Мёртвый дьявол маковых морей

«Мы тебя очень любим, Мишель. Не подводи нас» Мишель всегда была благодарна своим родителям. За своё появление на свет, за то, что они дали ей хорошее воспитание и были к ней бесконечно добры, за большую семью, во главе которой они сейчас стоят и которой весьма успешно руководят. Она была благодарна им за то, что они определили её место в жизни и поддержали в трудную минуту... «Ты собираешься строить карьеру в практически самом опасном деле. Зачем тебе в полицию? Храбрость свою демонстрировать?» — Да! — ответила бы Мишель без раздумий. Она правда хотела бы не только быть храброй, но и казаться таковой со стороны. В силу юношеского максимализма она бросалась из крайности в крайность... «Ну и зачем? Лучше бы пошла на юридический. Что ты там вообще делаешь? Штрафы выписываешь?» Мишель всегда казалось, что чем больше риск, тем больше награда за подобный риск. Она мечтала, как в кино, выслеживать опасных преступников и получать в ответ искреннее восхищение и любовь окружающих. Она мечтала, чтобы семья, в которой она прожила всю жизнь, им гордилась. «Старшая дочь, а ничего в жизни пока не добилась. Какой пример ты подаёшь детям? Когда уже хоть что-то начнёшь делать? Ведь помрёшь же там, а толку никакого от этого не будет...» Мишель всегда любила своих родителей. Он надеялся, что когда-нибудь заслужит их любовь. — А сколько тебе там платят? — хмурился отец, грозно глядя на Мишель сверху вниз, пока та дома переписывала ворох отчётов. — Достаточно много! — тут же оживилась она, поднимая свою курчавую голову. — И я ещё иду на премию! А если меня повысят... Я всё жду какого-нибудь жуткого и рискованного дела, чтобы я смогла в нём поучаствовать, и меня повысили, да... Потускневшие за время долгой и нудной работы за столом глаза девушки засветились энтузиазмом и гордостью. — Не тараторь, — резко оборвал её отец. — А зарплату повысят? — Конечно! — Тогда работай, доченька. Ты очень помогаешь семье. Если будешь зарабатывать больше, мы сможем больше себе позволить, сама понимаешь. Он довольно-таки равнодушно похлопал Мишель по плечу и вышел из комнаты. У отца всегда было много работы, а ещё ведь стольких детей нужно было проконтролировать! Мишель боялась ошибаться. Она с ужасом думала о том, что оступится и никогда не станет тем, кем можно будет гордиться, что она не станет самой отважной, самой прекрасной полицейской. Она много раз пожалела о том, что избрала такой путь, и корила себя за слабость. «Почему?.. Почему люди продолжают умирать, а я не могу им помочь, их спасти?.. Почему я не могу хотя бы наказать по справедливости тех, кто совершает ужасные поступки? Почему я такая жалкая, почему я даже здесь не приношу пользы?» Мишель ненавидела себя за то, что позволяет себе громко кричать и плакать, когда она должен держаться. — Почему?! Маленькая девочка была найдена мёртвой. Мишель невольно вспоминала свою младшую сестрёнку, пока трусливо рыдала, забившись в самый дальний угол неосвещённого сквера. Как таким человеком, как она, можно гордиться? «Мишель, возьмись за ум. Если ты и с этим не справляешься, возможно, стоит сменить род деятельности?» «Я обязательно справлюсь, пап...» Мишель всегда была уверена, что не справится.

***

С тех пор, как Андерсен и Германн вернулись из Бергена, прошло два дня. Консультант все это время не появлялся, ссылаясь на дела, но писал Александру сообщения — спрашивал о его состоянии. До отъезда из Бергена Марсель успел поводить их их каким-то новым маршрутом, стараясь показать как можно больше уголков этого колдовского города. Теа подарила им на прощание маленькие бусины на шнурках, сказав с загадочной улыбкой, что это обереги. Андерсен только усмехнулся криво и убрал «оберег» — молочно-голубой стеклянный шарик — в карман. Германн же сразу надел шнурок на шею, заворожённый тусклым блеском красной бусины неправильной формы. Он так и не снимал его с тех пор, сначала не хотел, а потом и вовсе забыл. И вот спустя два дня Андерсен снова робко постучал в его дверь. — Доброе утро, герр Германн, — улыбнулся он и протянул Александру высокий контейнер. — И тебе того же... — пробурчал ещё не проснувшийся до конца инспектор, забирая контейнер. — Это печенье? — Нет! — гордо воскликнул Харри и проскользнул в квартиру. — «Verdens beste kake». — Что? — переспросил Александр, шагая за ним на кухню. — «Лучший торт в мире»! Первый раз его готовил, надеюсь, вас не разочарует. Через несколько минут они оба сидели на кухне. Германн осторожно резал рассыпчатое безе, уложенное сверху на корж, а Андерсен мешал чай маленькой ложечкой. — Как вы себя чувствуете? — спросил Харри. — Все хорошо... Ай, черт! Бисквит треснул, издав звук снежного наста, и отрезанный Александром кусочек рассыпался. Консультант неловко пискнул. — Простите, я не знал, что он получился таким хрупким... — Ничего страшного. Германн положил рассыпавшийся кусочек на тарелку и протянул ее Андерсену. Тот с благодарностью улыбнулся. Александр отрезал ещё один кусочек для себя, и тот уже не стал разваливаться. — Так. Ты же не решил нас отравить? — засмеялся он, отламывая ложкой крошащееся безе. — Нет, он должен быть очень вкусным! — обиженно выпалил Харри. Торт на вкус действительно был чудесным — под лёгким безе оказались медовый бисквит и взбитые сливки. Германн даже зажмурился от удовольствия, невольно улыбаясь. Андерсен, внимательно наблюдавший за его реакцией, нетерпеливо подался вперед. — Как вам? — Не сказал бы, что лучший торт в мире... Харри сник. — ...Но в Норвегии уж точно самый лучший! — резюмировал Александр и засмеялся. — Правда, Харри, прекрасный торт. Студент просиял и так всплеснул руками, что едва не опрокинул кружку. — Я очень рад, герр Германн. Андерсен повернулся к окну с осторожной улыбкой, подперев голову рукой, и окинул взглядом блестящий на летнем солнце Осло-фьорд. Свет причудливо играл на его коротко подстриженных волосах, а на лице, кажется, стало только больше веснушек. — Харри, можно вопрос? — Да? — Ты же студент... Третий курс, наверное, — Германн поскреб затылок. — Да, третий. — Почему ты не учишься? У тебя же сейчас должна быть сессия вовсю. Консультант покачал головой. — Я взял академический отпуск, когда понял, что дело серьезное. И... Когда меня арестовали. Александр дернулся при упоминании того эпизода. — Вот так, значит... Неожиданно взгляд студента упал на лежавшую на подоконнике тетрадь. Обычная тетрадь на кольцах, пухлая, исписанная мелким аккуратным почерком. — Это дневник Майской? Германн дёрнул подбородком. — Не трогай. Андерсен вздохнул и внимательно взглянул на него. Голубые глаза, которые могли показаться добрыми, похожими на небо летом, обожгли льдом. — Герр Германн, — с нажимом произнес он, — вам стало лучше, так что я категорически советую вернуться к расследованию. В дневнике может быть важная информация. Германн вздрогнул, как будто Андерсен ударил его. Куда делся тот улыбчивый мальчишка? Что за существо с куском льда вместо сердца заменило его в круге ведьм? Харри пододвинул к себе дневник. — Я сказал — не трогай! — зарычал Александр. — Германн, мне жаль, но Елизавету вы не вернёте, зато вы сможете узнать, из-за чего она погибла. Германн задрожал всем телом. Воспоминания нахлынули, словно ледяная вода, и холодные руки Майской легли на плечи. Потянули за собой. — Она убила себя. Из-за меня. Это всем ясно, — проскрежетал он. — Не смей трогать ее вещи. Андерсен устало вздохнул, глядя на инспектора как на неразумного ребенка. — Полиция так не считает. Нам необходимо узнать, что произошло. Он раскрыл дневник и перелистнул несколько страниц. Следующие несколько мгновений прошли для Германна словно в тумане, глаза заволокло красной пеленой от ярости. Он вскочил, обогнул стол и навис над Харри. — Убери свои сраные руки! — вскрикнул Александр так, что Андерсен съежился, но дневник не выпустил. Инспектор замахнулся и ударил Харри по рукам. Звук получился звонким, как пощёчина, немного отрезвляющим. Андерсен от неожиданности и боли выронил тетрадь, даже не вскрикнув, но тут же обняв себя за плечи в попытке спрятаться. — Я просил не трогать! — задыхаясь от ненависти, низко заскрежетал Германн. — Она умерла из-за меня, дело закрыто! — Но ведь дело не только в... — запинаясь, начал Андерсен. — Ни в чем! Ни-в-чем! Ты, бездушный!.. Александр снова замахнулся, и Харри вжался в стену. Но занесённая для удара рука безвольно повисла — приступ гнева прошел так же быстро, как начался. Германн опустился на стул и закрыл глаза ладонями. Андерсен прав. Ее не вернуть. Никак не вернуть. Ее нет ее нет ее нет ее нет В ушах заревела ледяная вода, увлекая своим могучим потоком в никуда. И тепла больше не осталось. Тепло консультанта было поддельным, ненастоящим. Это всё просто декорации. Он все ещё на дне моря. Судя по звуку, Андерсен встал и прошел мимо него. Открыл дверь кухни. — Герр Германн, — дрожащий высокий голос, — я вс-се же настоятельно рекомендую вернуться к расследованию. Смерть Лизы с-связана с Джоном Доу. Германн не ответил. Джон Доу. Лиза. Все эти смерти, весь этот кошмар обрушился на него, как подтаивший снег с крыши. Пришло время проснуться и вернуться в ад, из которого ты сбежал! — Если соберётесь, позвоните. Я... Не буду вас беспокоить. Он тихо вышел, и через несколько минут Германн услышал, как с щелчком закрылась входная дверь. Он только крепче прижал ладони к глазам, пытаясь остановить слезы, но они, горячие, едкие, как морская вода, уже жгли веки и щеки. — Блять, — прохрипел он. Германн не хотел открывать глаза. Всё снова сломалось. Он снова всё сломал.

***

В морге было очень холодно, потрескивали иссиня-белые лампы. Мишель поежилась. Ей было страшно и тревожно с того самого момента, как Клаус поставил её перед фактом: процедура вскрытия необходима. Беккер предупредил, что Вернер не обязана с ним идти, но Мишель, которая весь день после новости о смерти Лизы проплакала без остановки, настояла на том, чтобы ассистировать. Клаус склонился над телом, накрытым тканью, и вздохнул, смотря тяжёлым взглядом на Мишель. — Ты уверена, что хочешь это увидеть? Молодая полицейская судорожно сглотнула и закивала. Клаус, одетый в белый халат, провел ладонями по волосам и потянулся за перчатками. Мишель, пытаясь успокоиться, тоже натянула перчатки. — Взгляни пока что, — Клаус протянул Вернер небольшой сверток. — Что это? — Одежда и вещи, которые были при ней на момент смерти. Мишель кивнула и открыла свёрток. В нем были герметичные пакеты, в которые были упакованы строгая блузка (Лиза всегда прикалывала к ней брошку), темные вельветовые брюки (Лиза купила их здесь, в Осло); туфли на невысоком каблуке, удобные, потёртые — на одной туфле сломался каблук (Лиза надевала их только по особым дням); телефон, пострадавший от воды, заколка для волос, кошелек и... Миша едва не выронила свою последнюю находку. — Что это? Карта. Игральная карта, пиковая дама. Похожая на те, которые уже были при убитых. — Вот это меня и беспокоит, — протянул Клаус, — возможно, она она не убивала себя. Мишель медленно кивнула. Она достала карту из пакета, осмотрела, поднесла ее к свету и понюхала, аккуратно согнула и разогнула. — Карта сухая, она не побывала в воде, — наконец резюмировала она, — некто положил ее в карман уже после... В горле все ещё стоял ком, и Мишель замолчала. — Отпечатки?.. — сипло спросила она. Клаус только покачал головой. — Никаких. На ткани также ничьих отпечатков, кроме Германна. Вернер убрала карту обратно в пакет, закрыла его и отложила. Она потянулась к телефону, тоже упакованному по всем правилам. — Включать пытались? — Бесполезно, он слишком долго был в воде. Следующим Мишель просмотрела кошелек, но там не оказалось ничего, кроме нескольких купюр, горстки монет, карт, скидочной в продуктовый и банковской, и фотографии Германна, маленькой и погнутой по краям. Фотография промокла насквозь, и в руки Мишель, пачкая их, с нее местами отслоилась краска. Она поспешила убрать фотографию обратно, пока она совсем не развалилась. Вернер вытащила из другого пакета туфлю и осмотрела сломанный каблук. За него зацепился пучок зелёных водорослей, но больше ничего примечательного в нем не было. То же самое можно было сказать и об одежде, если не считать маленького пятнышка крови на воротнике. Практически ничего. Мишель вздохнула и отложила свёрток. — Я... Помогу с отчетами по вещественным доказательствам. Клаус посмотрел на неё, и в темных глазах криминалиста всего одно мгновение можно было прочитать одобрение. Он кивнул. — Я начинаю вскрытие. Если хочешь, можешь не смотреть. — Я в порядке, — заверила криминалиста Вернер, хотя сама чувствовала, как трясутся коленки. Лиза поддерживала её. Лиза в неё верила. Клаус откинул белую ткань, и у Мишель перехватило дыхание. Вот она, Лиза, в конце своего тяжёлого пути. Кожа у неё была бледнее мела, глаза закрыты, и Мишель на секунду показалось, что у девушки едва заметно подрагивают ресницы. Как будто сейчас откроет глаза. Вернер не смогла долго смотреть на нее, отвела взгляд и попыталась унять дрожь. Она очень боялась смерти, боялась этой белой восковой маски и синюшных век. Ей нравилась Лиза, она была замечательным и улыбчивым человеком. Была. Мишель горько усмехнулась: как у Фредрика Бакмана, самое трудное в смерти — говорить в прошедшем времени. Нужно постоянно напоминать себе об этом. — Я начинаю, — у Клауса, такого спокойного и хладнокровного, тоже задрожал голос, пока он включал диктофон. Беккер произнес дату, время и имя погибшей, негромко шмыгнул носом и отложил диктофон. Он долго смотрел на застывшее лицо Лизы, и на его собственном лице не дрогнул ни один мускул. Карие глаза были покрасневшими, хотя Мишель не видела, как Беккер плакал. Она снова посмотрела на Лизу, так же, как криминалист, окинула взглядом ее лицо. Над бровями у нее были маленькие морщинки, в уголках синих губ едва заметные ямочки. Темные волосы девушки, уже высохшие, лежали спутанным нимбом вокруг головы. Мишель прикусила нижнюю губу, чтобы снова не разрыдаться. Клаус глубоко, с шумом вдохнул и взял в руки скальпель. — Первичный осмотр был произведен ранее криминалистом Вигго Иварссоном. Приступаю к вскрытию. Его рука, сжимающая блестящий скальпель, не дрожала, когда он делал надрез, его голос не дрожал, когда он бесстрастно рассказывал на диктофон всё, что делал. Вернер, стоящую совсем рядом, замутило, и она отвернулась от тела, пытаясь собраться с духом. — Лёгкие заполнены водой, других повреждений не наблюдалось. С большой вероятностью она действительно захлебнулась, — бесстрастно произнес Клаус, откладывая скальпель. — Эт-то не могло произойти т-так... — Мишель сглотнула, — слишком м-мало времени... Беккер поднял голову, оценивающе глядя на нее. Снова тестирует, черт, сам уже обо всем, наверное, догадался. Вернер заставила себя успокоиться, как могла, выровняла дыхание и продолжила говорить, стараясь не смотреть на Лизу. — Если судить по тому, как быстро она захлебнулась... Она оказалась в воде, уже будучи без сознания. — Так. — Несколько вариантов. Сердечный приступ отметаем, сердце в порядке, да? Клаус коротко кивнул. — Удушье, отравление, остановка сердца... Сомнительно. Обморок? Возможно. — Так. Мишель стиснула зубы. Нашел время и ситуацию, бездушный! — Пятна крови на воротнике, они сзади, в области затылка. Я предполагаю, что был удар куда-то в эту область, ближе к левому виску. Нужно осмотреть голову. Беккер молча приподнял голову девушки и повернул ее в сторону, отвёл темные волосы и подозвал к себе Мишель. Та боязливо обошла стойку с инструментами и наклонилась поближе. Точно. — Н-на виске обширная гематома, — пискнула Вернер, — кожа лопнула... Если бы не кровь, — она снова провела рукой по гематоме, — тяжёлый предмет... Камень, дубинка или кастет... Клаус кивнул, косясь на нее одобрительно. — Заколка, — произнес криминалист. — Что? — Судя по гематоме, это был тяжёлый тупой предмет, а кровь из-за того, что в волосах была заколка, которая поцарапала кожу головы, — пояснил Беккер. Удар пришелся слева и сверху, что интересно, ведь, судя по всему, по правую руку от нее была вода, а значит нападавший мог прийти со стороны домов. Германн, вероятнее всего, шел следом, а не дворами. Он взял со стойки с хирургическими инструментами маленькие ножницы и срезал прядь волос, чтобы открыть область, куда пришелся удар. Теперь Мишель отчётливо видела небольшие, но глубокие отметины от зубчиков заколки. Клаус проговорил что-то ещё и выключил микрофон. — Ты молодец, — очень тихо произнес он. Мишель вздрогнула и отвернулась. Она почувствовала, что вот-вот потеряет сознание от отвращения и тоски, покачнулась на месте, но Беккер услужливо подставил ей плечо. — Вот так. Я здесь сам закончу, ты пока свободна. — Она не убивала себя, — твердо произнесла Вернер. — Именно. И нам с тобой, дружище, предстоит выяснить, кто убил нашу Лизу. — Я могу ещё чем-то помочь? — Наверное, нет. Я скоро здесь закончу, выпей пока крепкого чая с сахаром, — таким же ровным голосом добавил Клаус. — Сп-пасибо, — Мишель на ватных ногах направилась к двери. Она сняла перчатки и потёрла вспотевшие руки, покрытые тальком. Она бездумно почесала раздраженную кожу на ладони, понимая, что, как только выскользнет за дверь, тут же начнет плакать. Однако слезы не пришли. Наоборот, она чувствовала решимость и какое-то мрачное торжество. Их напарница не убивала себя, кто-то убил ее, значит, она, Мишель, обязательно заставит виновного поплатиться за это.

***

Мишель плюхнулась на стул и скрестила руки на груди. Клаус внимательно взглянул на молодую полицейскую: светлые кудрявые волосы спутались, глаза запали и очень сильно покраснели. Девушка сидела сгорбившись и шмыгала носом. За окном были какие-то неясные серые сумерки, ветви туи вопреки погодным условиям прекрасно себя чувствовавшей на лужайке перед домом, где они снимали квартиру, скребли в окно. — Мишель, поставь, пожалуйста, чайник. Из-за расстройства Вернер Клаус не стал нарушать свой привычный вечерний ритуал: он принял душ, использовал крем от сухости кожи, в особенности на руках, неприятно стянутых после долгой работы в перчатках, привел в порядок волосы, приклеил под глаза патчи и переоделся в домашнюю пижаму. Когда Беккер вышел из ванной, Мишель все ещё сидела неподвижно за столом, уперев взгляд в столешницу и, кажется, чуть не плача. На чайник она так и не взглянула. Клаус сам поставил его греться и подвинул к себе заварочный чайничек — он не мог позволить себе или Мишель опуститься до уровня отвратительного чая в пакетиках. — Как ты себя чувствуешь? — негромко спросил он, опуская ладонь на плечо Вернер. Та вздрогнула и отвернулась. Они не так часто вели светские беседы, хотя с самого начала расследования снимали вместе квартиру в целях экономии. Мишель жутко смущалась каждый раз, когда что-то рассказывала о себе, а Клаус в принципе никогда не отличался многословием. Но сейчас Беккер потянулся и сел напротив неё. — Эй, — негромко произнес он, привлекая внимание Мишель. Вернер подняла на криминалиста серые заплаканные глаза и молча дёрнула подбородком, мол, что случилось? — Послушай, Миш... — начал Клаус. Молодая полицейская немного подняла голову, глядя на Беккера с недоверием: тот никогда раньше не называл её Мишей, так к ней обращались только Германн и Лиза. — К сожалению, так бывает. Такая у нас работа, — Беккер развел руками и тут же потупился, потирая указательным пальцем шрам на губе, — так себе утешение... В общем, Лиза бы не хотела, чтобы мы грустили, так? Она всегда расстраивается, когда кто-то плачет. Настоящее время. Клаус ещё не привык себя поправлять. Он, осознав свою ошибку, зажмурился так, что один из патчей наполовину отклеился от лица. — Она бы хотела, чтобы мы не бросали важное дело... Наверное, — Беккер совсем потерялся, ему явно было трудно подбирать слова. — Во всяком случае, Мишель, такая уж у нас работа. Тяжёлая, жестокая и неблагодарная. Мы теряем своих друзей и коллег, сами ставим себя под удар... В голосе криминалиста прорезался металл, и Мишель вздрогнула. Она принялась истерично стучать пальцами по столу, пытаясь снова не заплакать. — Плакать и расстраиваться в такой ситуации нормально, мы люди, нам нужно как-то выводить свои эмоции, — Беккер вздохнул и осторожно накрыл ладонью руку Вернер, останавливая этот хаотичный стук, — ты можешь остановиться, поплакать, отстраниться на время. Но, к сожалению, нужно возвращаться к работе, если ты выбрала ее. Ради тех, кого не стало. Тебе, увы, придется их заменить. Мишель оттолкнула его руку и вытерла рукавом глаза. — Да знаю я, — всхлипнула она, — ты вот никогда не расстраиваешься! Клаус задумался. Заглянул в себя, пытаясь вспомнить, когда доводилось плакать, отклеил несчастный патч, снял второй и метко запустил ими в мусорное ведро. — Я по-другому это выражаю, — наконец произнес он. — Чайник вскипел. Мишель тут же обхватила кружку с горячим чаем, словно пытаясь согреть руки. Клаус поставил перед ней коробочку с вафлями и достал из холодильника остатки приготовленной вчера корейской моркови. Вернер уставилась на него покрасневшими глазами. — Как ты вообще можешь есть после того... Что ты делал? — хрипло выдавила она. Беккер пожал плечами. — Привык воспринимать работу как работу. Мне жаль Лизу, и для меня она всегда будет... Живой. Не такой, какой мы ее с тобой видели. Мишель попыталась высмотреть, изменился ли криминалист в лице после того, как сказал это ровным тоном. Но тот только невозмутимо жевал морковку. — Мне без нее страшно, — совсем тихо пробормотала Вернер. Она встретилась наконец со взглядом Клауса; темные глаза Беккера были похожи на выловленную из горного ручья гальку — холодные и блестящие. Клаус немного изменился в лице, и Мишель попыталась было извиниться за свои слова, но криминалист заговорил: — Не бойся. После того, что случилось, я буду лично следить за вашей безопасностью. Твоей и Германна. Никто вас не тронет. Странные, почти абсурдные слова были сказаны так легко и одновременно так серьезно, что Мишель нахмурилась, разглядывая криминалиста, но тот вернулся к методичному поеданию моркови как ни в чем не бывало. — Мне нужно будет ещё кое-что сделать, Миша. Я с этим припозднился, но нужно уведомить родственников Лизы. Вернер охнула. Днём Беккер звонил Маттиасу Ленцу, шефу их отдела, заперевшись в своей комнате, чтобы не тревожить расстроенную Мишель. Из комнаты он вышел меньше, чем через двадцать минут, и глаза его были усталыми и красными. — М-может, я позвоню? — протараторила Вернер. Клаус склонил голову набок. — Миша, не нужно. Тебе сейчас лучше выспаться. Завтра у нас очень много работы. Вернер со вздохом кивнула. — Думаешь, я не справлюсь? — Справишься. Боюсь за твою психику. Поэтому нет, ни в коем случае. Клаус потянулся за телефоном, лежавшим на краю стола. — Я напишу Ленцу, возможно, он уже их уведомил. Пока Беккер набирал сообщение, Мишель снова начала стучать по столу. Клаус покачал головой. — Слушай, сейчас, возможно, не очень подходящее время, но, если хочешь, можем поиграть, чтобы ты могла немного развеяться. — «Вопрос-ответ»? — Да. — Опять твои криминалистические головоломки. Клаус сдержанно улыбнулся. — В этот раз попроще. Обещаю не читать нотации, — он взял из стоящей на столе вазочки небольшое яблоко. Мишель немного выпрямилась и провела ладонью по вьющимся волосам, намотала прядку на палец и нервно дёрнула. — Хорошо. Клаус снова потянулся, доел салат, неспешно его пережевывая, и подбросил на ладони яблоко. — Ну слушай. Прохожие нашли труп с ножом на спине. Следов насилия не было, в том числе не было следов крови. Вскрытие показало нам, что это была естественная смерть. Что произошло? Клаус бросил яблоко Мишель, и та ловко его поймала. Их странная игра началась. — Человек был зарезан? — Нет. Мишель запустила яблоком в Беккера с излишней силой. Тото, ничуть не испугавшись, поймал яблоко. — Он умер от отравления? — Нет. Естественные причины. — А, черт... Мишель задумалась, и Клаус, чтобы напомнить, что игра на время, отрезал от яблока небольшой ломтик. — А-а! Он умер от страха? Беккер состроил страдальческую гримасу. — От страха не умирают. Раз уж на то пошло, назови диагноз. И нет, не от страха, — он снова надрезал яблоко. — Сердечный приступ? — Бинго! Надрезанное яблоко покатилось по столу к Мишель, и та схватила его. Беккер смотрел на неё внимательно и спокойно, но на дне темных глаз светился азарт. — Хорошо... И это было не от страха... — Мишель почесала ладонь, на которой ещё с вечера было красное пятно. — Он умер не дома? — Да, не дома. — На улице? — Да. — Нож, нож... Это был его нож? Клаус призадумался. — Ну, фактически да. — Фактически?.. Это настоящий нож? — Нет. Яблоко пришлось вернуть, и оно снова легло в костистые ухоженные ладони Клауса. Тот потянулся за ножом, и Мишель начала мелко дрожать от азарта. — Игрушечный? — Нет. — Пластиковый одноразовый? — Нет. — Не из пластика, не из металла... Деревянный? Яблоко стало меньше на ещё один кусочек. — Нет. — Господи... Бумажный? Оригами? — Нет и нет. Мишель разочарованно выдохнула. — Не знаю, нарисованный. Бровь Клауса дернулась. — Почти, — произнес он, но яблоко не вернул. — Почти... Это что, татуировка? — недоверчиво протянула Мишель. — Точно. Клаус передвинул к нему на тарелке располовиненное яблоко. Вернер уставилась на яблоко и сглотнула. Ошибаться нельзя. — Так... Он умер от сердечного приступа, нож просто вытатуирован... Что я ещё должна узнать? Уголок рта Беккера дернулся, словно он хотел было улыбнуться, но передумал. — Где его нашли прохожие? — На улице, — буркнула Вернер. — Этого недостаточно. — Тебе что, улицу назвать?.. На тротуаре. — Улицу не надо... И нет, не на тротуаре. Клаус притянул к себе тарелку и снова вооружился ножом. — А где тогда? — вспылила Мишель. — В парке? — Нет. На яблоке снова появился надрез. — На проезжей части? — Нет. — Не в городе? — Да. Тарелка с жалкими остатками яблока оказалась перед носом у Мишель. Он глубоко вдохнула. — На природе? — Да. — Не на траве? — Жульничаешь. Да, не на траве. — Город в теплой стране? — совершила выпад Вернер и обмерла, дожидаясь ответа. — В теплой, — медленно кивнул Клаус. — Ух-х, хорошо... Его нашли на пляже? — Почему на пляже, Вернер? Мишель подавила дрожь. — Потому что... Нож. Его увидели прохожие? — Увидели. — Они не увидели бы нож, если бы умерший был в одежде. Он загорал на пляже. — Браво, — теперь Клаус улыбнулся по-настоящему, хоть и довольно вымученно. Мишель улыбнулась ему в ответ и шмыгнула носом. — Очень неплохой результат, — протянул Беккер. — Как ты себя чувствуешь? — Немного лучше, спасибо... — тихо пробормотала Мишель. Клаус взглянул на телефон. — Тебе тоже спасибо... Ленц сам позвонил. Нам с тобой не придется. Вернер выдохнула с облегчением, за что тут же себя отругала. — Настоятельно рекомендую выспаться, — протянул Клаус, — постарайся отдохнуть. Если хочешь, могу поделиться снотворным, чтобы не было кошмаров. — Нет, не надо, — произнесла Мишель, — я попробую заснуть самостоятельно. Бровь Беккера снова дернулась. Он протянул Мишель руку. — Благодарю. Ты мне сегодня очень помогла. Она взяла криминалиста за подставленную ладонь и с удивлением почувствовала, что пальцы Клауса немного сжались на её руке. — Лиза бы тобой гордилась. И снова Мишель не поняла, насколько серьезен был Клаус. В горле стоял ком, но Вернер все равно выдавила улыбку и убрала руку. — Спокойной ночи, Беккер. — Спокойной ночи, Миша.

***

Пробковая доска, кажется, сама собой появилась в кабинете на пустой стене, прямо над бывшим рабочим местом Лизы. Мишель так бы и подумала, если бы не Клаус, стоявший прямо перед доской с мотками красных и синих ниток и кнопками. Услышав, как скрипнула дверь за вошедшей в кабинет молодой полицейской, Беккер повернулся на каблуках. Мишель протянула ему пластиковый стаканчик с кофе. — Угу, спасибо, — криминалист забрал стаканчик и вернулся к созерцанию пустой доски. — Зачем тебе эта доска? — Хочу кое-что визуализировать, — загадочно протянул Клаус и взял со стола небольшую стопку фотографий. Последние несколько дней они только и делали, что перекапывали заново всю информацию по делу, и Мишель, вопреки советам Клауса забывшая об отдыхе, едва не валилась с ног от усталости. Однако при виде пробковой доски девушка оживилась. Клаус пригвоздил в центр доски стикер с лаконичной подписью «Джон Доу». — Итак, — произнес Беккер, — с чего все началось? — Убийство Шнайдера?.. — Да, — криминалист приколол к доске первую фотографию. — Главный подозреваемый — его сын, Даниель. Ещё одна фотография. Отец и сын, так не похожие друг на друга. Клаус выстраивал их по кругу, словно деления на циферблате. — Следом — убийство Финне. С фото на Мишель таращился человек, неприятно похожий на крокодила. — С Финне связана Евгения, она выложила статью... Про нее не очень понятно. Она, кажется, мало с чем связана... — Верно. — После убийства Финне Джон Доу взорвал ГЭС руками Аарона Грева... Два листа на доске: стикер с надписью «ГЭС» и напротив него фотография Грева. — Почему эта авария не вызвала резонанса? — тихо спросила Мишель. Клаус задумался. — Какой прекрасный вопрос, — искренне восхитился он, — вероятнее всего, дело рук наших коллег из Крипос. Они это замяли, в СМИ выставили взрыв как небольшую аварию... Плюс ко всему, никто не погиб. Персонала почему-то не было на месте. А после ГЭС Хильдур Кнутсен выступила по телевидению, и начались пикеты. Ещё один стикер с соответствующей подписью и фотография красивой женщины с печальными глазами. — На пикетах снова отличился Грев. При этом был один фактор, который сбил нас с пути, и мы не успели предотвратить пикеты. — Арест Андерсена? — Именно. Выведенная ровным почерком надпись на стикере. — Затем после протестов под стражу был взят приемный сын Шнайдера, Пер-Эрик. Пер-Эрик убил некоего Юхана, чью личность установили Крипос. Клаус закрепил последние листы и отстранился. На столе лежала ещё одна фотография. Мишель сглотнула и с силой сжала ладонь. Коротко постриженные ногти впились в кожу. — А потом Лиза, — выдавила она. — Именно. Последняя фотография завершила циферблат. Клаус отступил на пару шагов, прожигая взглядом доску, и потянулся за синими нитками. За пару минут он свил из ниток подобие паутины: синие линии, как тонкие вены, тянулись от центра к краям. Грев с Финне, ГЭС и пикетами, Даниеля и Пера-Эрика со Шнайдером... — Некоторые из них связаны между собой, но посмотри на это, — неожиданно Клаус оживился и схватил моток красных ниток. — Пойдем с самого начала. Финне? Он развернулся к Мишель и уставился выжидающе. Та насупилась. — Это опрос?.. Гх-хорошо. Финне был «адвокатом дьявола», который за деньги мог даже самых мерзких людей оправдывать... Работал с Гревом... Грев выступал против норвежской полиции и Харри Андерсена в деле Весперсена, а Финне покрывал делишки Шнайдера... Клаус привязал красную нить к кнопке, удерживающей на доске фотографию Шнайдера, и протянул к изображению Финне, сделал петлю, вернулся и точно так же зацепил Грева. Аарона он соединил и с Андерсеном. — Далее. — Пер-Эрик... Вероятнее всего, работает на Джона Доу, как и все «масти»... Ещё одна красная нить. — Пока достаточно. Мишель села на край стола и потёрла глаза. Нужно было хотя бы немного поспать. В это раннее утро её раздражало всё: Клаус со своими расспросами, мигающая лампочка под потолком, собственные волосы, щекочущие лоб... — И ещё кое-что важное... Клаус потянул за длинную красную нитку, и она свободной паутиной легла в его руках. — Хильдур точно принимала препараты, производимые компанией Шнайдера, и пострадала из-за нарушения поставок. Возможно, была знакома с ним лично. Пикеты, собственно, начались из-за этого же. Мотивацию Пера-Эрика мы пока не знаем до конца, но он был приемным сыном Олафа. Руки Клауса взмыли в воздух, и несколько петель протянулись от имен к одному-единственному фото. Шнайдер. На доске теперь он напоминал комету с огненно-красным хвостом. Мишель поежилась. Ей стало очень страшно оттого, что человек, умерший несколько месяцев назад, может так сильно влиять на многое. — Вот так, — тихо произнес Клаус, — это то, что у нас есть, помимо улик. Мишель зарылась носом в ворот футболки. Она ужасно устала и мечтала только о том, чтобы немного вздремнуть. По спине противно бегал холодок. — Так очевидно же, что Джон Доу — это второй сын Шнайдера, Даниель, — пробурчала она. Беккер едва не выронил катушку красных ниток и покосился на Вернер с удивлением. — Мы выдвигали такую версию, но тебе не кажется, что Даниель всё же не слишком мощная фигура? Мишель поскребла ногтями ладонь. — Хм-м, я думаю вот как. Конечно, он может быть всего лишь пешкой, но всё сходится слишком хорошо. Во-первых, Олаф и Джон Доу были явно связаны, а значит, что Джон Доу с большой вероятностью также был знаком со Шнайдером, причем довольно близко. Кто-то из его окружения... Да и обстоятельства смерти Шнайдера просто кричат об этом. Мишель стушевалась, закрыла лицо руками, чтобы не видеть, как Клаус прожигает её взглядом. — Даниель в отъезде, в Америке... Но никто точно не знает, где он. Нам о нем очень мало известно, кроме того, что он художник и убийца своего отца. Клаус сел на стул напротив Вернер и уставился на нее пристально, изучающе. — Хорошо, давай работать в этом направлении. Если ты считаешь, что на доске нет более крупных фигур... Нам нужно больше информации, и я попробую связаться с Андерсеному. Это не очень законно, но, возможно, он сможет добыть хоть что-то. Вернер энергично закивала. — Д-да! Он молодец! — Ты молодец, — улыбнулся Клаус, по-настоящему улыбнулся, и шрам на его губе согнулся гармошкой, — у тебя аллергия на что-то? Он кивнул на руки Мишель. — Н-нет... — Напомни дома, чтобы я тебе дал заживляющий крем, хорошо? Ты скоро до кости прочешешь. Мишель шмыгнула носом. Беккер же хлопнул в ладоши и произнес: — Ну, наконец что-то складывается, да? Расскажем об этом Германну? Вернер даже передернуло. — Не знаю... — Германн придет в себя и обязательно нам поможет, — заверил ее Клаус, — тем более, что рассказать ему нам все равно нужно. Мишель вздохнула. — Хорошо... Надеюсь, он в порядке.

***

Андерсен едва не бежал вприпрыжку по району Фрогнер, торопясь как можно скорее добраться до дома Александра. Сегодня утром ему пришло сообщение от Мишель Вернер, полицейской из немецкой следственной группы: она писала, что нужно связаться с Германном. Три слова: «проверь Олафа Шнайдера» заставили Харри по пути к Александру позвонить Евгении и сообщить ей об этом. Преображенская передала его друзьям, и уже через десять минут на почту Андерсена стали приходить ссылки с информацией про убитого политика. Каждую он просматривал, не сбавляя хода, и все больше понимал: Шнайдер был совсем не тем, кем пытался казаться. Не добрый отец. Не порядочный бизнесмен. Не справедливый политик. Во всяком случае, явно не тот, кого все привыкли видеть. Харри взлетел по лестнице и постучал в дверь Александра. — Герр Германн! Откройте! Нет ответа. Андерсен вздохнул. — У нас были разногласия, но это важно для дела! Откройте, пожалуйста! Он снова постучал, уже более настойчиво. Затем, подумав, потянул на себя дверь — та открылась, в очередной раз не запертая на ключ. Харри вошёл в квартиру, скинул обувь и проник в гостиную. К его радости, в комнате было чисто, алкоголем не пахло. Пустая застеленная кровать посреди комнаты все так же сильно выбивалась из обстановки. Александр обнаружился на диване, он мирно дремал, обняв край одеяла. — Герр Германн! — выпалил Харри. Инспектор подскочил, словно его поразила молния, и чуть не свалился с дивана. Он повернулся к Андерсену, сверкая единственным зрячим глазом, и взгляд его смягчился. — Господи, Харри, — прохрипел он, — какого черта нужно так пугать в... Он развернул к себе запястье студента, закованное в тяжёлые часы, и присвистнул. — ...В семь утра?.. Что-то случилось? Андерсен быстро объяснил, пока Александр зевал и искал чистую футболку. — Значит, Мишель позвала... — Да! — слишком звонко ответил Харри. Германн прижал пальцы к виску. — Хорошо, хорошо... Дай мне минут двадцать, окей? — Я могу приготовить завтрак, — предложил Андерсен. — Не обязательно, главное вещи мои не трогай, — рыкнул Германн и направился в ванную. Харри пожал плечами и шагнул на кухню. На сковородке лежали остатки чего-то неизвестного, и студент, подумав, переложил их в отдельную тарелку. На вымытой сковороде уже готовилась яичница в тосте, когда Александр вышел из ванной, стряхивая воду с темных волос. Андерсен поставил перед ним тарелку и уселся на соседний стул, нетерпеливо поправив галстук. Германн, подумав, быстро расправился с яичницей и шмыгнул носом. — Вкусно, — негромко произнес он, и его лицо тут же приобрело странное выражение. Инспектор достал из шкафчика под раковиной пустой контейнер и протянул Андерсену. — Спасибо. Торт был замечательный, — глухо произнес он. Харри почувствовал, что снова краснеет, и отвернулся. — Я рад. Простите за то, что я сделал, — тихо ответил он, взял в руки контейнер и добавил уже громче. — К сожалению, я не смогу забрать его сегодня, нам нужно торопиться в полицейское управление, помните? Александр кивнул. Обменялись любезностями. Андерсен видел, что инспектор чувствует себя виноватым, однако не знал, что сказать. В неловком молчании они собрались и поехали к управлению.

***

Мишель встретила их на пороге полицейского управления, подпрыгивая от нетерпения. — Клаус попросил вас встретить, — пояснила она, потупив взгляд. — Доброе утро, фрёкен Вернер, — лучезарно, но натянуто улыбнулся Андерсен. Германн что-то буркнул и кивнул Мишель. Харри помнил, что Мишель обижена за что-то на Александра, но не стал спрашивать, чтобы не беспокоить. — Соболезную насчёт Лизы, — ляпнул студент. Вернер побледнела и судорожно кивнула. Германн наступил Харри на ногу, несильно, но все ещё болезненно. — За что? — обиженно спросил студент, но Александр не ответил. Мишель увела их с освещенной солнцем улицы в привычно мрачные коридоры полицейского управления, уверенно зашагала в сторону кабинета, который вот уже несколько месяцев занимала их следственная группа. В кабинете обнаружился Клаус, он сидел на краешке стола, на котором было разложено множество предметов в герметичных пакетах. Однако внимание Андерсена привлек не он, а большая пробковая доска, на которой красовалась причудливая сеть из цветных ниток и фотографий. При виде ее студент затрепетал — совсем как в полицейских фильмах! — Доброе утро, герр Беккер, — кивнул он. Клаус неопределенно махнул рукой. Германн при виде криминалиста стушевался и нахохлился, как больная птица на ветру. Он уселся на стул, который с грохотом отодвинул от стола, и указал на пробковую доску, подвешенную над столом Майской. — Это то, что удалось выяснить, или вы просто разминались? Клаус выразительно посмотрел на Мишель, поднялся, отцепившись от стола, и отошёл на несколько шагов. Он в своей черной водолазке и с уложенными волосами в очередной раз напоминал строгого преподавателя из университета, по ошибке оказавшегося в полицейском управлении. Под его пронзительным терпеливым взглядом Андерсен опустился на стул рядом с Германном. — За то время, что ты, Германн... Приходил в себя, — начал Клаус со сталью в голосе, — мы с Мишель снова прошлись по тому, что у нас есть. Результаты можешь увидеть на доске. Самое важное из того, что мы нашли — Шнайдер. — Олаф? — тихо уточнил Андерсен. — Не только он. Мишель? Криминалист выжидающе уставился на девушку, которая явно чувствовала себя не в своей тарелке. Вернер пригладила кудрявые светлые волосы, глубоко вдохнула и заговорила: — В общем, я хотела бы ещё кратко перечислить то, что у нас есть из вещдоков. И на что они могут указывать. Она обошла стол и склонилась над упакованными в герметичные пакеты предметами. Подумав, потянула на себя один из них. Откашлялась и нервно взглянула на Германна. Тот кивнул. — Всё началось со смерти Шнайдера... на самом деле, ещё раньше, так как, судя по имеющимся у нас сведениям, уже были ситуации с нарушениями поставок лекарств, и замешан в этом не Джон Доу, а сам Шнайдер... Голос Мишель постепенно зазвучал увереннее и чётче, хотя она стыдливо прятала глаза. Когда Вернер вдруг взглянула на Александра и Харри, студент ободряюще подмигнул ей и улыбнулся уголком рта. — В машине нашелся стаканчик с кофе, из которого пил Шнайдер, в нем превышенная раз в десять дозировка «Кардиона Р», препарата, производимого его собственной компанией. Вскрытие подтвердило, что Олаф скончался из-за передозировки этим препаратом. Также при нем были мятные леденцы... Мишель отложила пакеты в сторону и потянулся за следующими. — Финне... Что там было... Отпечаток обуви, очень крупный... Мы думали, что убийца надел обувь на несколько размеров больше, но нет, это действительно его размер ноги. Ой, там был странный ополаскиватель, но он бесполезный... Вернер засуетилась, начала путать пакеты и в конце концов просто сдвинула в одну кучку. — И ещё игральные карты — как подельники Джона Доу на митингах... Да что я это рассказываю, всем и так это уже известно! Клаус покачал головой. — Важнее другое! — воскликнула Мишель. — Видите красные нитки? Шнайдер связан практически со всеми вовлечёнными в дело людьми. Потом был взрыв на ГЭС... Но и там с уликами не то чтобы повезло, мы не нашли детонатор, а из вещдоков только остатки от С4, которые нашел Харри. Забегая вперёд, состав взрывчатки на ГЭС идентичен взрывчатке у немецкого посольства. Далее, — Мишель опустила взгляд в пол, — твой дом, Харри. Найденные улики, подброшенные с большой вероятностью. Телефон Даниеля, СИМ-карта, зарегистрированная за пределами Норвегии, таблетки, которыми отравили Шнайдера... Все это должно было указать на причастность Андерсена к делу, однако выполнено в заметной спешке. Мишель покашляла, и Клаус заговорил, продолжив его речь: — И потом события с шестнадцатого мая. Попытка самоубийства Хильдур Кнутсен, начало пикетов, Пер-Эрик Шнайдер. Он, кстати, убил человека по имени Юхан. Тридцать два года, холост, детей нет, работал программистом, мы просмотрели его ноутбук, что смогли взломать, и поняли, что это он создавал те фейковые аккаунты в твиттере... Кстати о протестующих. На некоторых была одежда с цветовой дифференциацией, основанной на картах: черная масть не рискует, красная масть — смертники. Они убили себя в камерах. У Пера-Эрика тоже была красная масть, но он пока жив. «Красные странно себя вели»... — Какое внимание к картам, — протянул Харри. — Интересно, с чем это связано, — Александр выдавил нервный смешок. — И наконец карта Лизы, — со вздохом произнес Клаус, — она почти не намокла, значит ее подложили уже тогда, когда Лиза была на суше. Беккер похлопал Мишель по плечу. — С вещдоками на данный момент всё. Но мы нашли довольно интересное совпадение. Германн, не отрывавший пристальный взгляд от пробковой доски, подал голос, сломал тишину хриплым голосом: — Шнайдер. Всё ведёт к нему. — Верно. — Но Шнайдер мертв. — Напоминаю, Германн, что Шнайдеров было трое. Александр осклабился и кивнул. — Конечно. На Пера-Эрика это всё не похоже, он слишком хаотичен... А вот тихий и скромный Даниель уже успел прославиться как отцеубийца. Где он сейчас? — В Штатах, — ответила Мишель. — Говорят, уехал на выставку. Там уже работает местная полиция, но они не находят никаких следов самого Даниеля, хотя на выставке действительно присутствуют его работы. — Натворил дел и скрылся, при этом умудряясь поддерживать связь с братцем и с подчинёнными. Умный малый, — усмехнулся Германн. Шрам на губе Клауса съежился, когда криминалист удовлетворённо улыбнулся. — Н-нам нужно найти Даниеля! — на повышенных тонах выкрикнул Александр. — Конечно, Германн, — Клаус осадил его жестом, — и кстати, на голове у Лизы явная отметина от удара тяжёлым тупым предметом, пришедшегося под странным углом, а это значит, что она не совершила самоубийство, кто-то ей помог. Германн рухнул на стул рядом с Андерсеном, и студент заметил, что у него очень сильно дрожат руки. Харри положил ладонь на плечо Александра, на что тот только дёрнул рукой. — Вот именно поэтому, — глухо прохрипел он, — нам и нужно найти ублюдка. Клаус внимательно посмотрел на Германна, что-то оценивая. — Ты прав, Германн, — тихо произнес он, — спасибо, Мишель, что помогла мне. Он развернулся на каблуках каким-то изящным и одновременно строгим движением к девушке и похлопал её по плечам. Мишель вздрогнула — она успела погрузиться в свои мысли, и прикосновение Беккера вывело её из нервного оцепенения. — Послушай, у меня к тебе небольшая просьба. Беги наверх, в кафетерий, и выпей какао, сразу полегчает. Вернер потрясла головой. — Я в порядке, все хорошо! — И нам всем заодно возьми по кружке, хорошо? — с небольшим нажимом сказал Клаус. Мишель понурилась. — Хорошо... Она зашагала к выходу, и Клаус засуетился: с величайшей осторожностью собрал герметичные пакеты с уликами в два больших плоских контейнера, сложил стопкой рассыпанные бумаги и поправил висящую криво пробковую доску. Двигался он одновременно очень уверенно и дёргано, словно что-то давило на его слишком широкие для запертого в лаборатории криминалиста плечи. Андерсен покосился на Александра. Тот сидел, низко опустив голову, и руки, которыми он вцепился в собственные колени, дрожали. Беккер снова развернулся, и взгляд его забегал, заметался с Харри на Германна и обратно. — Андерсен! — он чересчур энергично указал на студента. — Ты можешь мне помочь? — С чем? — вздрогнул Харри. — Донести контейнер с уликами, он не тяжёлый, думаю, справишься. Андерсен обиженно хмыкнул. — Справлюсь, конечно, — он цепко схватил контейнер. — А мне что делать? — хрипло, не поднимая головы, спросил Германн. — А тебе, друг мой, бегом к Мишель пить какао, — строго велел Клаус, — мы скоро к вам вернёмся. Германн вздохнул и только ещё больше съежился. Андерсену вдруг ужасно захотелось обнять его, такого несчастного и болезненного, но руки занимал широкий контейнер, ручки которого неприятно врезались в пальцы. — Герр Германн, мы правда скоро вернёмся, обещаю, — беспомощной скороговоркой пробормотал Харри. От его слов Германн немного ожил и поднял голову, заморгал быстро. — Ну ладно. Александр поднялся и направился вслед за Мишель. Харри и Клаус остались одни в кабинете с неприятно трещащими под потолком лампами. Беккер снова вернул себе прежнюю уверенность в себе, хотя бы внешне. Он тоже взял в руки контейнер и кивком указал Харри на дверь. — Идём, пока нас не потеряли. Выходя из кабинета, Клаус с особой ловкостью выключил локтем свет и прихлопнул дверь носком ботинка. Андерсен даже замер, пораженный этим маневром, и Клаус самодовольно усмехнулся. По коридору сновали полицейские, почтенно расступаясь перед ними, чтобы не быть задетыми контейнерами. Андерсен быстро шагал за Беккером, который едва не бежал вперёд, словно грузовой крейсер. Они, кажется, вмиг долетели до помещения на самом нижнем этаже — хранилище, где лежали улики. Клаус кивнул охраннику и толкнул дверь плечом. — Тебе к этому лучше не прикасаться, — негромко протянул Клаус, ставя контейнер на стол и надевая перчатки, — я быстро. Андерсен кивнул и тоже поставил свой контейнер на стол. В хранилище было очень холодно, и он повел плечами, пытаясь согреться. — Послушай, Харри, — тихо начал Клаус, сортируя улики, — я должен сказать тебе кое-что важное. — Я слушаю, герр Беккер. — Во-первых, ты молодец. Я правда не ожидал, что Германн... Переживет этот срыв. В его состоянии каждый может оказаться последним. Андерсен нервно сглотнул. Ему жутко захотелось курить, что угодно, только бы не дрожать так позорно перед Беккером. — И ты его вытащил, это правда удивительно, — практически не меняясь в лице, продолжал Клаус, — я не был уверен, что ты с этим справишься. «Ты молодец». От этих слов сердце Харри забилось сильнее, и, кажется, даже стало теплее. «Ты молодец», — сказал Клаус Беккер, не очень щедрый на похвалу. Значит, он, Харри, не бесполезный. Значит, он не подтверждает своими действиями уничижительное значение имени, данного при рождении. Значит, он не беспомощный, значит, он нужен, значит... — Сп-пасибо, герр Беккер, — дрожащим голосом отозвался Андерсен. — Тебе спасибо. Ты выручил Германна, — Клаус растянул тонкие губы в улыбке, немного жалобной, но теплой, — ему и сейчас не очень хорошо, но он жив, и это главное. Правда, спасибо. — Я рад... Беккер кивнул и вернулся к уликам, разом став мрачнее. — Есть ещё что-то, что мне необходимо сказать, — упавшим голосом продолжил он, — чтобы ты понимал, насколько с Германном небезопасно. Андерсен вздрогнул. Он все ещё хорошо помнил, как Александр кричал на него на допросе, помнил кровь, много крови... И крик Германна. Студент чувствовал себя зверем, загнанным в угол. — Я проводил вскрытие Майской и могу предположить вот что. Германн пытался спасти ее, делал искусственное дыхание и непрямой массаж сердца, однако... — Клаус стянул перчатку и устало потёр глаза, — он перестарался. Сломал ей несколько ребер, многое перепутал... Будь он трезв, будь на его месте кто-то другой, Лиза была бы жива. Последнюю фразу он отчеканил с пугающим холодом в голосе. Андерсен отшатнулся и прижался к стене, чтобы не упасть. Он быстро заморгал, пытаясь как-то переработать эту информацию, пока Беккер продолжал невозмутимо раскладывать улики по нужным ящичкам и ячейкам. — Вот так, Харри. Германн хороший человек, однако не советую на него полагаться. Андерсен не ответил. Он боялся, что голос слишком сильно задрожит. Клаус тем временем расправился с уликами и сложил контейнеры у стены, рядом с похожими. — Харри, — снова подал он голос, — если тебя не беспокоит, что я тебя так называю... — Все в порядке. Клаус уставился на него с неожиданной болью, и Андерсен побоялся отводить взгляд. — Хм. Хорошо. В общем, Харри, это очень важно. Пожалуйста, не передавай Германну эту информацию. Он ни в коем случае не должен знать, что фактически добил Лизу. Как следователь, я должен был бы сообщить ему, но как друг... — он тяжело вздохнул, — я знаю, что он очень много пережил. И осознание того, что он снова убил близкого для него человека, его уничтожит. Андерсен, чувствуя, как предательски начинают трястись руки, поспешно кивнул. «Снова убил», — что это значит? Неужели Германн уже когда-то ставил своих близких под удар? — Конечно, герр Беккер. Я не расскажу. — Спасибо, — искренне произнес Клаус, — а теперь идём, нас уже заждались.

***

В кафетерии было довольно людно, и Андерсен привычно заткнул ухо наушником, чтобы хотя бы немного заглушить фоновый шум. Он следовал за Клаусом, который был ненамного ниже его ростом, что уже было необычно. Природа пошутила над Харри злую шутку, одарив практически двухметровым нескладным телом, тем самым лишив любой возможности спрятаться, затеряться в толпе. Вот и сейчас он почти на голову возвышался над полицейскими с разных этажей, пришедшими перекусить. Он присмотрелся и заметил Германна и Мишель, сидящих за столиком в углу. Клаус решительно направился к ним, с кошачьей ловкостью проскальзывая мимо толпящихся полицейских. Андерсен же задевал всех плечами, спотыкался и ещё больше сутулился, рассыпаясь в извинениях и стараясь успеть за стремительным криминалистом. — Ну как вы тут? — поинтересовался Беккер, садясь на свободный стул. — Все хорошо, — чересчур быстро ответила Вернер, печально смотревшая на дно своей кружки. Андерсен с облегчением сел на стул у окна, отгородившись от людей краем стола и спрятавшись за Германном. Тот выглядел получше, хотя все ещё был заметно подавлен. Когда студент сел рядом, Александр поднял голову и передвинул к нему кружку. Клаус уже забрал свою. — Спасибо, герр Германн. — Не за что. Где вас носило? — буркнул инспектор. — Мы тут уже так проголодались, что готовы сгрызть стол! — Мы можем поесть, когда не будет такого ажиотажа, — предложил Клаус. Андерсен опасливо покосился на очередь к буфету и наклонился к кружке, собираясь то ли попробовать ее содержимое, то ли утопиться в ней. Из головы никак не шли слова Беккера, они бились изнутри о череп, словно неутихающий колокол: бам, бам, бам-м... — Харри, ты какой-то бледный совсем, — обеспокоенно прохрипел Германн, — кровь где-то увидел? Андерсен снова зябко повел плечами. — Нет, все хорошо. Я бы тоже что-нибудь съел, — соврал Харри, у которого от всего, что удалось узнать, совсем пропал аппетит. — Выпей пока какао, полегчает, — посоветовал Александр, — если эту здешнюю жижу можно назвать какао... Андерсен послушно попробовал горячий напиток. На вкус он напоминал сильно разбавленный растворимый какао, по мнению студента слишком сладкий чтобы быть приятным на вкус, но согревающий. Харри обхватил кружку обеими руками, замёрзшими несмотря на летнее тепло, и прикрыл глаза. — Кстати, Германн... — начал Клаус, — ты же понимаешь, что ни в чем не виноват? — Чего? — сиплый голос Александра. Беккер вздохнул. — Ты... Никак не мог помочь. И навредить тоже не мог, понимаешь? — терпеливый низкий тембр Клауса. — Виноват не ты, а тот, кто нанес Лизе удар. Мы обязательно выясним, кто это. Но ты сделал все что мог, дружище, помни об этом. — Нет!.. Андерсен открыл глаза. Беккер сжимал искалеченную ладонь инспектора одной рукой и накрыл второй, глядя с сочувствием и бесконечным терпением. А Германн дрожал, словно от холода, и стол от этого ходил ходуном. — Он прав, — подала голос Мишель, — вы сделали даже больше, чем могли бы, поступили как храбрец. — Да ничего я не сделал... — Сделали! — воскликнула Вернер. — Да, это так, инспектор, — задержав дыхание, произнес Андерсен, — вы поступили храбро, сделали то, что должны были. Мы обязательно найдем виновного, обещаю. Студент несмело положил ладонь на руку Александра и заметил, что Мишель сделала то же самое. Германна трясло, и, кажется, он мог бы заплакать. Но постепенно дрожь стала сходить на нет, и плечи инспектора расслабленно опустились. — Сп-пасибо вам. Да, к-конечно, найдем, — выдавил наконец Александр. Клаус снова потёр глаза.

***

На часах (огромном табло с горящими красными цифрами и множеством мелких строчек под ними) была половина двенадцатого, когда Вигго и офицер Маркус приехали на вокзал. Маркус только качал головой: они должны были встретить гостей в двенадцать, но Иварссон настоял на том, что ехать нужно пораньше, чтобы не застрять в пробке. Гретте был в шаге от того, чтобы сказать криминалисту что в воскресенье никаких пробок быть не может, но сдержался и плюхнулся рядом с ним на скамейку в зале ожидания. Вигго, только что отключивший старый мобильник, устало вздохнул и откинулся на спинку скамейки. Маркус окинул его долгим, полным сочувствия взглядом: криминалист выглядел ужасно вымотанным, он осунулся, нижнюю челюсть подчеркивала небрежная щетина, между широкими бровями залегли глубокие морщины. — Тяжёлый день? — участливо спросил Гретте. — Будто ты сам не знаешь, — не открывая глаз, пробурчал Вигго, — пресса все никак не успокоится, пикеты эти, Берит Ларсен шефу уже плешь проела... Маркус понурился. Сегодня он не пришел на работу, так как был с маленьким Андерсом у врача, и приехал за Вигго к полицейскому управлению. Вигго же, кажется, последнее время буквально жил на работе, приходя к самому началу рабочего дня и уходя поздно вечером. — Ещё и эта группа немецкая... Девушка мертва, а тот... А-лек-сандр куда-то пропал. Приходится как-то выкручиваться перед Берит, ещё и с Акселем договариваться... К черту, не обращай внимания, — вздохнул Вигго и достал из кармана зажигалку. Иварссон давно бросил курить, но привычка щёлкать колёсиком зажигалки, в которой давно закончился газ, осталась. Он всегда так делал, когда тревожился о чем-то, и этот сухой металлический щелчок отдавался в памяти Маркуса неприятным звуком. Шум дождя в темноте. Зажигалка, видимо, когда-то была сломана — при щелчке колёсика раздавался какой-то странный призвук, словно колесико что-то задевало. Щелк-клик. Щелк-клик. Сквозь шум дождя звук шагов за спиной. — Сложные времена настали, — неловко усмехнулся Маркус, устав от напряжённого молчания. Вигго скосил на него тускло-зеленый глаз и пожал плечами. — Ещё лет эдак двадцать назад, — произнес он и протяжно зевнул, — тебе ли не знать, друг мой. Гретте медленно кивнул. Смешной, перепуганный до смерти мальчишка, убегавший сквозь темноту от невидимого преследователя. Маркус поежился, то ли от холода, то ли от пугающих воспоминаний. — Да уж. Ну, в каждом сложном периоде есть тот, кто поможет. Криминалист хрипловато засмеялся. Нервный молодой полицейский, совсем ещё зелёный, повернулся на месте и уставился в темноту, прислонившись к дверце автомобиля. Вигго также почувствовал холодок. — Да уж, помог я тебе тогда здорово, не сделав буквально ничего для дела. — Ну Иварссон, — добродушно и одновременно очень серьезно произнес Маркус, — вы меня тогда спасли. Молодой полицейский всегда был примером для того мальчишки, прятавшегося от темноты во время дождя. Вигго не смотрел на него, но Маркус чувствовал, как смягчился его взгляд. Иварссон так же, как Гретте, погрузился в воспоминания, не самые приятные, но с неплохим концом. Дождливый день, молодой полицейский и спасённая жертва. Неудавшаяся погоня, уже давно выдохшаяся газировка, отданная молодым полицейским, и тревожные звонки, один за другим. Оба помнили тот день обрывочно, выхватывая самое главное. Иварссон упустил тогда преступника, но спас мальчишку. Мальчишка вырос и стал полицейским, чтобы спасать жизни. — Не то чтобы... Но я рад, что с тобой все хорошо, Маркус, — негромко и как будто безэмоционально отозвался Вигго. Гретте не ответил. Вигго больше не щёлкал зажигалкой. Шагов за спиной больше не было, и дождь прекратился. Иварссон спугнул преследователя. — Нет, ну надо же, как судьба сложилась!.. Спасал рыжего мальчишку вот такого роста, — Вигго показал ладонью маленькую высоту, — а в итоге получил в убойном такого хорошего следователя. Маркус смутился. — Спасибо, — пробормотал он, уперев взгляд в носки ботинок. Дождя больше не было. — Вигго... — Да? — Помните, та сволочь... Ну, которая меня чуть не... — Маркус нервно сглотнул. Он не смотрел на Иварссона, но почувствовал, как он напрягся. — Конечно. — В общем, мне кажется, что это и есть Джон... Несмелая фраза Маркуса утонула в реве подходящего к платформе поезда. Из вагона хлынул поток людей, и полицейским пришлось вскочить — высокий Вигго высматривал в толпе кого-то похожего на их коллег из Германии, Маркус же только подпрыгивал на месте. Толпа так же быстро разбежалась в разные стороны, растеклась по выходам и бутикам. На платформе, недалеко от них, остались стоять двое: невысокий мужчина с небрежным хвостиком на затылке и небольшой сумкой в руках и молодой человек, опирающийся на крупный чемодан, худощавый и гибкий, с аккуратно уложенными черными волосами. Вигго просканировал их взглядом и не очень уверенно шагнул вперед. Маркус посеменил за ним. — Добрый день, меня зовут Вигго Иварссон, я из полиции Осло, — он перешёл на английский и вытащил из нагрудного кармана удостоверение. — Вы из ВКА? Молодой человек метнул на него недобрый взгляд пронзительно синих глаз и собирался уже что-то сказать, но вперёд выступил старший мужчина. — Да, так и есть, — произнес он с едва заметным акцентом и улыбнулся, отчего на его лице прорезались морщины, — меня зовут Фридрих Фогель, а это Норберт Фрай, мой напарник. А вы?.. — Маркус Гретте, — представился Маркус. — Я и сам мог представиться, — огрызнулся Фрай. — Рад познакомиться, — кивнул Фогель. — Введёте нас в курс дела? Как я понял, все серьезно, раз вызвали нас... Вигго горько усмехнулся. — Серьезнее некуда. Идём, я по дороге объясню, что к чему. Маркус шагал рядом с Вигго, который, кажется, был готов вот-вот начать нетерпеливо нарезать круги вокруг неспешных немецких федералов. Фридрих заметно прихрамывал, а Норберт гордо волочил свой тяжёлый чемодан, хотя Гретте и предлагал ему помощь. Иварссон негромко рассказывал о случившемся, выстраивая хронологию, казалось бы, никак не связанных событий, и Маркус слышал, что голос его дрожал от недовольства. Ещё бы. К следствию подключали все больше и больше людей, и пока это не давало ровным счётом никакого результата, а недовольство в обществе всё росло. Маркус шел к своей машине и чувствовал, что вот-вот произойдет что-то нехорошее, и приезд немецких федералов — спокойного рассудительного Фогеля и нервного Фрая — никак не поможет. Вигго снова достал зажигалку и стал ею щёлкать. Снова зашумел дождь. Снова за спиной зазвучали тяжёлые шаги.

***

В очередной раз допросная была наполнена тем самым холодным мертвенным светом, так хорошо отвечавшим бледному лицу уставшего и осунувшегося Германна и ещё сильнее выделявшим на его фоне Акселя Ульриксена, который сегодня выступал в качестве допрашивающего. Он был настроенкрайне серьёзно и не собирался щадить только недавно вышедшего из запоя инспектора... Наверное. Харри Андерсен в наблюдательской комнате сгорал от нетерпения. Как бы он ни был умён, он не умел читать людей и не понимал их, поэтому тайные намёки и сигналы были ему недоступны. Но он старался всеми силами распознать хотя бы очевидные приметы, самые громкие слова из языка тела, потому что этот случай был одним из исключительных. Александр Германн выступал не в роли кошки, а в роли мышки... Аксель сел напротив Александра и включил запись. В его серых глазах сквозило презрение. Однако он вряд ли мог перейти границы дозволенного. Вряд ли... Ульриксен назвал дату и время и уставился на Германна, обдумывая свой первый вопрос. На его лице застыла гримаса неприязни. Инспектор странно съёжился и ссутулился, глядя куда-то сквозь допрашивающего. Андерсен не мог точно сказать, было это связано со страхом или усталостью: в плане чтения эмоций он был абсолютно бессилен, за что постоянно себя ругал, так как он упускал одну из важнейших составляющих детективного дела... — Германн, прежде всего ответьте мне вот на что: правда ли, что в день гибели Елизаветы Майской, 28 мая, вы проводили с ней довольно много времени? — безучастно спросил Аксель. Германн, кажется, не был настроен на диалог. Возможно, у него всё ещё болела голова. Или он опять перепил, если принять за аксиому то, что обычно он указаниям Андерсена не следовал. — Где вы были? — Вместе?.. Дома... — Отвечайте чётче, Александр, я вас не понимаю, что за... Вы не знаете английского? — немного повысил голос Аксель. — Знаю, знаю... Дома были. Какая нахрен разница уже... — Разница большая, инспектор, кому, как не вам, это понимать, — скривился Аксель. — У вас в Германии полиция тоже еле-еле работает? Андерсен почувствовал невольный приступ возмущения, как будто его окатило горячим паром с ног до головы. В конце концов, Германн был не таким уж плохим следователем... Или... Это Харри чего-то не понимал? — Расскажите, чем вы занимались дома, — продолжал Ульриксен, — и что случилось потом. Как вы пришли от домашних посиделок к смерти вашей напарницы? Андерсен заметил, что Аксель не уточнял, было ли это убийство или самоубийство, хотя следствие уже пришло к тому, что это однозначно был не суицид. Вопрос был скорее в том, кто был в этой гибели виноват, и самый возможный ответ был неутешительным. Германн... Он же не мог убить Елизавету, верно? Он же любил её, значит, вряд ли причинил бы ей вред... Но он чуть ли не единственный, кто мог это сделать... Игральная карта, точно такая же, как карты на телах жертв Джона Доу, которые стали не так давно причиной серьёзного конфликта Андерсена и Александра, была обнаружена вложенной в карман одежды девушки. Она совсем не намокла, значит, была вложена постфактум... Что тоже особенно ни о чём не говорило. После того, как Германн вытащил Лизу из воды, к ним мог подойти кто угодно и положить эту карту туда. Инспектор молчал. Ему, кажется, было трудно говорить, но Харри не был в этом уверен. — У следствия нет однозначного ответа на вопрос «кто виноват», потому что в свете недавно выявленных деталей картина немного меняется, — Ульриксен привстал и перегнулся через стол, глядя прямо на Германна. — Но даже если это не самоубийство, вероятность чего сейчас растёт с неимоверной скоростью, мы всё ещё не понимаем, кто в таком случае убийца, поэтому все хрен!.. То есть... Подозрение лежит в основном на вас, Германн. Я думаю, вы прекрасно понимаете, почему. — ...Я виноват в том, что она... — прохрипел инспектор, не поднимая головы. — Нет, это неверная формулировка, — тут же одёрнул его Аксель. — Если уж вы в чем-то и виноваты, то не в том, что она бросилась в море из-за вас, а в том, что вы сами её туда столкнули или там утопили... — Нет, нет, нет, нет, — вдруг забормотал Германн, накрыв голову ладонями. Видневшееся из-за его рук лицо приобрело полубезумное выражение. Харри стало несколько тревожно из-за того, что сейчас могло произойти; у него самого резко участился пульс, а перед глазами живо встала картина недавнего времени. Андераен заслонялся от Германна так же, как тот сейчас заслонялся от Акселя. Мир ужасно цикличен в своём страдании, и это было чрезвычайно грустно. Но если Харри как-то перебился бы, то инспектору с такой болью прожить было тяжеловато. К тому же, подобные печали сильно снижали его работоспособность, что не могло не расстраивать... Андерсен в самом деле очень хотел ему помочь. Однако Евгения была абсолютно права в одной вещи... «Если он сам не хочет, ты ничего не сделаешь», — так она говорила. А Германн вёл себя странно и непоследовательно. После того, как Харри вытащил его из долговременного запоя, Александр недолго рассыпался в благодарностях, а не так давно вообще накричал на студента только лишь за то, что тот попытался помочь следствию. Что творилось у этого человека в голове? Андерсен ничего не понимал. Он никогда ничего не понимал и не умел считывать все эти тонкости. Хотя поведение Германна, кажется, не мог понять никто, так что в этом консультант не был одинок. Как к нему подступиться? Как заставить его выкарабкаться из этого ужасного нестабильного состояния и приступить к работе? Смотря на такого непостоянного человека, который в один день угрожающе кричал и размахивал кулаками, а в другой трясся от испуга, потупив взгляд, Андерсен пытался убедить себя в том, что ничего не испытывает по отношению к нему. Верно, от Германна ему нужна была только работоспособность... Но даже с учётом их недавней вражды инспектор выглядел как тот, кто мог искренне заинтересоваться личностью Андерсена и увидеть его настоящего под давно уже потрескавшейся маской. Это многого стоило. — Александр, придите в себя, — рыкнул Аксель. — Не давите на жалость, это не поможет. Чем вы занимались в тот день? — Мы, ну... Мы хотели отметить успешно завершенный этап расследования... Кажется, — Германн сморщился и потёр виски. — Потом... Я нашёл... Кое-что... В её вещах, и мы разругались... И она... — А теперь внятно, — осадил медленно и не слишком связно бормочущего Александра Ульриксен. — Не уклоняйтесь. Говорите всё как есть, иначе следствию придётся подумать о том, чтобы признать вашу вину. Вы и так на грани отстранения, в ваших интересах защищать свою честь и совесть... — Да, да, вы правы, — Германн, похожий на сомнамбулу, покачал головой и вцепился в край стола. — Эта вещь... Предмет.. Это... — Ну? — Её личный дневник и фотографии. Мои фотографии, — с трудом закончил фразу инспектор. — Она очень дорожила мной, и для нее это... Зашло слишком далеко. — В каком смысле «слишком далеко», прошу прощения? Андерсен невольно прижался к стеклу. Он одновременно боялся потенциального взрыва и восхищался возможностью его возникновения. Германна точно разозлят слова допрашивающего, рано или поздно это случится, и будет буря. — В том смысле, что... Да она просто вела себя как сволочь, — не выдержал Александр, мешая раздражение с отчаянием. В в зрячем глазу у него едва заметно заблестели слёзы. — Да и я тоже... И мы оба... Истерику закатили. А потом она просто сбежала, оставив свои вещи дома... Инспектор вжал голову в плечи. — И вот дальше не помню, хоть убей. — Следующая ваша встреча произошла уже на набережной, так? — Да, именно так... И я был в стельку пьяный, — стыдливо ответил Германн, совсем затихнув под конец. — Поэтому почти ничего не помню... Вот я её заметил... Она упала в воду... И я... И я... Внутренний барьер тут же помешал ему. Александр весь сжался, глаза у него расширились от испуга. — Я полез её спасать, конечно... Но у меня... Не получилось. — «Не получилось»? Что вы имеете в виду? Андерсен напрягся, жадно ловя каждый звук. Вдруг Германн неожиданно вспомнит что-то интересное? — Ну, я вытащил её из воды... Кажется... Пытался оказать ей помощь... Первую... — мямлил инспектор. — Но она.... На тот момент... Была уже... Совсем... — Была уже мертва? — закончил фразу за него Аксель, нервно-агрессивно щёлкая ручкой. Германн дёрнулся. — Д-да... Кажется... От меня уже ничего не зависело. — «Кажется»? То есть существует определённая вероятность того, что вы могли убить её по неосторожности при неправильном оказании первой помощи? Весело. Александр совсем съёжился, как слепой котёнок, и Андерсену даже стало грустно... — А крупная гематома на затылке, я так понимаю, возникла от удара. Это вы её ударили? Или она сама приложилась об камень во время падения? — Я... не знаю... — беспомощно вздохнул Германн. — Конечно, вы не знаете, вы же были пьяны. А как именно она упала в воду? Спрыгнула? — Н-нет... Кажется... — Не могла же она сама упасть без внешнего воздействия, так? — Нет... — Вы её столкнули? — припечатал Аксель. — Чт... Да как вы можете так говорить?.. Германн, кажется, совсем растерялся. Андерсен подумал о том, что поддержал бы его, не будь это на официальном допросе и будь у него весомые доказательства невиновности несчастного инспектора. — Я не мог... Не мог... Я был далеко от неё, когда она... Упала... — едва не рыдая, проговорил Александр, изо всех сил избегая зрительного контакта с допрашивающей. — Далеко? — Больше ста метров... Точно. Харри встрепенулся. На таком расстоянии сложновато было как-либо воздействовать на... — И что, вы бросили в неё чем-то? Один-ноль. Харри невольно начал мерять маленькую комнатку для наблюдателей своими широкими шагами, не отрывая своего прозрачного взгляда от стекла. Германн труп. — Зачем бы мне это делать?.. — Кто знает. Вы отвечаете неуверенно, ничего не помните, — процедил Ульриксен. — Какова вероятность, что вы просто лжец, а? Александр невольно отодвинулся назад (стул противно заскрежетал). Он был явно очень напуган. — Но я правда ничего не делал по отношению к ней! — нервно воскликнул он. — Я... Я просто не помню точную последовательность событий... Но зачем мне вообще её убивать? Она была моей подругой... Она... Много помогала мне... — А мне казалось, что у вас была репутация честного человека. Обманули, видимо. Вы даже больший лжец, чем этот настырный притворщик Харри Андерсен? Андерсен сморщился, как от удара, но тут же быстро взял себя в руки. Он привык. А вот Германн побледнел жутко и затрясся ещё сильнее. Что могло бы сейчас ему помочь? — Мне стоит записать вас в подозреваемые... Давай, студент, напряги свою память. Ведь запоминаешь же ты всё самое важное. Не так давно они с немецким криминалистом, Клаусом Беккером, обсуждали причины, по которым Майская могла умереть. Беккер утверждал, что ей попали чем-то в затылок, о чем свидетельствовал огромный синяк, скрытый волосами... Но вот как он образовался? Клаус, кажется, говорил что-то про угол попадания... Что практически под прямым углом сложно бросить какой-нибудь камень... И это похоже на... Андерсен резко замер, развернулся на каблуках и потянулся к кнопке, которая включала микрофон в наблюдательской. — Выстрел, герр Ульриксен это был выстрел, — самодовольно произнёс консультант, обрадованный своей догадкой. Его высокий, резкий голос зазвучал по ту сторону зеркала Гезелла, и Германн невольно вздрогнул. — В неё попали со спины, левее шеи, скорее всего, резиновой пулей. При герре Германне же не было никакого оружия, верно? — Да, не было, — кивнул Аксель сморщившись. — Но вам стоит научиться не встревать. Вы вообще не имеете права здесь находиться, Андерсен. — Да послушайте же вы меня, в конце концов!.. — возмутился студент. — Раз при Германне не было никакого оружия, то стрелял, очевидно, кто-то другой, да и игральная карта Джона Доу точно была подложена этим другим человеком! И это может быть либо тот прохожий, что вызвал скорую (правильно ведь я говорю, герр Германн?), либо неизвестная нам персона. Нужно не обвинять герра Германна, а снова обыскать место преступления на предмет оставшейся пули... Если ещё не поздно. — Хм... В целом, пойдёт, — хмыкнул Аксель, — но тут, конечно, требуется проверка. И пулю никто не нашел, мы все осмотрели. — Пулю мог забрать тот, кто оставил карту. И герр Германн совершенно ни при чём, я вас уверяю, — твёрдо сказал Андерсен. — Он не тот человек, который стал бы намеренно убивать близких. Да и не скажете же вы, что он якшается с Джоном Доу! Это невозможно. — Ваша правда. На сегодня закончим, — резко оборвал студента Аксель, явно уставший от его болтовни. Он повторил дату и время и выключил запись допроса. — Александр, вы свободны. Идите... Отсюда.

***

— И что это было за выступление? — раздражённо спросил инспектор, подставляя картонный стаканчик под горячую струю кофе из автомата. — Между прочим, герр Германн, я вас вытаскивал. Могли бы и сказать «спасибо», — обиженно ответил Андерсен. Он стоял рядом, прислонившись к стене, и теребил одну из пуговиц на своей рубашке. — Ладно... Спасибо, — буркнул Александр. — Я просто не хочу об этом говорить. — Я понимаю... — Да ничерта ты не понимаешь, у тебя же эмпатии нет как таковой... В общем, да, спасибо, что прикрыл мой несчастный голый зад, — съязвил помрачневший Германн. — Я перед тобой в вечном долгу. — Я запомню, — сверкнул глазами Андерсен. — Мы сейчас едем к вам домой, верно? Вам, кажется, нужна была помощь с уборкой. — Да-да... Дай только кофе выпить. — Герр Германн, я вас очень уважаю. Берегите себя, — внезапно сказал Харри, впервые за долгое время глядя собеседнику прямо в глаза. — Э-э... Спасибо... Да не волнуйся ты так, не убьюсь, — неуверенно промямлил обескураженный Александр. — Может, что-то и понимаешь... Кто тебя знает, чертёнок. Пойдем. — Пойдёмте...

***

— Я не хочу. — Германн, это необходимо. — Да как вы задрали со своим «необходимо»... Полумрак в уже знакомой, обжитой комнате. Пухлая тетрадь на столе. Тетрадь, к которой нельзя было прикоснуться без страха и отвращения, тетрадь, в которой — Германн знал это точно — была сконцентрирована вся боль души его напарницы. Дневник Лизы Майской. Девушки, которая умерла ни за что. Девушки, которую, кажется, убили, в чьей смерти был виноват Джон Доу... И сам Германн, конечно, тоже. — Как её неразделённая любовь... ко мне... может помочь делу?! — кричал Александр, с вызовом смотря на Клауса Беккера, который порывался уже поскорее заглянуть в эту тетрадь. — Наверняка там не только её страдания, но и материалы по расследованию. Ты об этом не думал? — отрезал Клаус. — Герр Беккер прав, — равнодушно произнёс Андерсен. Его ровный тон голоса вообще не соотносился с его нетерпением: он едва ли не прыгал на месте, сгорая от любопытства, барабанил пальцами по столешнице и не сводил глаз с дневника. — Сколько можно... Почему обязательно надо было позвать меня? Сами не могли это провернуть? — сокрушался Александр. Он даже не мог вплотную подойти к столу, ведь он боялся этого дневника как огня. — Нет. — Да почему же?! — Для этого нам пришлось бы изъять дневник у тебя из дома, Германн, — невозмутимо ответил Беккер. Он научился максимально спокойно реагировать на выпады своего бывшего товарища. С ним вообще почти нереально было рассориться до кровной вражды — даже у Германна это не получилось. Клаус умел вовремя сдать назад и не вмешиваться туда, куда не стоило... И именно сейчас он этот навык несколько подрастерял. Где его хваленая тактичность? — Ну что, Германн, собрался с мыслями? — через пару минут тяжелого молчания спросил Беккер. — Ты ведь полицейский, в конце концов, тебе работа не должна позволять реагировать на всё так остро. Если у Андерсена не было эмпатии в принципе, то у Клауса её как будто выжгли. Раньше его внимания и сопереживания можно было добиться довольно легко, и он был почти всегда готов оказать эмоциональную поддержку. Но с возрастом он как будто очерствел, замкнулся в себе; Германн предполагал, что Беккер просто берёг ресурсы для единственного человека, который его в принципе сейчас интересовал, то есть для своей жены. От этой мысли Александру почему-то стало неприятно. Он ощущал себя разменной монетой, расходным материалом, который можно было бы сбагрить куда-нибудь из-за ненадобности. Всё, сломался, для дела непригоден, поехали домой и в психдиспансер, хватит тут всем мешать... — Почти месяц уже прошёл, а я всё никак... Не отойду... — вздохнул Германн. — Ладно, может, ради дела это не так уж и плохо... — Конечно! Это, наоборот, прекрасно, что у нас есть такой источник, — тут же начал поддакивать Андерсен. — Тебе, Харри, лишь бы в детективов поиграть, — начал кипятиться Александр. — Ни о чем, кроме этого, не думаешь. — Вы так говорите, герр Германн, как будто это никому не помогает, — осклабился Харри. — А ведь я очень даже полезный член общества... Германн не выдержал и одним резким движением раскрыл дневник. Пожелтевшие страницы зашелестели, и записи открылись на начале мая. Александра передёрнуло: именно тогда они с Андерсена были «на ножах», и он его чуть не угробил... — Не хочу смотреть, — прошептал он и отвернулся, невольно съежившись. Плечи его вздрогнули от смутного страха. — Ничего страшного, мы посмотрим, — заверил его Клаус, без зазрения совести облизав палец, чтобы перелистнуть страницу. — Андерсен, я тебе переведу всё, что написано... — Так, нет! — тут же возмутился Германн и развернулся обратно, припадая к столу и опираясь на него трясущимися руками. — Без меня... Ничего не смотреть! — Тогда читайте вместе с нами, герр Германн... — негромко попросил Харри, кажется, погружённый в себя и всецело увлечённый новым занятием. Александр перегнулся через его костлявую руку и заглянул в текст, написанный убористым аккуратным почерком.

***

<2.05> Мне не нравится, что происходит с Германном... Он сам не свой. Агрессивный, беспокойный... Как будто возвращаются те времена. В каком-то смысле это к лучшему, правда, ведь он всегда будет рядом со мной, но стоит ли оно того?.. Он убивает себя своей злостью, и у меня опускаются руки. Как доказать ему, что он неправ?.. Его это уничтожит. Почему ему так приелся этот студент? Не хочу... Штефана *зачеркнуто* Одного такого уже хватило. Он совсем сломается, и все будет кончено для нас обоих. <10.05> Германн неправ. Абсолютно неправ, и я не могу с этим смириться... Он чуть ли не избил Андерсена, довёл его до приступа. Как мне к этому относиться? Почему он такой буйный? Что же его тревожит? Вбил себе в голову, что этот несчастный Харри — преступник. И вроде надо защитить парнишку, он же не виноват ни в чем, по нему видно, что все проблемы только от излишней наглости... Не знаю. Я устала устала устала устала устала устала устала *зачеркнуто жирными линиями* <14.05> Он всё выяснил и стал извиняться перед студентом. Теперь они, похоже, будут дружить. Я не могу его удержать не могу остановить не знаю что делать не знаю не знаю не знаю... <пятно воды, неразборчиво> Если ему станет лучше, он растопчет меня, я же знаю. Я здесь с ним только потому, что ему нужна была помощь, а сейчас без такого костыля он прекрасно проживёт. Он холоден со мной. Я холодна с ним. Мы навсегда потеряли то, что связывало нас. Скорей бы уже домой... Я здесь совсем одна. <17.05> <i>Какой-то кошмар. По всему городу протесты, я боюсь, что мы не справимся. Германн... Он обескуражен. Я знаю, что скоро он снова окажется в плену своих мыслей, и, может быть, я понадоблюсь ему. Но... У меня нет гарантий. Я должна сделать что-то, чтобы заслужить его доверие снова. Я делаю слишком мало, так что нужно взяться за ум... Я почти не занимаюсь работой, потому что думаю совершенно не о том. Но если я возьму часть расследования на себя, может...

***

— Я не могу это больше читать, — простонал Германн и отстранился от дневника, печально нахмурившись. — Тут только про её чувства, это же никакого отношения к нашему делу не имеет! — Дорогой мой, там дальше это будет, я в этом уверен, — покачал головой Клаус. — Она же вплотную подобралась к недавним событиям, связанным с сыном Шнайдера. Андерсен чуть ли не пританцовывал на месте: он был ужасно увлечён и не обращал внимания на то, что происходит вокруг. Клаус тихо переводил ему записи на немецком вслух. — Ладно уж, давайте до конца долистаем... — буркнул Германн, снова заглядывая в тетрадь.

***

<21.05> Пер-Эрик... Он восхитительный. Мне очень стыдно за то, что я позволила себе такую слабость... На мгновение я поддалась порыву. Это было сначала очень страшно, потом очень странно, а потом даже приятно... Никто не целовал меня так чувственно, и я даже жалею, что мне не доведётся больше с ним увидеться с глазу на глаз... Вот бы встретить его еще раз вот бы встретить его еще раз вот бы встретить его еще раз вот бы Допрос, может, попроситься провести? Да какая разница, в конце концов. Я отвлеклась на какие-то глупости и не думаю о том, что должна делать. Из интересных наблюдений: Пер-Эрик, скорее всего, страдает от какого-то расстройства и имеет нехорошие наклонности. А ещё он умело копирует чужие голоса и непроизвольно воспроизводит какие-нибудь реплики. Когда его поймали, он вдруг начал говорить угрожающие фразы... Это явно был голос того, кто оказал на него довольно сильное негативное влияние. Думаю, что это и был сам Шнайдер... Посмотреть на отношения в семье. Обязательно проверить и допросить. Ещё из интересного: Марсель Заль, кажется, узнал этот голос. А Пер-Эрик совершенно точно узнал Заля. Потом спрошу у Марселя, где они могли пересечься. Боюсь рассказывать о новых деталях дела, потому что думаю, что Джон Доу из норвежской полиции. Но выбора у меня нет, так что остаётся надеяться на лучшее. А у Германна ещё есть время одуматься <28.05> Я не понимаю <мокрое пятно> почему так происходит почему все ломается почему мы так ненавид.. <мокрое пятно> друг друга почему и за что я не знаю куда мне деться Какая же я мерзкая <неразборчиво>

***

Германн резким движением захлопнул тетрадь, и Клаус тут же оборвал свою речь-перевод для Андерсена. — Ну? И что тут полезного? — хрипло произнёс Александр. В его чёрном глазу заблестели слёзы. — Как что, герр Германн? Пер-Эрик! — возмутился Андерсан. — Он знаком с Марселем и точно должен знать что-то про Шнайдера! — А ещё Лиза могла слить ему какие-то данные, — сухо добавил Беккер и поджал губы. — Да как ты можешь так говорить!.. — вспылил было Германн, но тут же затормозил себя. Они, черт возьми, правы, поддаваться эмоциям нельзя никогда. Надо извлекать из любой вещи выгоду, неважно, как ты к ней относишься. Он же полицейский, он должен это знать. — Ладно. Тогда надо организовать допрос Пера-Эрика? — В срочном порядке, — добавил Харри. — Я вспомнил, что у него была карточная масть на одежде. Он может попытаться покончить жизнь самоубийством, как предыдущие координаторы. — Это вряд ли, — заметил Клаус. — У тех были капсулы с цианидом, а у Пера-Эрика ничего подобного не нашли. — Посмотрим, — бросил Германн. — Ну, пойдем? — Пошли. Александр бросил последний тяжелый взгляд на дневник Лизы и вышел из комнаты быстрым шагом.

23.05.2019

— Здравствуй. — О, так ты всё-таки здесь. Держишь слово? — Не знаю... — Не надо мяться, kjære, выкладывай как есть. В помещении — ужасно холодном — было тепло от одного лишь его присутствия. Рубиновое пятно, состоявшее из мириада пятен, замершее яркой кляксой на белом полотне стен. Он был преступником, и никто бы не стал с ним церемониться. Однако Лизе казалось, что Пер-Эрик совсем не подходил этому месту... Или же это место не подходило ему. Совершенно бледная Майская, одетая в форменную голубую рубашку утопленнического оттенка, прикрыла за собой дверь камеры и уселась на стул в углу. — Я здесь всё-таки по делу... Пер-Эрик. Взлохмаченный, отбивший пока своё право на самобытность, он забился в дальний угол, при этом выглядя более величественно, чем вся норвежская королевская семья. Что-то в нём было притягательное, чего не было у Германна. Возможно, уверенность в себе — настоящая, а не поддельная. Или особенные утончённость и харизма. Другой уклад мыслей. Кто знает? Лизе не хотелось думать о Германне, но каждый раз его имя врезалось в сознание раскалённым лезвием, и вот она уже в какой-то лихорадке думала о том, что хочет защитить и подчинить, чтобы можно было защищать вечно, чтобы хоть кто-то был рядом с ней в эту тяжелую минуту. Ей казалось это даже страшным, но она ничего не могла с собой поделать. Взаимоотношения же с Пером-Эриком ощущались иначе. Он выбивался из её картины мира, он чем-то был не похож на всех тех мужчин, которые попадались Майской до этого. — Ты мне нужен для дела, только и всего. Не обольщайся. — Не делай вид, что между нами ничего не было, — заговорщичецким тоном прошептал Пер-Эрик, вставая с койки и подходя к ней. — Или ты считаешь, что этого было мало? — Поцелуй в темноте в комнате с трупом, очень романтично, — буркнула Лиза. — И вообще, я была на задании. Я не должна была этого делать. Мне стоило арестовать тебя на месте. — Почему ты стыдишься этого, kjære? Разве тебе не стало от этого лучше? — Я вообще пришла поговорить о Марселе, — резко сменила тему Лиза. — Вы с ним были знакомы? Мне казалось, он узнал тебя. — Не уходи от темы. Мягкие, небольшие пальцы Пера-Эрика коснулись чужого подбородка. Майская нервно выдохнула и уставилась на противоположную стену, избегая зрительного контакта. — Я просто хочу поработать. Ты важный свидетель... Я... — Тебе нужно разобраться в себе, так, kjære? — ...Да. Было бы, конечно, неплохо. — Давай посмотрим, что к чему. Между ними качнулся маятник доверия, и задрожала минутная стрелка. Минутный взгляд — пересечение взглядов. — Не суть. Я хотела узнать... — Ты уже говорила об этом. Не будем про расследование, лучше поведай, как дела, — Пер-Эрик подмигнул девушке и сел на койку, скрестив руки на груди. — Ты, надеюсь, сейчас полностью самодостаточна? В женщине должна быть гордость. — Я... Ну как сказать... Прекрати немедленно, ты вообще преступник! С какого перепугу я должна тебе рассказывать о своей личной жизни?! — Лиза отступила от Пера-Эрика на пару шагов. — Ты влюблена в него? — Нет!.. Ни в коем случае! Между нами давно нет никакой искры, я абсолютно уверена в этом. Это взаимная усталость от невозможности разойтись, только и всего. — Тогда это болезнь, — усмехнулся Шнайдер-младший. Лиза нахмурилась: — Что болезненного в том, что я просто хочу ему помочь? — И как давно ты хочешь ему помочь? — Что за вопрос! — возмутилась Майская. — Ему всегда было плохо? — Да, всегда... — И ты всегда тратила на него силы, пытаясь «помочь» и «защитить»? И теперь не можешь отцепиться от него? — надавил Пер-Эрик. Лиза посмотрела на него с выражением, которое ему так и не стало понятным в дальнейшем. Что-то диковатое, страшное сверкало в её глазах. — Я не могу его бросить. — Я ставлю на любовь, kjære, — промурлыкал Шнайдер-младший. — Да какая к чертовой матери любовь!.. — гневно воскликнула Майская и тут же испуганно прикрыла рот ладонью. — Тебе может показаться, что я глупая девочка, застрявшая в подростковом возрасте, но сейчас нет вообще ничего, я терпеть его не могу! — Разве? — удивлённо приподнял брови Пер-Эрик. — Мне казалось, что вы состоите в довольно тесных отношениях. — Да, но... Не такого плана. Правда, это уже не смешно, нам стоит закончить с этой темой, — Лиза обиженно отвернулась. — Он даже не сделал ничего для тебя, боже мой! — Шнайдер-младший закатил глаза. — Мог бы хотя бы сойти до примитивного факта доставления физического удовольствия, что уж говорить об эмоциональном контакте! — Я вообще никогда... Если честно... Лиза вдруг покраснела и спрятала лицо в ладони. — Какой кошмар. О чём я вообще болтаю! — Слов бояться не надо, kjære, — Пер-Эрик растянулся на узкой койке, завернувшись в тоненькое одеяло. — Я бы — я бы, ха-ха! — не стал бы водиться с таким человеком. И ведь я уже об этом говорил!.. Так жаль, что ты меня не слу-ша-ешь... Голос Пера-Эрика обладал каким-то определённым магическим свойством. Любое пространство, которым наполнялись его звуки, где он звенел и щебетал, становилось густым и вязким, томным и тесным — но тесным не в плохом смысле этого слова, а тесным в своей близости. И сейчас Лизе казалось, что она подошла немного ближе к разгадке тайны, которая мучила её всю сознательную жизнь. В камере стало теплее, тусклое освещение под потолком замигало. Майская пересекла помещение в несколько робких шагов и присела рядом со Шнайдером-младшим. Нет, несмотря на свою эксцентричность, даже некоторую аляповатость и кричащее буйство яркого цвета, Пер-Эрик был очень даже хорош. Лиза бы даже сказала, что в её вкусе. Она была связана по рукам и ногам своей собственной глупостью и желанием защитить того, кто её наверняка ненавидел, кто мог, будучи в не совсем адекватном состоянии, вышвырнуть её из квартиры и плакать навзрыд, забившись в угол. Она не любила Германна, но слишком была привязана к нему. Прикована. Лиза возненавидела себя за то, что, возможно, была слепа. Что Германн, может быть, и правда был ничего не стоящим алкашом, способным разве что на то, чтобы с горем пополам отремонтировать полку или донести тяжелые пакеты. Но у неё язык не поворачивался называть такого чуткого, отзывчивого человека бесполезным с его внутренним дисбалансом, основанным на практически детской моральной хрупкости. Один рискованный шаг — и всё, несчастный ласты склеит. Или же случится что-то еще... Пер-Эрик, человек с буквально запятнанной репутацией, вблизи выглядел несколько более сонным и уставшим, чем издали. Прикрыв глаза и свернувшись клубочком под одеялом, он, похоже, задремал. Лиза перешла из стадии осознания в стадию отрешённого восприятия, когда гладила Пера-Эрика по щеке таким теплым жестом, который принят только в семьях. Тот, похоже, почувствовал прикосновение, дёрнулся и перехватил руку Майской, встав перед ней на одно колено и целуя маленькую ладонь. — Чт... Что ты делаешь? — запнулась Лиза, встрепенувшись. — Если ты, конечно, не против... Могу попробовать показать пару трюков, которые неплохо так спасают жизнь во время плохого самочувствия, kjære... — Пер-Эрик приобнял колени девушки и взглядом, полным восторга, смотрел ей прямо в глаза, разбивая скорлупу волшебных орехов Щелкунчика. — Ты про... — Да, если можно так выразиться, то про секс, — поспешно закончил за зардевшейся девушкой Шнайдер-младший. — Хотя знаешь ли, я никогда не был сторонником низменного. Но прикасаться — к объекту — своего — внимания — целая — милость! Багровый чахоточный румянец охватил круглые Лизины щёки, и Пер-Эрик как бы в утешение произнёс, потянув на себя её руку: — Хотя тебя и объектом не назовёшь, правда? Ты самостоятельна... Он привстал с колен и вдруг обнял её, сцепив руки в замок и прошептав на ухо, замирая в пограничном положении на цыпочках: — И именнно поэтому прекрасна, kjæreste. Эти слова могли обжечь — они и обожгли, дотянулись до сердца. Сердце бедной девушки, которая вообще-то никогда никому ничего не была обязана, загорелось, и ей казалось, что это пламя насквозь выжигает грудь. Но впервые в жизни ей не было от этого больно. Полицейские не должны нарушать закон, переступать определённую черту. Однако в запретном плоде есть особая сладость, а в холоде стены, ощущаемом спиной, — своё наслаждение. Прикоснуться к чему-то неведомому, захлебнуться чувством нужности — вот что было ей необходимо. — Если позволишь... Пер-Эрик опустился на колени, взглянув на Лизу так, что в его глазах виднелись яркие искорки восхищения. Долгое, почти незнакомое прежде тепло. Всё та же терпкая — тогда казавшаяся трупной — сладость. — А что... Это был все-таки не Юхан? — прошептала Лиза на выдохе, раскрасневшись и смущённо вперив взгляд куда-то в пол. Пер-Эрик на мгновение прервался: — Ты недооцениваешь мой подбор парфюма, kjæreste. Что-то совершенно невозможное. Эта близость, соприкосновение почти на грани сплетения — то, чего у Майской никогда не было... То, чего (как она боялась) у неё больше никогда не будет. В воспалённом сознании на секунду мелькнула злорадная мысль: А Германну это было бы нужно? — Чёрт...

***

— Всё, стой, стой... — Лиза наконец отпихнула от себя Шнайдера-младшего, который, похоже, только-только раззадорился. — Похлопочешь за меня во время следствия? — неслышно протянул Пер-Эрик, оскалившись. — Да чёрта с два... — Ох, какие мы дерзкие... Не волнуйся, kjære, я шучу. — Я пойду, мне правда пора... — поспешно выпалила Лиза. — Что, даже ничего не скажешь? — ...Спасибо. Это... Было интересно. — Суховато, но благодарю, — Пер-Эрик подмигнул девушке и уселся обратно на скрипучую койку. — Давай-давай, беги... Надеюсь, ещё увидимся. — ...Я тоже. Пока, — пробормотала Лиза и выскочила за дверь.

***

Пер-Эрик Шнайдер отличался от всех тех, кто когда-либо находился в этой светлой комнате. Самая яркая бабочка была наколота на булавку, поймана в ловушку, но — не убита. Яркие крылья этого насекомого трепетали ещё чаще, цветные пятна переливались в свете белой лампы. Допрашиваемый сидел напротив Вигго Иварссона, склонив голову набок так, что длинные, теперь уже спутанные волосы закрывали половину его лица. Пер-Эрик был капризным и упёртым — он никогда бы не позволил отстричь эти волосы, даже несмотря на перспективы оказаться в тюрьме. Возможно, его сильно избаловал отец-аристократ, у которого в руках сосредоточилось столько власти, сколько, пожалуй, не было даже у правительства. Пер-Эрик был весьма эксцентричен и до отвращения театрален. Одно в нём было хорошо — он знал себе цену и умел себя подороже продать. Видимо, сейчас, на допросе, он обдумывал соглашение с новым клиентом. Маркус Гретте уже пытался допросить этого чудака. Закончилось это плохо — крикливый и гиперактивный Пер-Эрик ходил по комнате, то и дело вскакивая со стула и звеня наручниками, и даже не собирался отвечать на задаваемые ему вопросы. Гретте в конце концов отказался дальше его допрашивать, поэтому за это дело взялся Вигго Иварссон. — Начнем, Грев, — вздохнул Эвен Хоффман. — Х-хорошо, — шмыгнул носом Аарон. Хоффман откинулся на стуле, который тут же жалобно заскрипел под его весом. — Начнем, пожалуй, с самого начала, — он потер глаза. — Что приказал вам Джон Доу? Грев прищурился, пытаясь рассмотреть его выражение лица — очки секретаря во время драки окончательно сломались. — Я... Он сказал, что я смогу отомстить, — секретарь низко опустил голову. — Как он связался с вами? У него был подбит глаз, и, когда Эвен вел его в допросную, он заметно хромал. В целом выглядел Аарон жалким и потерянным, словно он лишился последней надежды. Секретарь замялся, словно пытаясь не заплакать, и медленно заговорил. — Наручники теперь в столе, — сухо бросил полицейский. Пер-Эрик подёргал руками туда-сюда, попробовал цепь на вкус, но так и не обнаружил никакой лазейки, которая могла бы ему помочь. Яркий на фоне общей тусклости, он осклабился и самоуверенно отрезал: — А я вам ничего не скажу, не старайтесь даже. — Почему это? Голос Вигго на допросах всегда оставался убийственно спокойным. Он с усилием надавил на кнопку и включил запись, назвав дату. — Потому что я связан обетами, о которых, вы, скорее всего, и не слышали, — патетически произнёс Пер-Эрик, не очень аристократично заёрзав на стуле. — Я попрошу вас все же сообщить полиции те сведения, в которых она нуждается, и не проявлять свой дух противоречия, — процедил Иварссон. — Вы, конечно, ценный свидетель, но если вы думаете, что вы незаменимы, вы ошибаетесь. Мы не будем с вами церемониться, как ваш отец. Лицо Пера-Эрика, прежде красивое, исказилось гримасой отчаяния и презрения. — Грязные приёмчики, господин полицейский, — тихо ответил он. — Но вам, увы, нечем меня шантажировать. Шнайдер мёртв. — Никакого шантажа, друг мой, — покачал головой Вигго, — только правда. — Правда? Пф, — фыркнул Пер-Эрик и отвёл взгляд, нервно постукивая пальцами по столу. — Давайте начнём с самого начала. Где вы находились в апреле, в частности, двадцать третьего числа? — Я же уже вас предупредил, что говорить не буду, — отрезал Пер-Эрик и как-то особенно нервно дернул головой. — Очень жаль. Может быть, тогда вы предпочтете отправиться сразу в тюрьму? Там поприятнее, чем у нас, — Иварссон внимательно посмотрел на Шнайдера-младшего, нахмурившись. — Друг мой, — стал передразнивать Вигго Пер-Эрик, — я имею полное право не свидетельствовать против себя. — Тем не менее, вы же понимаете, что если вскроется, что вы участвовали не только в координации протестов, но и в прочих делах, связанных с Джоном Доу, вам светит именно что тюрьма? — плотно сжал губы невозмутимый Иварссон. — Не волнуйтесь, я найду, чем там заняться. Моё дело правое. Эвен задумчиво поскреб подбородок. Грев договорил и, кажется, только сильнее поник. Его щуплые плечи заметно тряслись под мятым твидовым пиджаком. — Значит, вы решили не слушать Джона Доу и разбили рацию. — Д-да. — Зачем? Аарон вскинул голову и посмотрел на Хоффмана словно бы с вызовом: — Я мечтал отомстить за Хенрика, а Джон Доу, этот предатель, велел мне всё отменить! Ничего не объяснив, когда я уже был так близко! — Не стоит так кричать, Грев, — Эвен потёр висок. — Возможно, у Джона Доу были какие-то причины. — Да он просто трус! — едва не взвизгнул Аарон. — Так кому вы хотели отомстить, Аарон? Грев снова нахохлился и опустил взгляд на стол. — Шнайдеру, понятное дело, Шнайдеру и его выродкам. Пер-Эрик заговорщичецки подмигнул допрашивающему. Вигго невольно подумал, что Шнайдер-младший сильно отличается от предыдущих свидетелей и именно этим и цепляет. С ним интересно было вести беседу и работать. Огорчало только то, что он отказывался что-либо говорить по делу... — Хорошо, друг мой, не хотите про дело — давайте про семью. Расскажите мне что-нибудь про вашего отца... Что угодно, на ваше усмотрение. Вигго сложил руки у подбородка, плотно сжав пальцы. Он и сам не помнил, кто первым начал использовать этот, несомненно, холмсовский, детективно-сериальный жест — он сам или все-таки Хельге. — Вы ходите по очень тонкому льду, — Пер-Эрик нервно рассмеялся, — ха-ха, слышали же такую шутку, верно, господин полицейский? Неужели вас в вашей академии не научили, что вопросы должны быть тактичными? Мне так стыдно за вас, ах! — Тактичность с нашей профессией далеко не всегда совместима, к сожалению... Или к счастью, — Иварссон внимательно посмотрел на молодого Шнайдера из-под нахмуренных густых бровей. — Вы тут не в привилегированном положении, Пер-Эрик. Вы убийца и пособник убийцы, и к вам здесь, увы, отнесутся как к мусору, поэтому извольте отвечать. Воздух искрился бледными всполохами напряжения; язвительная галантность была свойственна в той или иной степени обеим сторонам, и Вигго чувствовал, что это столкновение он не осилит, даже будучи достаточно опытным, матёрым копом, привыкшим ковыряться во всякой грязи. При всей экспрессивности Пера-Эрика прочитать в нем хоть что-то, зацепиться было очень и очень сложно. — Может, я и есть мусор? — хмыкнул Шнайдер-младший. — Так, яркий фантик на обочине жизни. Я об этом думал, знаете ли. Мы уже обсуждали это со специалистом. Я даже не помню, что он сказал: мне было очень-очень смешно. — Со специалистом? Вы больны? — О, вот только медицинскую карточку свою я вам не отдам, — тут же бросил Пер-Эрик. — Можете умолять и ползать передо мной на коленях, я вам это гордо разрешаю, но теперь только привратники ада узнают, чем же это я был болен. — Не хочу вас расстраивать, но... — Не хочу вас расстраивать, — стал снова передразнивать Вигго Пер-Эрик (голос у него восхитительным образом стал похож на голос Иварссона), — но это не ваше собачье дело. Вот. Не суйтесь! — Вы просто боитесь, что я использую это против вас, — покачал головой Иварссон. — Я не буду, уж поверьте. И все-таки. Вам нечего сказать про отца? — Вы знаете... — Пер-Эрик дёрнулся, пытаясь выпутаться из мешающих цепей. Стул беспомощно заскрипел в схватке с холодным кафелем, трещина в полу расширилась и приобрела вид грозного зигзага. — Вы знаете, у меня так много слов... И большинство нецензурные! У вас тут стёкла повылетают, если моя речь вдруг наводнится этими словами. — Я боюсь себе представить, что именно вы думаете... Может, поведаете хоть что-то, чтобы мне не пришлось представлять? — Ай-яй-яй, повторяетесь, господин полицейский... — недовольно цокнул Пер-Эрик и попытался пнуть Вигго ногой под столом. — Так и быть, расскажу вам кое-что. Но это в порядке исключения, не обольщайтесь! Иварссон не решился вытащить из-за пазухи блокнот — побоялся сглупить и спугнуть несговорчивого допрашиваемого. Он неотрывно смотрел прямо в лицо ёрзающему, трясущему руками и выстукивающему романтический кафельный вальс громким каблуком ботинка. — Забудьте вообще все, что вы могли знать из СМИ об этом... гм... проходимце. Идеальное подделывание чувств, переживаний, игра людьми как жонглёрскими шариками — вот оно, его кредо. Самый лживый человек на планете — Олаф Шнайдер... — Действительно ли он был настолько богат, что мог позволить себе всё это? — начал напирать Иварссон. — Что — всё? — невозмутимо заморгал Пер-Эрик и на всякий случай дёрнулся ещё раз, проверяя безжалостные, почти каторжные цепи. — Вашу душу точно мог бы себе позволить. Два огромных дома в Норвегии и Германии, приличное количество компаний в его владении и состояние, исчисляющееся в миллионах, если не в миллиардах. И я даже не хвастаюсь, заметьте, это всё, вероятно, пока что не моё... — Как это не ваше? — нахмурился Вигго. — Вы очень глупый полицейский, — усмехнулся Пер-Эрик. — Думайте сами. — А... Даниель! Даниель Шнайдер, точно, — Иварссон едва сдержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу в таком дурацком юношеском жесте. — Все-таки вы хоть немного догадливы, это приятно. Но дело даже не в Даниеле. — Хорошо, но, может быть, вы расскажете, где он сейчас? — Вигго привстал со стула. Пер-Эрик долго молчал, выдерживая почти театральную паузу, а затем вдруг расхохотался, надрывая горло. Его руки в винно-фиолетовых пятнах задрожали и заходили ходуном на столе. Казалось, он почти не контролировал себя. — Кхм... ха-ха... Прошу прощения, господин полицейский... Вы не подумайте, чт... ха-ха-ха... Я над вами так издеваюсь... Хотя это тоже... Дьявол... Шнайдер-младший весь съёжился в судороге и стукнул кулаком по грязному серому столу. Столешница дрогнула, но выстояла перед маленькой рукой. — Можете ударить меня... Господин полицейский? — Пер-Эрик, весь покрасневший от напряжения, неестественно оскалился и снова зашёлся смехом. — Вы думаете, что это смешно?.. У вас весьма странные фантазии. — Я серьезно! — завопил, закашлявшись, Пер-Эрик. Иварссон вдруг вспомнил рассказы Хельге о разного рода припадках. Человек в это время может вообще не контролировать себя, и выражаться это может как угодно, в том числе и в неостановимом истерическом смехе. Вигго размахнулся и влепил своему собеседнику пощёчину, уже мысленно прикидывая, как он будет оправдываться перед начальством за подобную выходку. Пер-Эрик умолк и опустил голову. Длинные рыжеватые волосы волнистыми прядями падали на его лицо, несомненно, необычное, но, наверное, привлекательное для девушек благодаря своей аристократичности. Вигго обычно не мыслил такими категориями, но здесь было просто невозможно не обратить на это внимание. — Все... Спасибо, — пробормотал спустя пару минут Шнайдер-младший и подался вперёд, опираясь на стол. — Извините за подобную минутку слабости. О брате люблю говорить ещё меньше, чем об отце... — У вас плохие отношения с семьёй? — тут же спросил Вигго. — Военная тайна. — Я смотрю, не просто так вы имеете некоторые проблемы... Кхм... С самоконтролем, — покачал головой Иварссон. — Смею предположить, что с семейством вы были не в ладах. Всего два вопроса: каким образом вы причастны к убийству Олафа Шнайдера и где сейчас Даниель? — Даниель уехал в Америку на выставку, — фыркнул Пер-Эрик, — читайте новости внимательно. Он поправляет свои дела как художник. — Если мы снова пошлём запрос в США, будет ли он удовлетворительным? — Да делайте что хотите, это не моя проблема. Я понятия не имею, как он сейчас себя чувствует. — Хорошо, здесь мы обойдемся без вашей помощи, — кивнул Вигго. — А второй вопрос? — Вы из меня чистосердечное хотите вытащить? — Все ещё надеюсь на вашу честность. Я даже не сомневаюсь, что вы причастны, ведь не просто же так вы сотрудничаете с Джоном Доу. — Я его не убивал, много чести для него, чтобы я руки об него марал, — прошипел Пер-Эрик. — Джон Доу намного благороднее... Чем... Неважно. — Благороднее? Он помог вам с чем-то? Именно поэтому вы согласились работать с ним? — приподнял одну бровь Вигго. — Не ваше дело. — Он убил Шнайдера, так? Это и есть причина, по которой вы с ним? — Не ваше дело! — огрызнулся Пер-Эрик. — Значит, вас держит благодарность. Возможно, он потребовал от вас, чтобы вы молчали, — голос Вигго смягчился. — Если вы боитесь, что он может в любой момент наказать вас за то, что вы рассказали нам что-то, то не волнуйтесь, полиция вас защитит. Даже от угрозы изнутри. Пока вы находитесь здесь, вы в безопасности. — Я предположил, что в посольстве могут быть его подельники. Те, кто виновны в смерти Финне. Эвен притянул к себе лежащую на столе папку, пролистал и вытащил какую-то бумагу с печатью ниже. Вчитался, немного прищурив свои грустные серые глаза, и подтолкнул документ поближе к Греву. Секретарь немного потерялся. — Что это? — Заключение судебно-медицинской экспертизы о том, как умер Финне. Аарон судорожно схватил со стола бумагу и уставился на нее широко раскрытыми глазами. Чем дольше он читал равнодушные строчки, тем сильнее бледнело его лицо, пальцы с обломанными ногтями тряслись, мяли бумагу. — Чт-то эт-то значит? — едва слышно пробормотал он. Эвен протянул огромную руку и положил ее на щуплое плечо секретаря. — Аарон, послушайте. Джон Доу утопил Финне своими руками, а трюк с лодкой провернул для прикрытия. Его сердце было почти в порядке на момент смерти. — Нет... — просипел секретарь. — Да, Аарон. Не Олаф Шнайдер убил Финне, а Джон Доу. Он получил от Финне информацию, и Хенрик стал ему не нужен. — Нет, нет, нет!.. Эвен снова полез в папку, не замечая, что из глаз Грева потекли слезы. Он выложил второй лист, и Аарон порывисто в него вцепился. — А это что? — Ещё одно заключение. Детонатор, которым снабдил вас Джон Доу, был заминирован и набит шрапнелью. Нажми вы или Андерсен на кнопку, и он бы взорвался. Аарон отшатнулся и едва не упал со стула. Хоффман молча смотрел, как несчастный секретарь испуганно всхлипывал, словно в истерике. Слезы стекали по его побледневшим щекам, как он ни пытался стереть их рукавом. Он закрыл голову руками. — З-зачем?.. — Потому что вы были не нужны Джону Доу. Больше не нужны, — припечатал Эвен. — Вы не были для него союзником, Аарон, вы были, увы, лишь его шестеркой. Если бы не действия офицера Германна и Харри Андерсена, которого вы так ненавидите, карта ваша была бы бита. Грев сжался, обнимая себя за плечи. — Он использовал вас, Аарон. — Я н-не верю. — Увы, так и есть Аарон. — Я не верю вам! — выкрикнул тоненьким голосом секретарь. Эвен вздохнул. — Вам придется поверить, — продолжил он, не давай Греву успокоиться, — и по возможности рассказать всё, что вы знаете. — Я ничего не знаю, — проскулил секретарь. Хоффман потёр глаза. Пер-Эрик вдруг стал чрезвычайно серьёзным на вид и медленно произнёс, чеканя каждое слово: — Вы правда ничего не понимаете. Мне жаль вас. Если вы были внимательны, вы должны были уже узнать, как сложится моя дальнейшая судьба. — Подумайте над моим предложением. Мы обеспечим вам защиту от кого угодно с условием, что вы дадите нам информацию. Всё, что знаете, в обмен на лучшие условия. Допрос окончен. — П-правда? — Да, — кивнул Эвен, — раз вы ничего не можете больше рассказать. Грев в принципе больше ничего не мог рассказать. Он сидел, съёжившись на своем стуле, обнимал себя за плечи и плакал, едва заметно раскачиваясь. При самом большом желании Хоффман не вытянул бы из него ни слова. Он наклонился к микрофону и повторил дату, время, имя Грева и название дела. Щёлкнул кнопкой и выключил микрофон. — Тогда мы закончили, — Эвен встал, — я вас провожу. Молодой Шнайдер не ответил. Вигго шепотом выругался, назвал дату и время и выключил запись. Охрана вывела Пера-Эрика из допросной. Без этого яркого пятна в пустой белой комнате стало как-то особенно холодно и тихо. Что этот человек имел в виду? — Марсель? — Да? — бодрый голос из трубки. — Сможешь последить за Пером-Эриком вместе с кем-то из твоих? Я тебе доверяю в этом вопросе. — Конечно, Вигго, — Вигго мог с о стопроцентной вероятностью сказать, что Заль в этот момент улыбнулся, — всё сделаю. Пошлите только инструкции. — Будет. Спасибо. Иварссон повесил трубку, подпер щеку рукой и сматерился, слушая, как отражается от стен гулкое эхо бранного слова. Белый свет погас, но лампы ещё какое-то время отдавали темноте призрачное зеленоватое свечение. Допросы были окончены, и Клаус, наблюдавший за одним из них, убрал ручку и блокнот с исписанной страницей в карман. Нечто смутно его беспокоило, и беспокойство это приняло форму тусклого, потустороннего света уже выключенных ламп.

***

Свет. Резь. Смерть. Коричневое пятнышко на серой дуге поглощало короткие, вымученные белые лучи. В камере-конуре становилось всё темнее и темнее, лампа безнадёжно мигала. Перу-Эрику никто не догадался связать руки. Это значило, что его замысел непременно будет исполнен. Исполнен сегодня. Красная масть была особенной. Это террористы-смертники, бунтовщики на плахе. Им незачем было жить, и они решили умереть во имя хаоса — о справедливости здесь не шло и речи, за неё не умирают, а живут, но вот незадача: жить-то у них как раз и не получалось. Пер-Эрик был человеком весьма благородным и свои клятвы выполнял всегда безо всякого исключения. Он обещал, что отдаст свою жизнь за Джона Доу. Свою бессмысленную, вялотекущую жизнь... Подобный хаос, всеобщая энтропия могли бы развеселить его, но сейчас пока что ничего интересного не выходило. В любом случае, скоро эта нить оборвётся, и бесконечный круговорот маскарадного страдания подойдёт к своему концу. Размалёванная кукла запылилась на полке. В странную, неестественную позу её, верно, поставил игравший ранее ребёнок. Перу-Эрику нравилось представлять судьбу как ребёнка, такого же озлобленного и эксцентричного, каким он сам когда-то был. Ребёнка непритязательной внешности, вечно превращающего строго выстроенный порядок в хаос. Шнайдер-младший хорошо был знаком с подобными повадками, так что он без проблем сладил бы с судьбой. А сейчас он был вынужден ей поддаваться. Время шло медленно. Кто-то должен был прийти. Тесная, сжимающая рёбра комната. Свет. Резь. Смерть. Стук ботинок и лязг металла. Скрежет замочной скважины. Пер-Эрик всегда ненавидел своего отца. Единственное, чем он мог быть ему обязан, — то неописуемое счастье, которое Пер-Эрик испытал от его смерти. Жестокий, бесчеловечный (как и его сыновья, лишённые всего гуманистического, почти чудовища), Шнайдер обращал в пыль всё, к чему прикасался. Более того, он этого желал. И что он задумал в этот раз, Пер-Эрик не знал точно, но был уверен, что непредвиденная смерть могла предотвратить события пострашнее происходящих сейчас. Спасибо, Джон Доу. — Привет, Марсель. В рукаве мог быть спрятан нож, но Перу-Эрику не позволили его оставить. Очень жаль, что на него не хватило капсулы с цианидом. — Здравствуй, — мягкий, бархатный голос. Заль, этот простой солдафон, вышедший из ада без единого ожога, всегда умел успокаивать. Он смог бы остановить Пера-Эрика в его исступлении. Тому это совершенно не нравилось, но у каждого спектакля должны быть зрители. Он прикрыл за собой дверь камеры и запер её. — По коридору сейчас никто не пройдет, верно? — усмехнулся Пер-Эрик. — Это хорошо. Ты пришёл прощаться? — Я пришёл тебя караулить, — невозмутимо ответил Марсель. — Нам с тобой ещё рано прощаться, дружок. — Твоя уверенность в светлом будущем никогда не шла тебе на пользу, — фыркнул Шнайдер-младший. — Почему ты так расстроен? — Я? Да я вообще сама радость сейчас... — Пер-Эрик вскочил и начал мерить шагами камеру. Ему никогда не сиделось на месте. Заль не стал ему мешать и молча наблюдал за траекторией его движения. — Что-то должно произойти, я прав? Он что-то наметил? — Да, да, ты прав, как и всегда, Марсель, пожалуйста, я очень занят, — отмахнулся Пер-Эрик, ускорившись. — Ты не хочешь поговорить? — О чем? Я уже всё решил, мне нужно обдумать, что я скажу Шнайдеру. — Неужели ты... Ладно, я не могу тебя останавливать, — тяжело вздохнул Заль. — В этом, наверное, есть какой-то смысл. И как ты?.. — Не волнуйся, я все продумал. Мне не нужна эта ржавая железка. — Ты уверен, что тебе не нужна помощь?.. — Марсель привстал и осторожно перехватил руку Пера-Эрика. Тот резко обернулся, злобно взглянул на Марселя и тут же попытался вырваться. — И как ты мне поможешь? Убьёшь меня сам? Это только создаст тебе проблем. — Неужели нельзя обойтись без крови? В голосе Марселя звенела горечь. — И это мне говорит человек, который убивал людей пачками... Нет, один раз прольёшь кровь — станешь от неё зависимым... Мне так понравилось уничтожать, знал бы ты... Пер-Эрик замер и мечтательно вздохнул. — Я даже начал понимать отца в его страсти к разрушению. Но он не любил марать руки... А мне было очень приятно убивать Юхана... Такое, знаешь, ощущение... Голос Пера-Эрика задрожал и вдруг немного изменился. Марселю этот новый тембр показался смутно знакомым... Как будто он уже слышал этот голос и эти же слова. — Как будто всё в твоих руках... И ты можешь наказать человека, отняв у него самое ценное... Что же это я говорю... Ха-ха... Пер-Эрик облокотился на стену и вдруг со всей силы ударился о неё затылком. В глазах у него потемнело, но он почувствовал, что снова овладел собой. Лицо, покрытое пятнами, побагровело, и пятна перестали быть столь заметными. — Юхан... Да.... Стой! Пер-Эрик оттолкнулся от стены и в три шага оказался рядом с Марселем. — Как там Лиза? Марсель поджал губы и отвёл взгляд. — Она... — Что с ней? Тот Германн ей навредил? — Она умерла. Пер-Эрик застыл на месте. — Ох. Я... Подожди пару минут. Теперь мне нужно придумать, что сказать ей. — Мне очень жаль, Пер-Эрик. Марсель опустил голову и сцепил трясущиеся руки в замок. — Она так и не сдержала обещание... Наверное, мне стоит... Мне нужно немного времени... И побыть одному. Марсель. Уходи. У Пера-Эрика задрожал голос. — Я не хочу, чтобы это повесили на тебя. Уходи. — Как скажешь. Лязг металла. Скрежет замка. Удаляющийся стук. Пустота. Свет. Резь. Смерть. — После всего, что было... И правда жаль. Наверное, я появился слишком поздно. А может, дело в том, что я не умею спасать. Только разрушаю. Обращаю в пыль. Слова отдавались гулко. — Не знаю. В любом случае... Это не так уж важно. Вгрызаться в собственную плоть больнее, чем уничтожать чужую. Кровь ярче винных пятен на руках. Вот и нет вен, по которым должно течь безумие. Возможно, теперь всё будет в порядке... Возможно. Он не знал, за что отдаёт свою жизнь.