Он стремился к равноправию двух королевств и даже ввёл новый флаг, подчёркивающий их союз... Ну, вы, наверное, видели, он сочетает в себе шведский и норвежский флаги... Он принял первый в Швеции закон, связанный с гендерным равенством, вот... — Стой, подожди, притормози, чёрт тебя дери... — поспешил осадить его Германн, которому неожиданно стало любопытно (о чём он, конечно, не мог сказать вслух, так как это дискредитировало бы его в глазах этого сорванца). — А кто первый-то? — Что, простите? — опешил Харри. — Ну первый король... Из дома. — А, вы разве не знаете? — почти высокомерно заявил Андерсен, отчего Германн почувствовал, как у него самого глаза наливаются кровью. — Карл XIV Юхан, он же Жан-Батист Бернадот... Германн побледнел так, словно ему только что резко пустили кровь. — В смысле Карл Юхан?.. — Так это его памятник стоит на площади перед королевским дворцом, — непонимающе заморгал Андерсен. — И Карл Юханс гате в честь него назвали. Я не верю, что вы не знаете, инспектор, это же недавно всплывало и в расследовании... Перед глазами набором коротких вспышек пронеслись воспоминания о разговорах с Лизой, о репортажах, которые в те дни шли по различным каналам. Пер-Эрик Шнайдер, взобравшийся на конный памятник... Найденный в квартире координаторов труп по имени Карл Юхан... Лиза его видела... Лиза знала... Ей было знакомо такое имя... Лиза... Германн отвёл взгляд и вытер глаза рукавом куртки. Ему необходимо было спрятаться куда-то от того информационного потока, который был неразрывно связан с делом Джона Доу и давил на него всем своим огромным весом, вонзая в него весь свой арсенал из острых лезвий. Но даже здесь, вдали от Осло, призраки настигли его. Они никогда не отцепятся. Ему будет больно всегда, всю жизнь, этого не отнять... — Германн, а ты знаешь, что в Бергене раньше жили ведьмы? — вдруг задумчиво произнёс Марсель. — Это же средневековая байка... — недоверчиво воззрился на него Александр, отвлекаясь от своих тяжёлых мыслей. — Ведьм никогда не существовало, женщин казнили просто так. — А с чего ты взял, что ведьм не существовало? — подмигнул ему Заль и положил Германну на плечо свою большую ладонь, усеянную мелкими рыжими пятнышками. — Да ну. Это же довольно очевидно, — поспешил вставить свои пять копеек Харри. — К тому же, они ведь не были злыми... И не замышляли ни проклятий, ни просто какого-то колдовства... Никакие это были не ведьмы, обычные девушки, — с недоумением подхватил Александр. Марсель только покачал головой: — Видно, что ты не был в Норвегии, а Харри и не выезжал толком дальше столицы... Берген — прекрасное место, где в своё время было много искусных ведьм. Никаких злодеяний, нет-нет, — поспешил уверить их Заль, — но зато есть гармония с природой. Полный контроль над собой и над всем, что вокруг тебя... Разве не здорово? Германн сначала испугался за сохранность своей фляги, но потом заметил, как ясен и кроток Марсель, как предельно чётко и чисто он излагает свои мысли и как он уверен в списке ведьм хрен знает какого года. Несмотря на то, что в эту чушь Александр не верил (или старательно делал вид, что не верит), Заль вызывал у него лишь восхищение. — Здорово... Андерсен удивлённо поморгал и поспешил продолжить: — Пойдём скорее, упустим же самую красоту... Идя по всё той же улице, путешественники подметили лениво проплывшую мимо старую церковь с облезшей бирюзовой крышей. Выглядела она довольно печально, но при этом прочно стояла на своём фундаменте, и морские ветра не сдули бы её, и никто бы не разрушил её одним махом, как карточный домик. Это, кажется, был кафедральный собор Бергена — не слишком внушительный, но определённо вызывающий у зрителя уважение и трепет. Германн вдруг вспомнил, как по вечерам молилась мать, и его снова отбросило в тёплое, радостное, хоть и затуманенное детство... — Почти пришли! — воскликнул студент, и Александр тут же вцепился в его руку как в спасательный круг. Где море, там и шторм, там и плохие воспоминания... Ничего ведь уже не будет как прежде?.. Вид, который открылся им на набережной Брюгген, был поистине захватывающим. Оказавшись наконец-то у моря, Германн вдруг застыл с широко раскрытыми глазами и взгляд единственного зрячего из них устремил на усмирённую серо-синеватую воду, ласково играющую в заливе. Стройные ряды красных, жёлтых, оранжевых, коричневых домиков с треугольной крышей словно погрузили Александра в добрую сказку, и он тут же абстрагировался и от людского шума, и от налетевшего ветра. — Это... М-море... — восторженно прошептал он. — Я... дома... Наконец-то... Я дома... Я... Все слова разом кончились, и Германн, как обрадовавшийся мальчишка, тут же подскочил к самому краю и опустился на колени, протягивая руку к спокойным волнам. Это не то море, что забирает чужие жизни. Это не то море, которое сожрало Датчанина и Лизу, которое стало могилой сотен тысяч моряков. Это добрая стихия, колыбель всех усталых, всех скорбящих, и под музыку приливов и отливов легко погрузиться в сладкие грёзы. — Ха-ха... Германн рассмеялся — сначала тихо, потом вдруг звонко, заливисто... Ребёнок на море, несчастный ребёнок наконец-то доехал до моря! И в этой замечательной сказке он обязательно вырвется из изрезанных фьордов и освободится от суши... И просторы океана предстанут перед его замечательной командой... Милая мечта детства, одна небольшая радость, которая хранилась годы... — Ну что, инспектор, не будете больше ворчать? — беззлобно усмехнулся Харри, подсаживаясь к Александру и нагло свешивая ноги с края. Германн отстранённо кивнул. По его лицу блуждала та самая кривая улыбка, которая раньше не сулила ничего хорошего. Сейчас это была улыбка счастливого фантазёра, улыбка маленького мальчика, немного перекошенная в одну сторону. Харри душу бы продал, чтобы смотреть на эту улыбку как можно дольше. Марсель подошёл к ним и скромно встал за их спинами. — Не отморозьте себе только ничего... Камень-то холодный, — полушутливо-полуназидательно изрёк Заль и замолчал, глядя на многочисленные кораблики и лодочки. Стая этих белых птичек оккупировала водную гладь, но полностью спрятать море от чужих глаз у неё не получилось бы. Два силуэта — светлый и тёмный — долго смотрели на море, ища в нём каждый свой смысл. Марсель скорее наблюдал за ними, изучающими каждую деталь на набережной с детским любопытством, нежели за открывшейся им картиной. Затем Заль их поднял, когда вышло время сидения на холодном и влажном камне набережной, и они пошли бродить вдоль моря и этих самых пряничных домиков из сказки. — Вечером тут сияет множество огней, — рассказывал Марсель, — и возникает ощущение, словно повсюду маленькие светлячки, которые ярко-ярко светят нам. — Как же волшебно всё это выглядит... — восхищённо бормотал Германн, идя чуть ли не вприпрыжку. Андерсен едва поспевал за инспектором, которому встреча с чем-то настолько родным придала так много сил. Туда-сюда сновали люди, которые просто гуляли или останавливались около местных магазинчиков, изредка рассекало зеркало воды какое-нибудь крохотное судёнышко, и солёный ветер одновременно дурманил и бодрил. Как хорошо жить. Когда они всё обошли, Германн вдруг остановился: — Харри... — М-м?.. — напрягся студент. — Спасибо тебе. Это... Была чудесная идея. Спасибо большое, правда, я очень рад, что получилось посмотреть... На море... Я... Так счастлив, правда, спасибо... — Здорово, что это способствует улучшению вашего состояния... — растерялся Андерсен. Александр поспешил обнять его, почти кинувшись ему на шею. Он крепко вцепился в чужую лёгкую рубашку в полоску и так замер, блаженно улыбаясь и мерно похлопывая Харри по спине искалеченной ладонью. На глазах у инспектора невольно выступили слёзы. — Сп-пасибо... Харри... Это просто замечательно... — Дорогой мой друг, побереги силы — ты ещё увидишь сегодня море со стороны Норднеса, — мягко сказал Марсель. — Андерсен, молодчина. Ты принял верное решение. Прошла примерно минута, прежде чем Германн и Андерсен наконец оторвались друг от друга. Студент тут же поспешил отвести взгляд. Он моментально покраснел и теперь сливался с одним из знаменитых домиков по цвету. В него чуть не врезался мчавшийся по набережной ребёнок; Харри осторожно поймал его, тормозя движение, и тут же выпустил. Ребёнок со смехом, похожим на серебряные колокольчики, побежал дальше, и его радость стала прекрасным прибавлением к общему восторгу. — Ну что, ребятки, пойдём к месту нашей стоянки? — ненавязчиво спросил Марсель. — Пойдём... — вздохнул Германн. Ему было очень жаль покидать Брюгген, но перспектива увидеть море снова уже в другом месте манила его слишком сильно. — В конце концов, с рюкзаками таскаться не очень удобно, верно? — Да, вы правы... На другой стороне залива было уже не так сказочно — пряничные домики сменились современными застеклёнными зданиями. Однако чайки всё ещё расчерчивали небо своими галочками крыльев, и пахло свежестью, и волны тихо шелестели почти что у самых ног. Германн понял, что не хочет возвращаться в Осло — такое ощущение тепла и близости к дому в столице Норвегии почти полностью отсутствовало, и там в воздухе витало лишь отчаяние. Пройдя сквозь стройные ряды многоэтажек (а по здешним меркам это были именно что многоэтажки, хотя в крупном городе на такие дома никто не обратил бы внимания), они вдруг оказались в совершенно уютном мирке, где было максимально тихо и спокойно. Узкие улочки, деревянные домики с красными крышами — в основном постройки были белыми, но среди них встречались и синие, и красные. Андерсен решил остановиться в одном из таких небольших домов, где стена заросла ярко-алыми розами, словно окроплёнными кровью. Харри терпеть не мог гостиницы, где было много людей, создающих шум, и Германн отчасти был с ним солидарен, так что такой выбор его только порадовал. Быстро выложив из рюкзаков ненужные на прогулке вещи под чутким руководством Марселя, они подумали немного и решили ещё погулять по совершенно замечательному по их мнению району. — А как называется это место? — спросил Германн, выходя на улицу и с довольной улыбкой подставляя вновь показавшемуся солнцу лицо. Снаружи было довольно прохладно, но лето всё равно гордо заявляло о себе — ни в одно время года Александр не испытывал столько радости, сколько летом. — Норднес, — ответил Марсель, бодро вышагивая по аккуратно выложенной плитке. — Район, который сильно выдаётся в море. Согласитесь ведь, здесь очень приятно... — Обстановка располагает к долгим прогулкам и размышлениям, — заявил Андерсен с видом эксперта. — Все эти белые, жёлтые, голубые, красные постройки оставляют самое что ни на есть приятное впечатление. И здесь сложно заблудиться, несмотря на то, что здешние улицы похожи одна на другую... Я выбрал его, потому что... — Ой, да не занудствуй, — резко оборвал его Германн и тут же пожалел о своей грубости. Как-никак, они были на отдыхе, и именно студенту Александр был обязан спасением из порочного круга страшных мыслей, так что стоило дать ему возможность распинаться сколько душе угодно. Путешественники вышли на открытую местность, где посреди аккуратной лужайки был воткнут длинный и узкий камень, устремлённый к серебристым облакам. Подойдя ближе, Германн смог рассмотреть на нём надпись на норвежском: «Heksesteinen. 350 bålofre for justismord, 1550-1700». Около камня, прислонившись к нему спиной, сидела невысокая девушка. На плечи ей падали две толстые косы, а на шее болтались на веревочке какие-то разноцветные камни, переливающиеся на солнце. Одета она была довольно легко для прохладного лета Бергена, положение усугубляло то, что она сидела на холодной траве, но, по всей видимости, девушка этого не боялась. Она смотрела прямо перед собой, и в её глазах глубокого синего цвета отдалённо читалась скорбь. Незнакомка была будто погружена в некий транс, не реагировала на окружающих и только шептала что-то одними губами. — Что это за камень? — Германн сам невольно перешёл на полушёпот. — Камень ведьм, — так же тихо ответил ему Андерсен. — Это памятник всем девушкам, сожжённым за колдовство за те сто пятьдесят лет, что указаны на камне... — Марсель заговорил неожиданно печально и отстранённо. — Бергенские ведьмы... Довольно известная история, хоть и весьма неприглядная... Харри и Александр замерли, не решаясь наступать на коротко постриженную траву, а Заль бесцеремонно взбежал на маленький холмик и присел на корточки рядом с сидящей девушкой. Он встряхнул её за плечо и широко улыбнулся, ожидая, пока та придёт в себя. — Эй!.. — недовольно воскликнула она, тут же вскакивая и отходя от Камня ведьм. — И кто посмел потревожить мой с... Марсель?! А ты тут какими судьбами? «Вы что, её знаете?» — хотел спросить Германн, но удержался, вспомнив, что Заль был в Бергене не раз и не два и наверняка имел широкий круг знакомств. Девушка, однако, показалась ему странноватой, и он решил быть настороже. — Приехал на выходные вместе со своими друзьями, — Марсель махнул рукой в сторону Андерсена и Германна. — Они большие молодцы, расследуют сейчас сложное дело. Харри тут же начал подозрительно громко кашлять и весь покраснел. — А, помню, кажется, мне обмолвился Одд во время последнего приема... Девушка заливисто рассмеялась и откинула одну из кос назад: — И вот зачем вы во всё это ввязываетесь? Неужели вам охота подставляться? — Погодите, Одд? — всё-таки встрял Германн. — Кот шефа? — Да, — пожала плечами девушка. — В Осло у меня трое друзей: Эвен, Марсель и Одд, Одд из них самый болтливый, уж поверьте. Что тут удивительного? Норвегия не такая уж и большая страна, к тому же, я работаю в Осло... — А-а... Ну что же, приятно познакомиться... — К-как вас зовут? — немного неуверенно спросил Андерсен, ступая на траву и подходя ближе. — Теа Бьёрн. А тебя как, солнышко? — улыбнулась девушка. — И как там, кстати, поживает Одд? — обратилась она уже к Марселю. — Харри Андерсен. Да... Спасибо, что спрашиваете... — смутился студент и опустил взгляд на землю, сосредоточенно разглядывая травинки. — Одд отлично себя чувствует, недавно опять полдня проспал на важных бумагах, и Эвен не смог его сдвинуть, — с приятным теплом в своём бархатном голосе начал рассказывать Марсель. — Никаких жалоб, не переживай за него. — Рада слышать! — А почему вы не расскажете нам, что вы делаете у этого камня? — вдруг оживился Андерсен. Германн заметил, что у студента словно сработал внутренний выключатель: сейчас Харри снова надел на себя уверенную маску, собираясь дать достойный отпор незнакомому человеку. Абсолютная катастрофа... — Ничего такого... Просто вспоминаю, — погрустнела Теа. — Одно из моих любимых мест в городе, здесь есть о чём подумать. — Печалитесь из-за убитых ведьм? — спросил Германн. — В общем-то, да, можно и так сказать... Вот ты веришь в ведьм, дорогой мой? — неожиданно задала Бьёрн ответный вопрос, делая шаг инспектору навстречу. Он только сейчас заметил, насколько же миниатюрной была Теа. Наверное, она смотрелась крайне странно на фоне таких высоких ребят, как Хоффман... К тому же, в отличие от них, вид у девушки был отнюдь не мрачный. Она казалась Александру в каком-то смысле чарующей: приятная внешность, гармоничный образ и моментально гипнотизирующий взгляд делали своё дело. — В ведьм не верю... Если я в них поверю на полном серьёзе, то из кабинета психиатра не выйду уже примерно никогда, — горько усмехнулся Германн. — И именно поэтому я искренне сочувствую тем женщинам, которые были убиты из-за убеждения в том, что ведьмы существуют... — Что же, вполне рациональная позиция, — произнесла Теа чуть более напряжённо. Было видно, что она слегка помрачнела. — А ты, Харри? — Я тоже нет... Если честно, мне это кажется противоречащим законам логики, — тут же начал рассуждать Андерсен. — Мы же оспариваем точность астрологии, эффективность гомеопатии и существование единорогов, значит, ведьмы и их магия вполне себе могут считаться вещью сомнительной... — У меня для вас, мальчики, есть деловое предложение, — вдруг загадочно улыбнулась Бьёрн. Заль скрестил руки на груди в закрытом жестк, но было видно, что он очень доволен этой случайной встречей. — Сейчас вы хорошенько нагуляетесь по Бергену, а вечерком заедете ко мне на огонёк. Это не очень далеко, всего пятнадцать минут на автобусе... Виды там весьма живописные, а дома у меня уютно и чисто, к тому же, могу показать вам пару интересных вещей и напоить вкусным чаем. Заманчиво, согласитесь? — Вот здесь точно советую не отказываться, — с видом знатока заявил Заль и осторожно похлопал Бьёрн по плечу. — Теа — девушка, которой стоит доверять, а проводить в её компании вечера — особое удовольствие. — Ну, если вы приглашаете... — замялся Андерсен. Германн решил ещё раз присмотреться к Бьёрн. Маленький рост, небольшие мягкие руки, опрятный, но при этом не самый обычный вид (взгляд цеплялся за кристаллы, висящие у девушки на шее, за красивые браслеты, обрамляющие её запястья), роскошные волосы, которые точно прослыли бы волшебными, будь это правда сказкой; добродушное выражение лица и магический блеск в васильковых глазах. Теа была поистине прекрасна и, что самое важное, действительно вызывала доверие собеседника, так что вечер, скорее всегда, правда намечался замечательный. — Я не против. А ты, Харри, как хочешь... — Выбора у меня нет, — хмыкнул Андерсен. — Да и перспективы не самые плохие. — Марсель знает, где я живу, — тут же обрадовалась Бьёрн, — но если вдруг что, я ему напишу. Вы пока развлекайтесь, а я тогда поеду домой, чтобы разобрать там то, что ещё не разобрано. — Не забудь сводить их в лес, — мягко напомнил Заль. — Конечно-конечно... Ну я тогда побежала, всем пока! Буду вас ждать вечером, приезжайте тогда, когда вам удобно! Теа бодро помахала всем рукой и побежала прочь от путешественников. Косы развевались на бегу, оставляя за девушкой пшенично-золотистые росчерки. — Так, а пока что мы тут гуляем, решайте: парк или море, — обратился к Андерсену и Германну Марсель. — Море, конечно! — чересчур возмущённо воскликнул Александр. — Вы ещё спрашиваете. — Делаем так, как скажет инспектор, — махнул рукой Харри. — Хорошо, море так море, — кивнул Марсель и, отойдя от камня, направился вперёд по одной из небольших улиц Норднеса. У Германна сердце забилось чаще. Сейчас он снова увидит близкое и родное и вспомнит всё самое лучшее, что только происходило в его долгой безрадостной жизни. А потом они, воспользовавшись новым знакомством, поедут искать приключений... Александр однозначно не верил в ведьм, но начинал верить в волшебство, которое в этот день происходило прямо у него на глазах. Спасибо, Теа. Спасибо, Марсель. Спасибо, Харри.

***

Автобус доехал минут за пятнадцать и остановился на небольшой остановке. Здесь, в нескольких минутах езды от города, все выглядело уже совсем по-другому. Тут и там виднелись невысокие опрятные дома, но практически все пространство занимал лес. Деревья зелёным ковром покрывали склоны гор и холмов, тянулись вдоль дорог, насколько хватало глаз. Здесь даже воздух был совсем другим — свежим, но при этом насыщенным ароматами листвы, цветов и мха. Марсель нырнул куда-то в подлесок, и Германн, все ещё пребывающий в восторге от их путешествия, последовал за ним. — До дома Теа недалеко, но мы успеем нагуляться, — бодро произнес их проводник, — никто не хочет что-нибудь съесть или попить? Харри? Он повернулся к консультанту, который шустро шагал рядом. Тот покачал головой. — Германн? — Нет, спасибо, пока не голоден. — Тогда пойдем! Марсель вел их по какой-то тропе, протоптанной, вероятно, такими же путниками, как они. Александр неожиданно для себя почувствовал себя очень защищённым. Над головой смыкались ветви, деревья обступали тропинку, образовывая подобие изумрудного шатра. Было прохладно и свежо, пахло сырой землёй и недавним дождем, и Германн глубоко дышал этим насыщенным лесным воздухом, глядя на люпины, розовыми соцветиями окружившие их со всех сторон, на кустики брусники и земляники. Где-то далеко пели птицы. Солнце пробивалось сквозь густую листву небольшими каплями, которые причудливо подсвечивали рыжую макушку Марселя и светлый затылок Андерсена. Оба шли чуть впереди и негромко болтали на норвежском, кажется, Марсель что-то увлеченно объяснял студенту. Заль выглядел так, словно попал в максимально близкую ему среду. Несмотря на то, что тропинка шла в гору и петляла между выступающих камней, он шел все тем же лёгким пружинистым шагом, придерживая на плечах тяжёлый рюкзак. Марсель чутко прислушивался к каждой птичьей трели, иногда указывал на какое-нибудь растение и говорил, как оно называется. Он ни разу не споткнулся, и, кажется, ни одна ветка его ни разу не хлестнула по лицу. Германн плелся позади, постоянно запинаясь и едва не падая, задев ногой очередной торчащий корень, тормозил на подъёмах. Ветки хлестали его по рукам и лицу, как бы он ни старался их отодвигать. На особенно крутом склоне, который Марсель преодолел в два больших шага, а Андерсен быстро и ловко форсировал, перебирая обутыми в кеды ногами, Александр остановился, чтобы снять куртку, и закашлялся. Харри обернулся и сбежал к нему. — Что-то случилось? — Ничего, — Германн вытер лоб воротом футболки, — нельзя ли помедленнее? — Конечно, — кивнул Харри, — вам помочь подняться? Там дальше довольно ровная дорога. Александр неясно фыркнул, закинул куртку на плечо и вскарабкался по кривой тропинке. На вершине их дожидался Марсель, который без лишних вопросов протянул Германну бутылку воды. — Привал? — участливо предложил он, дожидаясь, когда инспектор напьется. — Да нет, просто чуть-чуть помедленнее. — Окей, — Марсель широко улыбнулся. — Кстати, видите эти люпины? Они тут скоро очень быстро разрастутся. Германн осмотрелся. Перед ними простиралась поляна, окруженная фиолетовыми конусами люпинов. Аккуратные соцветия покачивались на ветру, и над ними кружили пушистые шмели. Солнце щедро заливало светом лужайку, на которой посреди сочной зелёной травы ярко выделялись поганки. Они росли ровным кольцом диаметром около трех метров, и в центре трава была только зеленее и свежее на вид. Андерсен подошёл к самому краю этого причудливого круга и поднял глаза на Марселя. — Что это такое? Заль и сам выглядел немного удивлённым. — Ведьмин круг, — ответил он негромким голосом, в котором чудилось благоговение. Германн почувствовал, как по позвоночнику пробежали мурашки. — Мама, я видел в лесу круг из грибов! — Ничего себе! А ты не видел там рядом ведьм? — Ведьмы — это просто сказки, мам. Датчанин говорил, что у ведьм растут коровьи хвосты — ты когда-нибудь видела девочек с коровьим хвостом? — Нет, милый. Но есть легенда, что там, где появился этот круг, водили хоровод ведьмы. — И что это значит? — Значит, что они туда ещё вернутся танцевать. И, если пригласят человека потанцевать с ними, а он откажется, на него ляжет проклятие. — А если он согласится?.. — На самом деле, просто грибница растет кругами... Но пусть вам лучше Теа расскажет, — протянул Марсель и повернулся, собираясь идти дальше. Харри наклонился и провел ладонью по траве внутри круга. У Германна замерло сердце. — А почему трава тут так странно растет? — Харри, отойди! — А если он согласится, наутро его найдут внутри круга мертвым... Но не бойся, малыш, это просто сказка. Андерсен, напуганный резким возгласом Александра, потерял равновесие и повалился вперёд. Он сгруппировался, перекатившись через голову, чтобы сильно не удариться, и сел. Внутри круга. Марсель развернулся и усмехнулся. — Харри, как же тебя угораздило? Германн рухнул на колени. — Черт побери, — сипло пробормотал он. Андерсен недоуменно взглянул на него, все так же сидя посреди этой залитой светом поляны, окружённый люпинами. — Со мной все в порядке, инспектор. Тут очень мягкая трава, я не ушибся... — Вылезай немедленно, — прохрипел Германн, едва не дрожа от ужаса. «А если он согласится, наутро его найдут внутри круга мертвым...» Харри примирительно поднял руки и встал, отряхиваясь от травы и опавших листьев. — Все, все, выхожу, ничего страшного, — с натянутой улыбкой произнес он. — Германн, не переживай, круги это миф, — Марсель подал Александру руку, помогая встать, — тебе это даже Теа подтвердит. Германн поднялся. Он неотрывно смотрел на Андерсена. Консультант, осторожно ступая, вышел из круга и повернулся на месте, рассматривая, не испачкал ли он плащ или брюки. Он встряхнул головой, и из светлых волос посыпались травинки. — Германн, что вы, все хорошо, — произнес он и протянул Александру руку, — не понимаю, что вас так напугало. — Ты мог умереть... — Но я жив, — недоуменно вздернул брови Харри. Он взял Германна за безвольную руку. Ладонь у него была холодной, но привычно дрожала, и Александр схватился за нее слишком порывисто. — Видите, я жив. В голубых глазах блестели странные искорки. Совершенно не человеческие. — Ну что, маленький фэйри, пойдем? — подал голос Марсель. — Германн, все в порядке, не волнуйся. Они двинулись дальше. Германн, как ни хотел, так и не смог отпустить руку Андерсена, боясь, что, если выпустит, то произойдет что-то непоправимое. Харри, кажется, не обращал на это внимания. Он выглядел очень задумчивым, постоянно прислушивался и еле заметно вздрагивал, когда слышал необычный звук, он останавливался у некоторых деревьев, глядя в их кроны, подбирал с земли листья и шишки и тянулся за красивыми цветами. Студент смотрел на лес во все глаза, а у Александра все внутри переворачивалось от мысли, что лес в ответ смотрит на него. Лес больше не казался ему таким уж безопасным местом. Что-то притаилось за деревьями и дожидалось темноты, чтобы наброситься, и поэтому Германн сжимал узкую ладонь Харри и старался держаться рядом с Марселем. Последний совершенно не изменился. Он набрал каких-то полевых цветов, которые Александр не мог идентифицировать, и увлеченно плел из них венок, так ни разу и не споткнувшись на ходу. Германн сконцентрировался на том, как ловкие пальцы Марселя перебирали стебельки, и не заметил, как тот доплел венок. — Это тебе, чтобы не волновался, — Заль с улыбкой водрузил венок на его лохматые черные волосы. Германн поднял руку, чтобы скинуть его с себя, но передумал. Почему-то этот жест Заля его очень успокоил. — Спасибо. Марсель просиял. — Цветы — лучшее лекарство, — загадочно сказал он, — Эвен в курсе. — Шеф Хоффман? — уточнил Харри. — Вы с ним давно знакомы? Марсель задумался. — Давно, очень давно... Мы вместе воевали. У Эвена тогда были темные волосы, представляете? А потом он взял и поседел, — вздохнул Заль, собирая новые цветы. Они все шли и шли сквозь густую чащу, и Марсель плел новый венок, и ветки, казалось, сплетались за их спиной, не оставляя пути назад. Снайпер что-то рассказывал о лесе, о том, как по-другому он, лес, ощущается, если переночевать в палатке и проснуться с рассветом. Германну было немного страшно, но вместе с тем очень свободно. Андерсен шел рядом с бутербродом в руке и задумчиво жевал, глядя по сторонам. Александр все смотрел на него, на то, как этот бледный нескладный призрак выделяется на фоне сумеречной чащи, как нечто совершенно чужеродное. Как блуждающий огонек, о них ему тоже мама рассказывала. — Мы почти дошли! — воскликнул Марсель, коронуя новым венком консультанта. Тот прикрыл глаза и опустил голову, чтобы Марселю было удобнее, а потом выпрямился. Андерсен в венке из голубых цветов, казалось, и вовсе перестал прикидываться обыкновенным. Германн сейчас видел это очень отчётливо — консультант был не человеком, а мистическим созданием, божеством в человеческом теле, древним и пугающим. Марсель предложил их сфотографировать, Харри с тихим смешком передал ему телефон и встал рядом с Германном. Александру казалось, что такие создания, как он, уж точно не могут отражаться ни в зеркалах, ни на пленке, но студент показал ему фотографию, на которой были запечатлены оба. Германн невольно улыбнулся. Фотография была идиотской, но очень уютной. — Перешли мне, пожалуйста. — Хорошо, когда сеть будет ловить. Дальше они шли молча: дорога снова забирала в гору, и все трое берегли дыхание. Андерсен все так же придерживал Александра за руку и вел так, чтобы тот не споткнулся. Трава сменилась мхом, серебристо-бирюзовым, и нужно было идти ещё осторожнее, чтобы не поскользнуться на нем. Наконец они вскарабкались наверх и остановились. Германн не смог сдержать восхищённый возглас. Перед ними снова была поляна, освещённая солнцем, уже немного оранжевым, ближе к закатному, гораздо больше, чем та, где им повстречался проклятый круг. В дальнем углу поляны стоял деревянный дом с красной, покрытой мхом крышей. Из трубы на крыше тянулась струйка дыма. Дом был небольшой и очень уютный на вид, сделанный из крепкого, выкрашенного в темно-красный сруба, с маленькими окнами. У дома, там, где света было побольше, были разбиты небольшой огород и цветник, очень ухоженные и аккуратные на вид. Все остальное пространство поляны занимали уже хорошо им знакомые люпины в расцветках от белых до розовых. И посреди этого моря соцветий, похожего на упавшее на землю облако, стояла Теа и сосредоточенно срезала выбранные цветы. — Давно не виделись! — крикнул Марсель и помахал ей рукой. — Привет-привет! Теа явно была рада видеть гостей. Девушка побежала навстречу Марселю прямо с охапкой цветов в руках и с маленьким ножичком наперевес, рассекая по пёстрому полю. Она успела переодеться: вместо лёгкого летнего комбинезона на ней было длинное закрытое платье, а сверху на плечи была накинута тёплая разноцветная шаль. Две косы Бьёрн отливали золотом в свете закатного солнца. — Здорово, что вы пришли, в такую глушь редко кто забредает, — заговорила Бьёрн, поравнявшись с Германном, Харри и Марселем. — Таких смелых путешественников, как вы, нужно вознаградить отдельно. — Вы... Правда здесь живёте? — восхищённо спросил Харри. Александр подумал про себя, что полностью разделяет изумление и восторг студента: дом Теа отлично продолжал чудесную бергенскую сказку, показывая её вечернюю часть. — Да, но не круглый год, конечно... — вздохнула Бьёрн. — У меня ещё есть крошечная квартирка в Осло. Та ещё тесная конура, у которой даже никакой связи с природой нет... Очень жаль, что нельзя проводить все двенадцать месяцев в магическом лесу неподалёку от ведьминской горы Лидерхорн, согласитесь, ребятки? — Ведьминской горы? — тут же переспросил Германн. — Это что, продолжение ваших баек? — У каждого порядочного сообщества ведьм должно быть своё место для шабашей, — притворно надулась Теа, словно этот факт был максимально очавидным. — Берген ничем не хуже... Именно на этой горе и собирались женщины-ведьмы в ночную пору, чтобы заняться бешеными плясками и колдовством... — Ладно, ладно, хорош уже пугать народ, — шутливо перебил девушку Марсель и протянул ладонь Андерсену, чтобы тот дал разрешение на поддержку в тактильной форме. Однако Андерсен лишь покачал головой и отвернулся. — Пойдемте-ка ко мне, вот что! Для вас всё давно приготовлено, а на улице холодает... Вы же не хотите замёрзнуть под ветром? Нет?.. Тогда лучше вам попробовать довериться мне. Вечер был тёплым, и сырая трава блестела хрустальными слезами росы. Зелёное море, подкрашенное закатным солнцем, по мере приближения к тени теряло свой пёстрый цветочный флёр, и волны его — лесной мох — становились холодными сине-изумрудными. Андерсен и Марсель давно уже забежали в домик, закрыв за собой дверь с подвешенным около неё звонким колокольчиком, а Германн всё стоял и смотрел на траву, на цветы, на мох, на небо. И он чувствовал, как вся его исполосованная грудь наполнилась спокойствием, как свежий воздух принёс с собой новые силы, новые цели и стремления, новые мечты. Призраки прошлого, призраки суши и моря пусть ненадолго, но оставили его — им не забраться в горы, им не проникнуть в лесную чащу. Германн плакал, и слеза-росинка катилась по перечёркнутой шрамом левой щеке. — Эй, чего ты? — обеспокоенно спросила Теа, подбегая к нему. — Да ничего... — отрешённо произнёс Александр, вытирая слёзы ладонью. — Нет-нет, это важно... Девушка вытянула руки и положила их Германну на плечи. — Что ты сейчас чувствуешь? У Теа неожиданно прорезался картавый звук "р", похожий чем-то на аналогичный французский. В английской речи это звучало весьма необычно и вполне соответствовало окружающей обстановке. — Я... Не знаю... Разве это имеет какое-то значение? — Конечно, имеет, даже не сомневайся! Ну так что? — Наверное... Свободу... — неуверенно вымолвил Германн. — Звучит как бред, но это место... Здесь, да и вообще в Бергене, как-то проще не думать обо всём, что... Случилось со мной... Теа нахмурилась. — А что же с тобой приключилось, родной? — Чёрт, да много чего! — воскликнул Александр, моментально выходя из себя и нарушая внутреннее равновесие. — Если я сейчас начну перечислять, мы до утра так и простоим на этой поляне, и вы будете рыдать, уважаемая фрёкен! Бьёрн взяла Германна за руку, и ему тут же расхотелось кричать. — Не переживай так, мы обязательно со всем разберёмся. Если ты захочешь, конечно. Я знаю, как заглянуть туда, куда обычно люди боятся соваться, — загадочно улыбнулась она, и в её глазах засверкали хитрые огоньки. — Однако ты ведь не из тех, кто трусит? Германн покачал головой. — Отлично! Тогда пойдём... Маленькая и юркая, Теа вела Александра за собой. Она нарочито медленно пересекала поляну, с осторожностью наступая на траву и постоянно глядя себе под ноги. Она обходила не только скопления ярких диких цветов, но и участки, на первый взгляд ничем не примечательные. — Тут водится что-то опасное?.. — обеспокоенно протянул Германн. — Да нет, просто не хочу никого потревожить, — пожала плечами девушка. — Что?.. — Как будто ты сам не знаешь... Эй, аккуратнее! Александр едва не раздавил какой-то цветок, отдалённо напоминающий ромашку, но вместе с тем никак ею не являющийся. — Что это такое? — Тебе бы понравилось, если бы на тебя наступили? — насупилась Бьёрн. — Э-э-э... Ладно, проехали. Эта бергенская отшельница ещё во время их первой встречи показалась Германну необычной, а сейчас она начала становиться откровенно странной. Может, она всегда такой и была, просто сейчас начала раскрываться?.. Какими категориями она мыслит? В какой системе ценностей живёт? И действительно ли это странность?.. Дом Теа изнутри выглядел настолько нестандартно, что Александр сначала не поверил своим глазам. Неужели это типичное норвежское жилище?.. После освещённой одной-единственной яркой лампочкой прихожей они зашли в основную комнату, и Германн сначала даже зажмурился. Приятный полумрак, цветные стёкла на окнах, низкий потолок, с которого свисало бесчисленное множество ярких кристаллов, амулетов. Кое-где виднелись ловцы снов, отовсюду смотрели кошачьими глазами желтые сердцевинки цветов, и душистые травы, распиханные по углам и щелям, благоухали на всё помещение. Большой обеденный стол был завален пряностями, ягодами и еще какими-то засушенными растениями, там же стояли свечи и были разложены карты, совсем не похожие на привычные игральные ни по размеру, ни по рисунку. В углу, где пылал камин, на большом мягком диване расположились Андерсен и Марсель. У стены рядом с закрытой дверью стояла обычная деревянная лестница, ведущая к люку на чердак, и Германн не был уверен, что хотел бы знать, что хранится на этом чердаке. — Вы не голодные, друзья мои? — спросила Теа у собравшихся, садясь за стол. Андерсен отчаянно замотал головой, а Заль лишь пожал плечами. Только Александр позволил себе заметить: — Ну... Хотелось бы выпить чего-нибудь. В горле пересохло совсем, и голова кружится от ваших... Благовоний. — О, это можно устроить, но только чуть попозже! — с улыбкой кивнула Бьёрн. — Ты проходи, садись у камина, там тепло и уютно. Только обувь сними. С трудом расшнуровав ботинки, Германн прошел через всё помещение в дальний угол, где сидели его друзья. Деревянные половицы мелодично скрипели под ногами, и каждый шаг уводил Александра всё дальше и дальше в какой-то совершенно другой мир. Возможно, ему вскружило голову смешение травяных запахов, но он ощущал кожей, как комната наполнена то ли духами, не нашедшими покоя, то ли хтоническими существами, пришедшими за его исстрадавшимся сердцем, то ли просто энергией сродни магической. Это одновременно пугало и завораживало... Синей птицей в золочёной клетке бились взаперти головы давно забытые голоса, и светлая душа милого друга танцевала в пламени каминного огня — так священник, тщетно замаливая грех, припадает губами к полупрозрачному платку цыганки, опускается на колени перед священным пламенем, но понимает, что ему уже не загладить своей вины. Он околдован... Странные мысли одолевали Германна, пока он сидел на полу, прислонившись затылком к коленям Харри и неотрывно глядя на огонь в камине. Он не мог контролировать этот полубезумный поток сознания, и Александру оставалось только наблюдать за тем, как он обретает форму. Харри тоже выглядел как будто зачарованным, загипнотизированным — он смотрел прямо перед собой, изредка встряхивая головой, чтобы отогнать сон-наваждение. И только Заль вальяжно развалился на диване, закинув ногу на ногу и довольно улыбаясь. Теа долго хлопотала над чем-то за их спинами: срезала сухие цветы, искала что-то по многочисленным кухонным шкафчикам, вытащила из маленького ящика сомнительного вида ярко-синий порошок. — Что ты там делаешь, хозяюшка? — бодрым тоном спросил Марсель. — А это пока секрет, — осадила его Бьёрн, возясь с большой стеклянной банкой, на дне которой что-то неясно мерцало. — Вот сейчас я закончу и покажу вам такое... Такое... Вы даже не представляете, что... Спустя ещё пару минут приготовления девушки наконец были закончены: она, подставив небольшую стремянку, достала с верхней полки бутылку из темного стекла довольно странной формы и поставила её на стол. Всё собранное Теа сгребла в одну кучку и, оставив её так лежать, наконец-то подошла к остальным и уселась на диван рядом с Марселем. — А ты почему не сядешь с нами? — поинтересовалась она у Германна. — Я... Хочу ближе к теплу, — безэмоционально отозвался Александр, вперившись взглядом в камин. — Так на улице вроде и не холодно совсем, лето на дворе, да и дома... Но да, камин для того и разожжён, чтобы вам не холодно было... — хмыкнула Бьёрн. Марсель беззлобно усмехнулся и наклонился вперёд, протягивая свои мозолистые ладони, испещрённые веснушками, к огню. — Мне вот что интересно было... Кто вы двое такие, — Теа указала на Германна и Андерсена, — и какова ваша судьба?.. Последний вопрос скорее риторический, мне не составит труда найти ответ. — В смысле судьба? — не понял Харри. — Что ждёт тебя в будущем, глупый, — недовольно мотнула головой Бьёрн. — Вечно пояснять приходится, пафосными фразами не поразбрасываешься... Так вот, да. Расскажите-ка мне что-нибудь интересное про свою жизнь... Харри, верно? Давай. — Я... — Харри замялся. — Ну, я студент, последние несколько месяцев не учусь, правда... Помогаю полиции с расследованием. Вот! Это сейчас моё главное занятие... Я консультирующий детектив, если можно так сказать... Это интересно... — Господи, ну и долго ты ещё будешь об этом трепаться? — проворчал Германн, легонько ударив его по плечу. — Детектив... Не позорься, как маленький. — Между прочим, герр Германн, в моей жизни явно происходит больше интересного, чем в вашей! — возмутился Андерсен. — По крайней мере, я не позволяю себе наклюкаться и истерить, запершись дома и спрятавшись под одеяло! Александр побледнел. Слепой глаз, движения которого всё никак не хотели координироваться с движениями левого, начал наливаться кровью, и Заль поспешил опустить свою тяжелую ладонь Германну на плечо, чтобы тот не кипятился. Теа аж вскочила: — Германн, у меня появилась потрясающая идея! Если ты согласишься, думаю, у тебя получится немного разобраться в своей жизни... И судьбе. — Если вы выдворите этого щенка из своего дома, это будет не менее потрясающим решением, — скрипнул зубами инспектор. — Он... Я многим ему обязан, но это, сука, просто невыносимо... — Герр Александр, я попрошу... — вспыхнул Андерсен, отпихнув его. — Мальчики, не ссорьтесь, здесь водятся те, кому ваши пререкания могут не понравиться, — неожиданно тихо сказала Бьёрн. Германн и Андерсен тут же умолкли и воззрились на неё с удивлением и некоторым испугом. — Вы, кажется, не совсем понимаете, в какой обстановке на самом деле находитесь... Правду ведь говорю, Марсель? Заль с видом человека опытного кивнул. У Германна невольно всё сжалось внутри, и он вспомнил их недавний диалог про бергенских ведьм. Внутренний суеверный ребёнок поднял голову, чтобы напомнить о том, что Марсель когда-то казался Александру потусторонним, как будто знающим об этом мире больше, чем обычный человек. И его рассказы вполне могли оказаться реальными, как и магия — а по-другому это назвать язык не поворачивался — странной девушки, живущей в деревянном домике в лесной глуши. Яркие образы, вызванные из глубин подсознания резкими цветочными запахами, засияли с новой силой, и Германн невольно вцепился в ногу Андерсена, спасаясь от наваждения. — Чёрт... — Инспектор, всё в порядке? — Да, да, тебя только тут не хватало, — буркнул Александр, но от студента, однако, не отлип. «Германн.» Кто-то звал его. Был ли это человек из мира живых? «Эй, Германн.» Или же это добрый друг из мира мёртвых, старый знакомый, навеки ставший частью его тени и преследующий его по пятам с момента своей смерти? — Германн, послушай меня, — Теа щёлкнула пальцами перед его носом, и инспектор встрепенулся и быстро вскочил на ноги. — Я точно решила, что проведу с тобой тот любопытный опыт, о котором говорила. Пойдём, мне нужна помощь... Мальчики, давайте, давайте, у вас же самих время было ограничено, а моя наука не терпит промедления... Улыбка Марселя, прежде такая простодушная и открытая, вдруг показалась Германну загадочнее улыбки Чеширского кота. Весёлый наёмник, сгребающий в охапку какие-то травы, цветы и стеклянные тары, сам по себе выглядел сюрреалистично, и мозг не справлялся с осознанием того, что это всё происходило взаправду. Александр почувствовал, что стоит на грани дереализации, поэтому недолго думая решил отвлечься самым простым способом — схватил то, что ещё осталось на столе, часть всучил ошалевшему Андерсену и машинально побрёл вслед за Теа. В руках он в итоге сжимал ту самую бутылку с неизвестным содержимым, по запаху напоминающим одновременно спирт и что-то очень приятное, даже утончённое, вызывающее смутные воспоминания о хороших временах... Что за дрянь хранят в глубине своих шкафов и полок бергенские ведьмы? Бьёрн заставила всех лезть на чердак по лестнице, приставленной к стене. Провозившись с люком, она закинула наверх всё заготовленное и скрылась в разверзшейся темноте. Заль, несмотря на то, что он был почти в два раза старше Германна, лихо вскарабкался вслед за девушкой, как и ловкий Харри. Александру же пришлось испытать на себе болезненные ощущения во всем теле — после долгого перерыва даже небольшие физические нагрузки чувствовались как пытка, а вместе с длительной прогулкой по Бергену днём лестница казалась непреодолимой. Свет на чердак проникал только из единственного крошечного окна, но Теа быстро зажгла толстые свечи и расставила их на полу. Колеблющееся пламя осветило на удивление чистый по сравнению с остальными пыльными предметами чугунный котёл с подогретой водой, который каким-то чудом смог приволочь с собой с первого этажа Марсель. — Прямо как в сказках... — пробормотал Андерсен. — Да-да, дружок, именно как в сказках... — Бьёрн, что за чертовщина? В какие игры вы с нами играете? — одновременно раздражённо и заинтересованно спросил Германн. — А тебе разве не любопытно узнать, что находится за зеркалом? Зеркало Гезелла. Весь мир устроен по этому принципу. В какой-то момент ты видишь всех, но никто не видит тебя. Ты можешь только бессильно созерцать человеческие пороки, подсвеченные яркой белой лампой, словно мертвая бабочка, наколотая на иглу. Но одно неверное движение — и ты сам оказываешься взаперти, на игле, под этим белым светом, и ты видишь только свое собственное уродливое отражение, бессильный перед своими слабостями и самыми жуткими чертами. И вместе с тобой пойманы в эту стеклянную ловушку твои страхи. Твои призраки. — Есть немного. — Тогда тише. Андерсен в темноте почувствовал себя немного увереннее, расправил плечи и внимательно наблюдал за тем, что делает Теа. Девушка забрала у Германна, Харри и Марселя всё, что они притащили с собой наверх, и начала смешивать. Каким образом она так точно определяла пропорции на глаз, Александр не понял, но чем больше ингредиентов исчезало в темной жидкости, тем приятнее становился аромат, который она источала. Это было похоже на странный дорогой алкоголь, самое сладкое лекарство от тревоги. Финальный вариант странного варева имел тёмно-фиолетовый оттенок. Бьёрн потянула за руку Марселя, привлекая внимания, они вместе взяли котёл и потащили его вниз. — Фрёкен Бьёрн, почему нельзя было всё смешать сразу внизу и потом отнести сюда? Разве это не удобнее? — пребывал в некоторой растерянности Андерсен. — Некоторые вещи требуют определённых ритуалов, которые не всегда удобные, — крикнула Теа, спускаясь по лестнице. — Мы быстро, я почти закончила, надо добавить ещё кое-что... Кажется, она просто не хотела признавать, что немного просчиталась. Минут через десять они вернулись вместе с кружками, и Бьёрн сняла крышку с котла. Жидкость булькала и теперь даже как будто мерцала странным светом, а запах продолжал практически сводить с ума. Германну стало невольно стыдно за то, что сейчас он, похоже, опять напьётся, но это же отличалось от его бесконечных мерзких запоев, верно?.. Теа разлила своё варево на четыре кружки и раздала всем. Харри смотрел в кружку с подозрением, Марсель же как будто был привычен к подобному. — Я всем советую это попробовать, — заявила девушка. — Эта штука неплохо содействует расширению возможностей восприятия... Вам это очень пригодится, когда мы пойдем гулять. — Гулять?.. — В лес. Ты же хотел свободы, Германн?.. Германн сделал небольшой глоток, но после него уже не стал сдерживаться и опрокинул в себя всю кружку залпом. Напиток обжёг горло, но он оказался сладковатым, приятным на вкус. Одной порции было достаточно, чтобы голова закружилась, и тени стали цветными... Вот-вот должна была открыться какая-то потаённая дверь — это почувствовал и Харри, который, выпив, тут же прислонился к плечу слишком уж сосредоточенного Марселя, потерянно глядя прямо перед собой. Теа только таинственно улыбалась. В неясном свете свечей она и правда была похожа на ведьму... — Отдохните немного и обдумайте, что именно вы хотели бы в себе открыть... А потом гулять, да... Германн точно знал, встреча с кем ему не помешала бы. Он хотел бы взглянуть на своё отражение. В окружении призраков прошлого.

***

Бергенский лес ночью был наполнен одновременно всеобъемлющей тишиной и многообразием звуков, сочетая в себе несочетаемое. Редкое пение птиц, отдалённое журчание воды, треск сухих веток под ногами и шорох опавших иголок. Компания из четырёх человек медленно шла среди высоких хвойных деревьев, ориентируясь только на звёздный свет и на танцующий огонёк фонаря. Теа Бьёрн совсем не боялась заблудиться — она, кажется, знала здесь каждую тропинку. Андерсена немного шатало после выпитого, и он брёл вперёд на ватных ногах, схватив за руку Германна. Слишком уж серьёзный Марсель замыкал цепочку, то и дело оглядываясь, словно чувствуя что-то потустороннее. Сам Германн понимал, что они перешли особенную черту и вступили на чужую территорию. Пробираясь сквозь лес и одновременно взбираясь выше, на местную гору, они уходили всё дальше и дальше от мира привычного в мир... Зазеркальный? Магический? Здесь всё было не так, всё было по-другому. Даже глубокой ночью животный страх темноты до сих пор не проявил себя — наоборот, она манила и увлекала за собой. Тени сплетались в причудливые композиции, в послания из параллельных миров и из других времён, а свет звёзд был теплее и ярче огня, пляшущего в фонаре. Пить Германну определённо не стоило... А может, это было не таким уж плохим решением, если из мрака вдруг появляются волшебные завораживающие образы, способные позвать тебя за собой туда, где царят любовь и счастье, где нет ледяных рук и остановившихся взглядов... Он чувствовал кожей, как преследуют его пока ещё не прорвавшиеся за грань духи, как пытаются они прикоснуться к поломанному и уже отнюдь не человечному. Он хотел бы встретиться с ними лицом к лицу, чтобы они приняли его в свой круг. Он не хотел быть одинок в своём бесконечном кошмаре, но боялся, что Андерсен никогда не смирится с его обществом, поэтому звал на помощь тех, кто может прийти только сюда. И главное — хотелось бы вспомнить. Вспомнить многое. Бьёрн резко свернула вбок и нырнула в чащу, продвигаясь по узенькой тропинке. Остальные повернули за ней. Тихо шаркал Заль, скучающе пиная валяющиеся на дороге камешки, зевал утомившийся Харри, повиснув на руке Александра. А Германн думал. Думал о том, насколько же на самом деле фрагментарно его сознание. И как он не замечал этого раньше? Неужели его устраивала фальшивая подмена добрыми, но размытыми снами, надуманными хорошими финалами? Куда исчезла часть его жизни? Почему прошлый год почти полностью выпал из памяти? Все его жалкое существование — набор случайных образов и адская боль, страдание без права на спасение. Он много кого потерял, он ослеп и оглох, и сейчас Бьёрн дала ему возможность видеть и слышать, встретиться с прошлым лицом к лицу и наконец-то отдаться ему. Германн не принадлежал к тем, кто хотел бы жить настоящим и никогда не оглядываться, чтобы не потерять свою Эвридику. Он хотел хотя бы последний раз взглянуть на неё, прежде чем навсегда провалиться в бездну отчаяния. На поляне, на которую они вышли, было немного светлее — она раскинулась под открытым небом, не спрятанная под разлапистыми ветвями деревьев, и трава сияла серебром в ночном освещении. Теа поставила фонарь около одного из стволов и сама уселась рядом, прислонившись к шершавой коре и глядя на чернильно-синий небосвод. — Здесь мы и остановимся. Дальше советую делать то, что вам больше хочется... Можете пойти погулять в чащу, все равно все дороги снова приведут сюда, — загадочно сказала Бьёрн. — Но не заигрывайтесь, — добавил Марсель, присев около Теа на траву. Он словно чувствовал чье-то присутствие прямо возле себя, за плечом, и Германну даже показалось, что он видит неясные силуэты, сгрудившиеся у Заля за спиной. Неужто его собственные призраки?.. Но ведь Марсель не был похож на тех людей, у которых за душой какой-то тяжкий грех... Хотя работа в полиции однозначно очерняла всех и каждого, кто за неё брался, так что, наверное, переживания Марселя были связаны именно с ней. Что же, Александр мог хорошо его понять. Даже слишком. — Знаете, что за место? — спросила Теа. — Совершенно не в курсе... — зевнул Харри. — Мы на полпути к месту, где когда-то проходили шабаши ведьм... Гора Лидерхорн. Почти священная для меня... Тут на каждом шагу память, можно сказать... Теа заметно погрустнела и отвернулась, спрятав взгляд. Александр не стал ничего говорить — сейчас он уже не был уверен, что не верит ни во что, да и ранить человека не хотелось. Андерсен практически мешком рухнул на траву, раскинул руки и вперился взглядом в небо. Германн остался стоять, постоянно осматриваясь, чтобы не пропустить момент, когда его наконец кто-нибудь (или что-нибудь?) позовёт. — Какие красивые звёзды, — прошептал Харри сонным голосом. — Им нет никакого дела до нас, а мы продолжаем на них пялиться и надеемся, что они нас считают красивыми в ответ. Вот вас... Герр Германн... Когда-нибудь называли красивым? — Было дело... В воспалённом мозгу вспыхнула искра осознания, и Александр моментально вспомнил мягкий, нежный голос, который произносил самые лучшие слова на свете, который принадлежал лучшему человеку на свете... На этом свете, где его уже нет и никогда не будет... Чей-то взгляд прожёг спину, и Германн поспешно обернулся, щурясь и всматриваясь в темноту. Призраки прошлого. — Штефан?.. — слабым голосом позвал он. Штефан стоял на самом краю поляны, где начинался густой лес, и неотрывно смотрел на Германна. Он имел вид меланхоличный, даже скорбный; Александр почему-то совсем не удивился тому, что Вольф оказался здесь в такой момент. Это первая встреча из тех, которые должны были случиться сегодня. Германн надеялся, что Штефан заберёт его с собой. — Андерсен... Я пойду, а ты потом меня догонишь, если захочешь... — протараторил инспектор и бросился бежать прямо к светлому, бледному образу. Марсель проводил его взглядом, и хмурая морщинка залегла промеж выцветших рыжих бровей. Несколько шагов — и вот Германн уже на самом краю, готовый прыгнуть в вечную темноту и навсегда затеряться в ней. Штефан протянул руку, и Александр тут же попытался её перехватить, поцеловать это незримое сияние, прикоснуться к тому, что любил больше всего. Но его пальцы, его губы в итоге встречали лишь воздух — почти осязаемый. Скажи, Вольф, как попасть в Зазеркалье? Штефан печально улыбнулся и вдруг двинулся вперёд, вглубь, едва касаясь земли. Германн недолго думая бросился за ним, всё ещё стараясь догнать, вцепиться в его руку и больше никогда в жизни её не отпускать. Тело обрело невероятную лёгкость; он бежал без отдыха столько времени, что места совсем перестали быть узнаваемыми. Трава, камни, деревья распадались на фракталы, превращались в цветные кислотные пятна, в наглядное изображение леденящего ужаса, но посреди всего этого неизменно сияла одна путеводная звезда, которая направляла Германна и давала ему, как бы глупо это ни звучало, силы жить. Бежать вперёд, догнать, сорвать оковы, быть всегда рядом, рядом рядом... «Я люблю тебя.» «Помоги мне, прошу.» «Только не бросай меня.» Раз за разом эти фразы прокручивались в голове, записанные на старую поцарапанную пластинку, выжигались клеймом на подкорке, а пальцы вспоминали мягкость золотистых ангельских кудрей. Он разобьёт стекло, отделяющее их друг от друга, он посмотрит в глаза смерти, посмевшей его забрать, и принесёт себя в жертву, лишь бы только быть вместе с ним... Уничтожить себя, освободив человечество от страшного демона и свою запертую душу-птицу с обугленными крыльями. Германн споткнулся о камень и полетел лицом вниз — он провалился в мягкую траву и кубарем покатился по склону. Больно ударившись головой, он закончил свой путь в крошечном озере, которое у самого берега заросло зеленью и едва было ему по колено. Одежда промокла насквозь, стало холодно, сыро и пусто, и Александр не мог встать, как бы ни силился. Он разбился о гладь тихого омута, о зеркальное стекло, и тщетно хватал ртом воздух, понимая, что скоро его утянет на дно. Больно и страшно. — Штефан! — хрипло закричал Германн, распугивая ночных птиц. — Подожди! Пожалуйста! Я прошу тебя, стой, я же только... Горячие, горькие слёзы потекли по щекам, ладони бессильно застыли в зеленоватой воде... Последняя попытка: Германн дёрнулся, пытясь подняться, но холод озера словно сковал его по рукам и ногам, и Александр оказался бессилен перед грязным, но чертоваки прочным зеркалом. Он плакал навзрыд, как маленький потерявшийся ребёнок, бился в истерике, как капризный мальчик, избалованный любовью и теплом и испытавший на себе весь ужас одиночества. — Помоги... Помогите... — всхлипывал Германн, отказываясь понимать, что он не смог, что всё останется по-прежнему, нет, даже станет хуже... Тихий всплеск сзади — маленькая рука легла на горячий лоб. Негромкая речь, которую Александру было не понять. Вода слишком спокойная сегодня... Вся соль моря ушла на бессмысленные слёзы, и из него, оскорблённого и обессиленного, поднимался новый призрак, старый знакомый, маленький друг. Датчанин. Утонувший когда-то мальчик, которого Германн так и не смог спасти. Тяжёлое бремя, привязанный к лапке птички камень, опутанный водорослями. И правда: Датчанин был весь в зелени, его руки и щёки поросли мхом, и взгляд его был замутнённым и тупым. Он стоял рядом с Александром, только частично показываясь из воды, и держал свою руку на его лбу, оставляя печать холода, слишком сильно желая, чтобы о Германне позабыли, как и о нём самом. — Бедный... Всё никак не успокоишься, маленький, родной... — выдавил Александр, чувствуя, что ещё немного — и захлебнётся. — Пойдём вместе... Пойдём к свету... Нечего тебе делать на самом дне, я проведу тебя... Туда... Где мы все будем счастливы... Где море будет добрым к тебе... Понимаешь?.. Датчанин подумал немного и убрал свою маленькую ладонь, глядя недоверчиво, с детской обидой. Германн вытащил руку из воды и погладил его по спутанным волосам, в которые вплелись растения, по зеленоватой щеке. — Пойдем... Со мной... Только помоги мне, пожалуйста... Датчанин услышал его, понял — спустя столько лет он наконец-то начал понимать, что Александр говорит, а ведь в детстве они общались посредством жестов, междометий и наивных радостных улыбок... Они бежали вместе, силясь догнать главного призрака прошлого. Датчанин едва поспевал за Германном — тот шутил, что вырос немножко раньше и теперь имеет небольшое преимущество. Краем глаза он видел, как за ними образуется мерцающий шлейф, слышал, как голова наполняется эхом знакомых голосов, понимал, что совсем скоро это станет невыносимо, что он скоро снова заплачет и будет колотить по глухой и твердой земле кулаком, не встречая нужного ответа. Не хватило сил — Германн наступил в струящийся поток воды, лесной ручей, поющий колыбельные, нашептывающий проклятия. И чья-то рука развязала шнурки, вцепилась в ногу — смертельное клеймо, страшная ловушка, которой не получится противостоять. «Останься со мной... Я хочу заботиться о тебе... Тебе не нужно думать о нём... Разве он говорил тебе, что любит тебя? Спас бы он тебя, когда ты оказался на самом дне моря?..» Ноги не держали. Датчанин стоял в воде, намекая на то, что нужно остаться, что нужно лечь и лежать, направив голову по течению, чтобы в волосах распускались красивые цветы. Германн посмотрел себе под ноги. Лиза... Он боялся её — он не хотел бросать её. Ему страшно было выбирать между одной смертью и другой, между двумя несчастьями, двумя ранами на сердце. Голоса в голове проклинали его на всех возможных языках, а ручей окрашивался кровью. Лиза смотрела на него с ненавистью и обожанием. Датчанин со свойственным ему детским нетерпением не хотел выжидать. Он зачерпнул багровую воду в свои крошечные ладони и плеснул ей в Германна — замарать, оставить себе, уничтожить. Александр потерял свет. Голова закружилась, и он видел только колючие иглы, прямые стволы деревьев, сомкнувшиеся в смертельное кольцо, руки, вцепившиеся в запачканную грязью и зеленью штанину и водоросли в волосах... — Помогите! Рывок — к свету, к любви, к жизни. Вода мерзко хлюпала в ботинках, пока он убегал, спотыкаясь, бежал туда, где, кажется, скрылся Штефан... Треск кожи и кровь, кровь, кровь повсюду. «Я сделал тебе больно?» «Прости.» «прости прости прости» Куда спрятаться от собственных мыслей, куда куда куда? Этот лес был бесконечен и цикличен, заколдован ведьмами, сожжёнными когда-то в Бергене. Германн слышал их пение... Их отдалённые разговоры... Он начинал верить в их магию — чёрную магию, проклятую магию... К свету, к любви, к жизни! Уходите все! Бросьте! Уберите от меня свои руки! Датчанин шёл за ним по пятам, бежал, увязая во мху, он хотел отомстить, увести за собой за руку и бросить в одиночестве во время шторма. А за деревьями прятались они... Добрые, милые, дорогие сердцу — такие жуткие сейчас. Папа... Мама... На их изуродованных телах ещё не высохла вода из кровавого ручья, они тянули к нему свои переломанные руки, и именно сейчас Германн понял, как сильно он боится смерти. Он не хочет умирать. Пусть кто-нибудь заберёт его из Зазеркалья! Красно-сине-зеленый калейдоскоп под чёрной траурной вуалью — вот палитра леса у горы Лидерхорн. Взлёты и падения, в горку, с горки, узкие тропы, ведущие к обрыву, петляющие между сосен и елей, рваные вдохи и резкие выдохи. Лишь бы его не догнали. Лишь бы выйти к свету. Где Харри... Где Харри?! Датчанин догнал его. Германн вскрикнул от испуга, почувствовав его мокрую скользкую руку, и покатился кубарем куда-то вниз, в темноту, захлебываясь, задыхаясь. Всё смешалось. Он едва смог приоткрыть один глаз — слепой совсем заплыл от удара обо что-то и отказал напрочь. Смутно знакомая поляна была затянута ночным туманом, и одна-единственная звезда мерцала над головой. Штефан смотрел на него со светлой печалью и с робкой нежностью. — Здравствуй... — прошептал Германн, будучи не в силах даже подняться. Вновь разодранный лоб начал кровоточить. Штефан присел рядом на корточки и накрыл руку Александра своей холодной неосязаемой ладонью — от этого прикосновения Германн мгновенно перестал зябнуть в мокрой одежде и почувствовал родное тепло. — Ты же знаешь... Что я люблю тебя, правда?.. Прости, что я не сказал тебе этого... Раньше... Давай вместе... Сбежим из Зазеркалья... Здесь слишком... Страшно... Инспектор закрыл глаза, мысленно моля о целительном прикосновении, о спасении. Штефан, помоги. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Ты же ещё жив в памяти, ты не разложившийся труп по ту сторону зеркала, не мертвец, подвешенный к потолку, ты любовь моя, любовь моя, любовь моя... Щелчок. Вдох. — Ненавижу тебя. Собственный голос. Несколько лет назад. Намного звонче, намного злее. Германн с трудом разомкнул веки. Вместо звезды — дуло револьвера. — В кого ты превратился? Такой красивый, ещё без уродливых шрамов. Александр отчётливо видел в этом лице — своём лице — отвратительные ему прежде мягкие черты. Дьявол с ангельским ликом. Гордый и прекрасный, отравленный злобой, он направил на своё худшее воплощение своё любимое оружие — Смит-Вессон. — Поднимайся, хватит валяться. Германн послушно встал, чувствуя, что промокшие ноги в тяжёлых ботинках налились свинцом. — Ты сломал мою будущую жизнь. Из-за тебя их нет, Штефана больше нет! Хватит плакаться и цепляться за воспоминания, мразь, — с гневом и презрением процедил призрак. — Ты недостоин того, чтобы тебя любили, ты довёл себя до края — так бросайся уже вниз, чтобы сгнить на дне ущелья. Сдохни уже! Германн оказался в допросной. По ту сторону зеркала Гезелла. Ребёнок увидел себя. Ребёнок боялся смерти. Выстрел. — Герр Германн! Высокий голос — громкая, надрывная мелодия. — А?.. Александр был абсолютно оглушён и напуган, но именно этот голос вдруг снял наваждение. Начала болеть голова, инспектора пошатнуло, но он был почти уверен, что сейчас уже находится в реальности. — Герр Гер-манн! Что с вами случилось? — с беспокойством кричал Харри, подбегая к нему и практически подхватывая на руки. — Где вы были? Что с вами? — Я... Гулял... Видел знакомых, — отстранённо сказал Германн, сморщившись от боли в висках. — Каких знакомых?.. — не понял Харри. Он взял Александра за руку и отвёл его к тому краю поляны, где тихо о чем-то говорили убийственно спокойные Теа и Марсель. — Извините, я уснул и пропустил момент, когда вы... Исчезли... Меня что-то подкосило, я прошу прощения, что не проследил... Давайте мы пойдём домой греться, иначе вы сейчас снова заболеете и получите осложнения. — Как всё прошло? — спросила Теа, когда они подошли. Она окинула оценивающим взглядом промокшего с ног до головы Германна, вывалянного в лесной грязи и траве, и покачала головой. — Ты встретил тех, кого хотел? — ...Да. — Я чувствую, что что-то не так. Возможно, тебе стоит отдохнуть и обдумать произошедшее. — Я согласен, — встрял в разговор Марсель, который почему-то помрачнел. — Похоже, на тебя, Германн, эта штука подействовала сильнее, чем на остальных. Ты довольно впечатлительный... А вообще нам всем не помешает выспаться перед завтрашней дорогой обратно, верно, Харри? — Да, конечно, герр Заль... Обратно к дому Теа они шли намного дольше, чем на поляну. Германн дрожал от пронизывающего холода и от смутной тревоги, голова была тяжелой, и за ногу как будто всё ещё цеплялась призрачная рука. Он не стал свободным — напротив, кажется, загнал себя в зеркальную ловушку... Но разве в этом не было своей свободы — свободы мыслить, свободы наблюдать за собственным разложением и искать способы созидания?.. Посмотрим. Андерсен наотрез отказался спать на первом этаже на удобном диване и попросил постелить ему на чердаке. Германн тут же заявил, что будет рядом с ним: слишком страшно было оставаться в эту ночь одному. Харри заснул быстро и спал безмятежно, тихо посапывая и, видимо, совсем ни о чём не думая. Алкоголь напрочь отбил у него желание рефлексировать, поэтому он ни о чём не волновался... Александр долго лежал рядом с ним, положив голову ему на плечо и крепко сжав костлявую руку студента. Какой же Андерсен дурак. Они оба дураки. Совсем ничего не понимают... Харри, этот чёртов щенок, был в эту ночь настоящим, не таким, как все они. Германн был в какой-то степени счастлив, что он мог прикоснуться к нему, почувствовать, что что-то еще удерживает его в реальности. Андерсен был проводником, тем светом, к которому нужно было стремиться... Ну и бред. Нужно было спать. Спать, пока его кошмары не вернулись, спать, пока он снова не заблудился в лесу, не прошёл через ад по Данте. Возможно, когда он проснётся, он уже не будет таким чудовищем. Он вспомнит, в чём причина его боли, он исправится, придёт к истине... И его полюбят. Полюбят в мире живых. — Спасибо, Харри, — прошептал Германн, прежде чем провалиться в сон.

***

Всё пропало. Все вышло из-под контроля. Моя слаженная система, этот надёжный часовой механизм, дал сбой. Колеса завертелись, все быстрее, быстрее, и вот это уже не остановить. И мне страшно. Я, Джон Доу, боюсь. Сильнее, чем когда-либо. Это снова Шнайдер, его проделки. Даже после смерти он все испортил! Люди вышли на площадь и спутали все карты. Люди требуют моего прихода к власти. Зачем вам это, жалкие идиоты? Мне не нужен этот мир, не нужны вы, не нужно уже более ничего. По радио снова Дэвид Боуи, его последняя песня, «Черная звезда». Песня о смерти. Боялся ли он? Боюсь ли я?.. Шнайдер не боялся. Теперь я знаю, что Олаф Шнайдер собирался умереть, чтобы испортить всё своей смертью, разрушить всег вокруг себя. Я, сам того не ведая, запустил цепь событий, которые развиваются без моего ведома. Музыка заканчивается, и я в отчаянии бью по магнитоле кулаком. Проклятье проклятье проклятье!! Почему это произошло? Как я попался в это? А за Боуи следует Стинг. И я пытаюсь успокоиться. Ничего, ничего, есть ещё неразыгранные карты, есть ещё те, кому я мечтаю отомстить. Александр Германн оказался сильнее, чем я думал. Отчего-то с ним интересно вести игру... Вот бы поговорить с ним. Вскрыть каждую рану, которая болит, и посмотреть, как он будет действовать, когда все вокруг будет рушиться. Ведь в моем провале виновен и он. Однако сейчас я лишь ещё больше все сломаю. Нужно ждать. Подожди меня, мир, подожди меня, Александр Германн, подождите меня, те, кто ещё жив, хотя должен был умереть. Вы ждёте моего прихода к власти? Я покажу вам второй акт.