Мёртвый дьявол маковых морей

Аксель всегда знал, что с ним всё не так. Неправильно. Не может быть правильным. Столько раз его близкие пытались перекроить его, переучить, вернуть «того милого ребенка», которым Аксель был в детстве. Он был Акселем. Собой. Злым, резким, замкнутым и неправильным. Своей агрессией непослушный мальчишка только отпугивал всех, кто видел его неправильность, и мог наказать тех, кто пытался его исправить. А мать и отец только пожимали плечами и ругались: «Взгляни на свою сестру, неужели нельзя быть как она?». Аксель не мог. Он не такой, он сам по себе. Сестра всегда поддерживала его, не от страха, как некоторые местные мальчишки, а искренне. — Карин, это ты? — мальчишка поднял голову и взглянул на младшую сестру заплаканными глазами. — Ты в порядке?.. — начала она, склонив голову, что-то вспоминая. — Аксель, — хрипло произнес мальчишка. Снова сорвал голос, пока рыдал. Глупый! Мужчины никогда не плачут, забыл? — Ты в порядке, Аксель? — послушно ответила Карин. — Ты выбрал очень красивое имя. — Спасибо. Аксель прятался на чердаке, забравшись в самый угол и зарывшись в старые тряпки. Конечно, отец или мать нашли бы его здесь в два счета, но за все те пятнадцать лет, что молодой Ульриксен прятался среди пыльного тряпья, его ни разу не побеспокоил никто кроме Карин. Любимая сестрица, с которой они были к радости и одновременно обиде Акселя очень похожи, всегда знала, где его искать после домашних ссор. Сегодня, правда, была необычная ссора: Аксель снова подрался с отцом из-за своего имени. Глаза Ульриксена в очередной раз заволокло красной пеленой, и он уже не мог вспомнить, что натворил. Когда мальчишка пришел в себя, мать сказала только, что отец в больнице со сломанной рукой, и накричала на него, снова пренебрегая его именем. Приступы ярости начались у Акселя так давно, что он не помнил, когда. И каждый раз одинаково: огонь в сдавленной груди, от которого становилось только труднее дышать, горящая голова и красное перед глазами. А потом ничего. А потом только страх от того, что сделал, разбитые в кровь собственные костяшки и серьезно пострадавший противник. Ещё одна причина называть Акселя неправильным. — Ты боишься меня? Карин мягко улыбнулась и забралась к нему в укрытие, завернувшись в пыльное одеяло. — Нет, конечно. Мне бы ты никогда не навредил. Аксель качнул головой. Карин было десять, но ему искренне казалось, что эта смешная девчонка с косичками и обгоревшим на солнце носом гораздо старше и умнее его, а заодно и их родителей. Она принимала его безоговорочно и искренне, совсем не так, как они. — Не знаю, что бы я без тебя делал... Карин? — М?.. — Я стану полицейским, — серьезно заявил Аксель, глядя в затянутый паутиной потолок, — когда вырасту. Сестра даже выронила коробку из-под детского пазла, которую вертела в руках. Та шмякнулась на пол, подняв облачко пыли. — Кру-уто! — искренне восхитилась она, сверкая глазами. — А почему полицейским, Аксель? — Я хочу, чтобы все друг друга уважали, — отчеканил мальчишка, — но никто не хочет. Я хочу исправить хотя бы немного несправедливости, хочу... Хочу, чтобы от моих приступов не страдали честные, хорошие люди. — Папа не очень по-хорошему с тобой поступил, — возразила Карин. — Так я не о нем! — Аксель вскочил и заходил по комнате, кутаясь в бесформенную толстовку. — Я о других! О том, что мою силу нужно направить по-другому. И о том... Он сел обратно и закрыл лицо ладонями. — О том, что я устал от того, что все так нечестно, Карин. Я хочу быть собой. Я хочу бороться за других, но даже за себя не получается... В носу щипало от слез, и он стиснул зубы, чтобы не заплакать. На плечи легли маленькие ладони, и Аксель вздрогнул — Карин обняла его со спины и положила голову на плечо. — Я тоже хочу... — Чего ты хочешь, малявка? — добродушно улыбнулся мальчишка. — Хочу... Драться! С плохими парнями! Вместе с тобой! — выпалила Карин. — Мы будем полицейскими-напарниками! Аксель засмеялся. — Ну, с таким боевым духом тебя точно возьмут в полицию. — А ещё я застрелю любого, кто скажет плохое о моем брате! — Карин убрала руки с его плеч и сложила их наподобие пистолета. — Бах! — Бах... Карин, заливаясь звонким смехом, плюхнулась на старое тряпье, подняв в воздух облачка пыли, и Аксель прищурился, глядя, как они кружатся в лучах солнечного света, провивавшегося сквозь грязное чердачное окошко.

Сентябрь 1999

Маркус потерялся. Он всегда был умным, сообразительным ребенком, ведь так говорили мама и папа, но сейчас он только метался по парку в поисках выхода. И как только он умудрился заблудиться? Только что они с друзьями играли в прятки, носились между деревьями и смеялись. Маркус, с ранних лет бывший полноватым, ужасно обиделся за то, что его в очередной раз догнали, и вразвалочку побежал вглубь парка, туда, где лужайки уже не выглядели ухоженными, а кроны деревьев сходились так плотно, что закрывали лучи солнца. Он нашел укромный уголок в густом кустарнике и затаился, накрыв ярко-рыжую макушку капюшоном. Вот так точно не найдут! Маркус едва удержался от торжествующего смешка. Но время шло, и никто даже не проходил мимо. Начал накрапывать мелкий дождик, и подул совсем не летний ветер. Маркус ждал. Ему уже хотелось, чтобы его нашли, и можно было идти домой, но он продолжал упорно сидеть в своей засаде. Нет уж, он так просто не сдастся! Однако мелкий дождик превратился в настоящий ливень, и Маркус, который был очень умным и сообразительным мальчиком, решил все же пойти и разыскать других ребят. Тем более что уже темнело, и, взглянув на свои яркие красные наручные часы с человеком-пауком, которые на прошлый день рождения подарил папа, он понял, что через полчаса будет семь вечера, а мама будет очень ругаться, если он придет позже семи. Маркус выбрался из кустов, поплотнее укутался в тонкую ветровку и направился туда, откуда, как ему казалось, он пришел. Из-за деревьев должна была вот-вот показаться детская площадка, с которой все уже наверняка разбежались, но все, что было перед ним — ещё более густой кустарник. Никаких тропинок, никаких фонарей и уж подавно никаких других ребят, как Маркус ни пытался до них докричаться. Совсем стемнело, и только тускло светился флуоресцентный циферблат наручных часов. Маркус всеми силами старался не заплакать, он же храбрый, он рыцарь и ни за что не будет плакать из-за такой глупости. Но становилось только холоднее и страшнее, и Маркус дрожал всем телом, повторяя имена друзей. Нет, в этом нет логики! Он же пришел вон оттуда, где рос красный клён! Или это уже другой клён... А может, вон туда?.. Маленькие кроссовки чавкали по промокшей траве и грязи, а ноги в них совсем замёрзли и ныли. — Мама! — отчаянно крикнул он наконец и осел на рыхлую сырую землю, размазывая по лицу слезы вместе с каплями дождя. — Мамочка?.. — Что случилось, малыш? — шелестящий, как ливень, низкий голос откуда-то сверху. Маркус вздрогнул. — Я п-потерялся... — пролепетал он, но тут же собрался, вспомнив наставления мамы, — мне нельзя говорить с незнакомцами. Он вскочил и, не оборачиваясь на голос, зашагал вперёд по чвакающей грязи. — В ту сторону только ещё более темная чаща и старое стрельбище, — продолжал голос из-за спины. — Ну и что! — не слишком уверенно хмыкнул Маркус. В кронах деревьев выл ветер, и так темно, так страшно стало, что мальчик затормозил и собрался было повернуться на месте, как что-то холодное коснулось шеи. Маркус замер, не в силах пошевелиться. Что-то острое. Тень, до этого стоявшая за спиной, наклонилась к самому уху, обдав его пахнущим мятой горячим воздухом, и вкрадчиво, почти мягко прошипела: — Лучше бы ты побежал в чащу, сынок.

***

Вигго потянулся и выбрался из патрульной машины. Тут же, чертыхнувшись, забежал под козырек закусочной, спасая себя и новый костюм от проливного дождя. В прохладном воздухе пахло озоном и влажной листвой, и молодой полицейский, прислонившись к стене, наконец смог расслабиться. Патрулирование района подходило к концу, им со старшим напарником по имени Элиас Фредрикссон оставалось только доехать до озера Маридалсваннет и составить короткий отчёт: без происшествий. Спокойный скучный день. Вигго, который всего неделю как начал ездить в патрули с Элиасом, очень радовался скучным дням: значит в городе все спокойно. Никто не пострадал. Вот и сегодня так. Он плюхнулся на скамейку под крышей и устало вытянул ноги, думая о том, что Элиас обещал подбросить его до дома в Хольменколене. Ещё один день без происшествий. Вигго уже знал, как пройдет его вечер: он вернётся домой и включит какой-нибудь глупый сериал, чтобы не нагружать мозг, наконец приготовит лапскаус¹ — утром, в выходной, обещал приехать Хельге, «голодный, как тысяча фрейдистов», — а потом ляжет спать под звуки дождя. Элиас должен был уже скоро вернуться, он отошёл взять кофе и что-нибудь перекусить, оставив младшего напарника караулить машину. Вигго задумчиво смотрел на черноту леса, раскинувшегося прямо перед ним, — закусочная находилась у самого парка Гриндаюрдет. Парк скорее напоминал настоящую лесную чащу. Ни фонарей вокруг, ни горящих окошек, только свет от вывески закусочной, тусклой и потрескивающей. Почему-то вспомнились глупые слухи, мол, сам «Берлинский маньяк» объявился в Осло. Какой же бред! Однако Вигго вдруг стало тревожно. В шуме дождя и вое ветра ему почудился какой-то посторонний звук. Шепот? Чей-то голос? Молодой полицейский вскочил и в несколько шагов приблизился к самой кромке леса, вглядываясь в темноту. Что же там такое? Или кажется? А если кажется, почему так тревожно, словно внутри натянулись струны? Хельге объяснял ему когда-то, как справиться с первыми признаками паники, но сейчас было совсем другое. Сильное напряжение, повисшее в прохладном воздухе, пропитанном дождевой водой. Что-то не так. Вигго пожалел даже, что у него нет табельного оружия, не положено пока по статусу. Когда же вернётся Элиас?

***

Маркус едва сдерживался, чтобы не заплакать, не заскулить в голос от страха. Незнакомец, пахнущий мятой, вел его сквозь черноту, приставив к горлу нож. Маркус, который был очень образованным для своих лет, сначала пытался торговаться, поклялся, что отдаст незнакомцу все карманные деньги и часы впридачу, но тот только смеялся. Когда же мальчик начал плакать, нож на его горле дернулся, обжёг болью. — Ещё один звук, и я перережу тебе глотку, маленький ублюдок!.. — рванул незнакомец. Он шел быстрыми широкими шагами, толкая сменившего Маркуса вперед, и тот уже чувствовал, что запыхался, пытаясь следовать заданному темпу ходьбы. Сердце стучало где-то в ушах, а по щекам текли горячие слезы. Как же так? Почему? Как так случилось? Неужели он недостаточно громко пел в церковном хоре, забыл пожелать кому-то счастливого рождества? Может, как-то сильно провинился? Маркус не знал и поэтому повторял одними губами: «Прости, мама, прости, папа, боже, прости меня, пожалуйста»... Впереди забрезжил тусклый свет, и незнакомец вытолкнул Маркуса на проезжую часть. Тот споткнулся и едва не упал прямо на нож, плотно прижатый к шее, пискнул, но устоял на ногах. Он был на какой-то мрачной, едва освещенной улице. Невысокие дома, никаких фонарей... И так нелепо, противоестественно выглядящая телефонная будка ярко-красного цвета, стоявшая у стены дома. Словно забытая кем-то коробка из-под огромного конструктора Лего. В эту самую телефонную будку незнакомец грубо втолкнул Маркуса, немного отодвинул лезвие ножа и стиснул пальцами плечо так сильно, что мальчик едва не взвыл. — Ну что, дружок, у тебя есть шанс выжить. Слушай внимательно, — зазвучал стальной голос, из-за чего Маркус весь сжался в комочек. — Ты ведь знаешь телефон родителей? Маркус попытался помотать головой. — У нас... — сипло начал он, — у нас только домашний телефон! — Так это даже лучше, дружок. Звони. Если твои мама с папой дома, я попрошу за тебя выкуп, и, если они заплатят, ты будешь жить. Но если нет... Нож плотнее прижался к горлу, мешая сглотнуть подступивший ком. Маркус понял, что умрет. Ведь мама с папой ещё были на работе, и дома никого не было, а он, глупый, глупый, совершенно несмышлёный мальчишка, знал только номер телефона, стоявшего на столе в гостиной. — Ну что, маленький ублюдок? — прошипел голос. Маркус попытался успокоиться, хотя бы перестать плакать, но слезы только сильнее потекли из глаз. Погиб. — У меня нет денег, — едва слышно сказал он. Плечо сжали ещё крепче, а потом разжали, и длинная рука с широченной ладонью опустила в автомат несколько монет. — Хватит мямлить. Маркус протянул руку, чтобы набрать номер, лихорадочно соображая на ходу, что делать, как спасаться. Нужно бежать, но разве он обгонит этого жуткого человека. Бежать через лес, петлять? Возможно. Господи, мамочка, как же страшно! Дрожащими пальцами он принялся набирать номер. Необходимо бежать. До телефонной трубки ему было не дотянуться, роста не хватало, и он сказал об этом незнакомцу. — Коротышка, — процедил тот и потянулся за трубкой, убрав ладонь с плеча. Пора! Маркус резко укусил его за руку, сжимавшую нож, заставив выругаться и отдернуть ее. Нож незнакомец не выпустил и наотмашь полоснул по плечу, обжёг, из-за чего мальчик вскрикнул. — Ах ты, маленькая дрянь! Маркус тут же бросился через дорогу к деревьям, нырнул в придорожные кусты и помчался сквозь темноту, петляя между стволами деревьев. Позади слышались тяжёлые шаги, незнакомец не отставал, и Маркус бежал изо всех сил, пытаясь оторваться от него. Мальчик подныривал под низкие ветки, пробегал сквозь кусты и проскальзывал между деревьями, впервые в жизни, пожалуй, радуясь, что не вышел ростом. Боже, боже, только бы убежать! Только бы домой, к маме! Шаги были совсем близко, пару раз незнакомец едва не ухватил его за капюшон, и Маркус только пытался ускориться, бежать более запутанно, в надежде что он наконец отстанет. Как же он проклинал себя за то, что никогда не отличался скоростью бега! Короткие ноги не слушались, сердце колотилось, как птичка в клетке, а в лёгких ужасно жгло. Только бы убежать!

***

Вигго встряхнул головой и прислушался — нет, теперь он абсолютно отчётливо слышал чьи-то быстрые шаги. Кто-то бежал в его сторону по странной, кривой траектории. — Э-эй!.. — неуверенно окрикнул он, невольно содрогаясь от какого-то противоестественного холода. — Полиция!.. Неожиданно маленькая тень, как будто зверек, выскочила из-за деревьев и помчалась к нему. Вигго снова напряг глаза. Ребенок! Маленький ребенок, весь в грязи, бегущий откуда-то из чащи. — Помогите! — выкрикнул тот и подбежал к молодому полицейскому, едва не упав на землю. — Он гонится за мной, помогите! Вигго присел рядом с ним на корточки. Мальчишка выглядел ужасно: перемазанный грязью, весь в какой-то листве, с окровавленной ветровкой, свисающей с плеча, как тряпка. Он явно бежал долго, потому что тут же рухнул на колени, пытаясь отдышаться. — Господи, что случилось? Кто гонится? Мальчишка схватил Вигго за руку, сжал в маленьких ладонях. Молодой полицейский уставился поверх его головы на угрожающую черноту среди деревьев. С одной стороны, он готов был прямо сейчас броситься в погоню, но с другой совершенно не хотел бросать перепуганного до смерти дрожащего ребенка, который уставился на него широкими безумными глазами. — Иварссон, что тут у тебя? — сварливо осведомился подоспевший наконец Элиас. Вигго кивнул на мальчишку. — За ним кто-то гнался через лес. Ты можешь рассказать, кто? — мягко обратился он к ребенку. Мальчик нахмурился. — В-высокий... Голос страшный... Пахнет... Мятной жвачкой. Я боюсь!.. — из его глаз брызнули слезы. — Ну охренеть теперь, — рыкнул Элиас, — Вигго, я пойду проверю, что там, а ты попытайся выяснить, где его родители, и вызови скорую, окей? Не уходите далеко от машины, я скоро вернусь. — Офицер Фредрикссон, это может быть опасно, — неуверенно произнес Вигго, — может, дождетесь подкрепления? — Чтобы подонок смог сбежать? Не переживай, Вигго, я как-нибудь уж справлюсь с этим бандитом. Элиас вытащил из машины фонарь и кобуру и направился в лес, оставив Вигго наедине с плачущим ребенком. — Ну, ну, — тихо произнес молодой полицейский, — ты же весь дрожишь! Пойдем в тепло, хорошо? Мальчишка кивнул. — Кстати, меня зовут Вигго. А тебя как? — Марк-кус... Вигго улыбнулся и осторожно потянул мальчишку за руку. — Хорошее имя. Идём. — Вы же... Вы же не отдадите меня ему? — Нет, конечно. Сейчас офицер Элиас его поймает, и все будет хорошо. Ты в безопасности, Маркус. Вигго отвёл дрожавшего всем телом Маркуса в закусочную и помог умыться и вытащить из волос ветки. Рана на плече, которая показалась Иварссону очень серьезной, на деле оказалась длинной царапиной, тянувшейся от шеи до основания правой руки. Вигго промыл порез и обработал, выпросив у официантки аптечку. Все это время Маркус не проронил ни слова, не отвечал на вопросы, даже про то, как связаться с родителями, и только хмуро смотрел прямо перед собой. Когда Иварссон работал над порезом на его плече, Маркус только тихонько всхлипывал. — Ты знаешь, что ты очень храбрый? — негромко спросил Вигго. — П-правда? — Маркус поднял на него глаза, в которых помимо страха, затмевающего всё, появился интерес. — Ну конечно. Ты большой молодец. Маркус шмыгнул носом. — Прямо как офицер Элиас? — Прямо как он, даже храбрее, — заверил его Вигго, закрепляя на плече мальчика повязку, — вот так. Он отдал Маркусу форменную рубашку и куртку, оставшись в надетой под рубашку футболке, вывел мальчишку в зал и усадил за столик у окна. За немытым стеклом ливень, кажется, только усилился, и темнота стала совсем непроглядной, не было видно даже машину, которую Элиас бросил на стоянке. Вигго почувствовал, что его самого буквально колотит от страха и тревоги. Где Фредрикссон? Куда он пропал? — Эм... Послушайте, можно я наконец воспользуюсь вашим телефоном? — спросил он официантку. Та кивнула на стоявший около прилавка автомат. — Маркус, послушай... Как можно связаться с твоими родителями? Маркус дернулся и уставился на Вигго испуганными глазами. — А если не свяжетесь, убьете меня? — Нет, конечно, — примирительно поднял руки Вигго, — что ты такое говоришь? Я просто хочу вернуть тебя домой. — Правда? — всхлипнул мальчик. — Правда. А пока ждём их, могу купить тебе что-нибудь, ты наверняка голодный. Маркус закивал. — Хорошо, — добродушно, насколько мог, улыбнулся Вигго. Мальчишка назвал ему номер телефона родителей и, долго подумав, попросил вишневый пирог и газировку. Вигго, и сам порядком голодный, заказал кофе, пока дозванивался до управления и просил подмогу. После этого он набрал родителей Маркуса. Те были ужасно встревожены тем, что их сын не пришел к семи к соседке ждать их с работы, как они договорились, и не вернулся домой даже к десяти, что ребята с детской площадки сказали, что он запропастился где-то в лесу. Отец Маркуса пообещал приехать в ближайшее время по нужному адресу и положил трубку, не дав Вигго сказать, что на их сына пытались напасть. Наконец Иварссон вернулся к Маркусу и сел напротив него. Мальчишка уплетал вишневый пирог и уже не выгдялел настолько напуганным, но стоило Вигго отодвинуть стул со скрипом, как он тут же вздрогнул. — Не бойся, это всего лишь я, — он подмигнул. — Как ты? — Мне все ещё страшно, — тихо ответил Маркус, — вдруг тот вернётся за мной? — Ну конечно, не вернётся, все будет хорошо. Думаю, офицер Элиас его уже поймал. — Наверное, — протянул Маркус, вытирая руки салфеткой, — я слышал из леса стрельбу. Вигго похолодел. — Правда? Давно? Мальчишка с серьезным видом посмотрел на часы. — Восемь минут назад, — отчеканил он. — Значит скоро Элиас вернётся и скажет, что победил этого плохиша, — Вигго не понял, кого пытается убедить, мальчишку или все же себя. Маркус допил газировку и укутался в куртку Вигго, которая была ему сильно велика. Его волосы немного обсохли, и Вигго только сейчас заметил, насколько он рыжий. Словно апельсин. И весь в веснушках, которые молодой полицейский сначала принял за брызги грязи. — У тебя крутые часы, — осторожно сказал Вигго, — Человек-паук? — Да, мой любимый герой! — воскликнул Маркус. Все оставшиеся пятнадцать минут до прихода родителей Маркус рассказывал что-то, про Человека-паука, про прятки с другими ребятами и про школу, пока Вигго, как мог, отвлекал его расспросами. Когда наконец за ним пришли родители, Маркус неожиданно обнял молодого полицейского. — Спасибо большое, офицер, — тихонько сказал он. Вигго, подумав, обнял его в ответ, стараясь не задеть раненое плечо мальчишки, и сказал, что куртку и рубашку он может забрать, только пусть не носит на улице, иначе коллеги Вигго будут ругаться. Родители Маркуса рассыпались в благодарностях и увели мальчишку домой, оставив молодого полицейского сидеть и ждать хоть чего-то. Подкрепление приехало через пару часов, раньше почему-то никто не мог, и Вигго отправили домой, так как его дежурство закончилось. Молодой полицейский приехал в свой дом и проверил, закрыты ли все двери и окна, включил свет во всех комнатах и наспех приготовил лапскаус, постоянно огладываясь на кухонное окно, в которое стучал дождь. Уснул он уже перед рассветом, с тяжёлым сердцем и липким страхом, который, кажется, впитался в кожу. Утром, ещё до приезда Хельге, ему сообщили по телефону, что офицер Элиас мертв, его нашли недалеко от края леса с перерезанным горлом. По предположению следователей, он пытался стрелять по нападавшему, но промазал и был убит. Почерк нападений действительно совпадал с почерком «Берлинского маньяка», и все наперебой называли чудом то, что Маркус выжил. А полицейский Вигго Иварссон запомнил тот промозглый вечер навсегда, и его коллега, Маркус Гретте, каждый день своим видом, своим торчащим из-под воротника белесым шрамом на шее, напоминал ему о том, что случилось. О том, кого Вигго спас и кого не смог спасти.

***

По правде сказать, Ларс не любил своих родителей. Если бы он, ученик средней школы, когда-нибудь решил писать свою автобиографию, там бы он повторил эту фразу раз десять. Сейчас, стоя на автобусной остановке и пытаясь остановить кровь, бегущую из разбитого носа, Ларс повторял это раз за разом. — Ненавижу, ненавижу!.. — шипел он, заталкивая в ноздрю салфетку и досадливо вытирая руки. И ведь, по правде сказать, совсем не родители избили его так, что на лице, кажется, не осталось живого места, совсем не они, а новые однокашники, но Ларс знал, что они его обвинят. Они всегда винили его, с тех пор, как они переехали из Маридалена в Манглеруд, и Ларс поступил в здешнюю школу. Мальчишки, говорящие на своем диалекте и уже считающиеся крутыми, сразу невзлюбили нелюдимого, спокойного Ларса. Что же скажут родители, когда Ларс вернётся из школы? Ничего. В лучшем случае. В худшем — поток «сам виноват зачем ты такой зачем зачем зачем за что нам это», который не закончится, пока Ларс не хлопнет дверью своей комнаты и не накроет голову подушкой. Они винили его во всем. В их переезде: «если бы не твой позор, нам не пришлось бы». В том, что его ни в прошлой школе, ни в этой не любили: «почему ты не можешь быть нормальным?», «не выпендривайся!». В том, что он слишком умён и недостаточно любит их: «бездушный, аутист, хватит умничать, зря мы покупали тебе эти книги, я их выброшу, лучше молчи молчи молчи». Ларс молчал и получал по лицу, говорил и добивался того же результата. За недели он мог изучить материал, на который даже у самых известных отличников уходили месяцы, а потом только и делал, что скучал на уроках или влезал в драки с завистниками. В тот раз он решил, что будет забавно сделать на уроке химии пламя, которое будет менять цвет, и принялся смешивать различные реактивы. Огонек исправно горел зеленоватым, синим, но в следующий момент, когда Ларс решил немного увеличить подачу газа, вспыхнул ярко-красным и перекинулся на занавеску, закрывающую от глаз учеников школьный двор. Занавеска загорелась мгновенно, как Ларс ни пытался незаметно ее потушить, пламя перекинулось на его парту, и избежать пожара удалось только благодаря учителю, который примчался с огнетушителем и обдал и Ларса, и занавеску, и всех учеников вокруг пеной. После этого «шибко умного» Ларса исключили, а родители, «мечтая смыть с себя его позор», переехали вместе с ним в Манглеруд, самый отвратительный район во всем мире. Ларс забрался в автобус и плюхнулся на свободное сиденье. На глаза наворачивались слезы, и он кусал разбитые заплывшие губы, пытаясь не рыдать. Он никому не нужен. Ни здесь, ни там, ни где-то ещё. Друзей у него никогда не было, никто не хотел дружить со странным закрытым подростком, все вспоминали о нем только как о жалобной книге, так как считали, что тот, кто всегда даёт списывать, обязан выслушивать и истории о проблемах из жизни. Но он всегда будет один. И родители всегда будут ненавидеть его в ответ. Ларс вошёл в дом и сразу понял, что что-то не так. Дверь в квартиру была приоткрыта, и Ларс услышал, как громко надрывается телевизор. — Мам?.. — робко позвал он, вытаскивая из носа окровавленную салфетку. Родители никогда не оставляли открытой дверь, запирались на все замки. А телевизор вообще третий год уже как не смотрели, отдавая предпочтение псевдопознавательным документалкам, которые они смотрели, разойдясь по своим комнатам. По правде сказать, Ларс очень не любил своих родителей. Но он надолго запомнил свой крик, вырвавшийся откуда-то изнутри, разрывающий в клочья. Надолго запомнил лужу крови на полу под обеденным столом. Надолго, кажется, что даже навсегда запомнил родителей, которые радостно улыбались ему, глядя в никуда глазами, похожими на стеклянные шарики. Лишь потом мальчишка смог рассмотреть, что «улыбки» находились на разорванных шеях родителей. Что родители привязаны к стульям, что руки их лежат на столе и тянутся к альбому с обгоревшими фотографиями, что смотрят они прямо на входную дверь. Намекают. Говорят, положив ладони на фотографии, с которых выжжен Ларс: «Ты следующий, милый». По правде сказать, Ларс не был уверен, что настолько сильно их ненавидел, чтобы не плакать. По правде сказать, потом, встретившись взглядом с молодым полицейским с крупным горбатым носом и глазами цвета бутылочного стекла, Ларс повторял только: «Я должен быть следующим, я должен быть с ними». До этого момента Ларс не был таким уж одиноким, как ему всегда казалось.

***

— ..Отвратительный, неподобающий внешний вид! Что вы опять натворили? Что это на руках? В кабинете комиссара Крипос Берит Ларсен было невыносимо жарко, и Акселя гораздо больше интересовала возможность уже наконец выйти куда-нибудь, где есть кондиционер. Он то и дело потирал лоб и радовался, что на ребра больше ничего не давит, иначе бы точно не выдержал бы. Берит, не обращая внимания на жару, громко и патетично отчитывала его. — О чем вы, комиссар? — скучающе вздохнул Аксель. Берит схватила его за руку. — Об этом! Что это такое? Аксель отдернул руку и поправил съехавшую пленку. — Татуировка... В регламенте запрещены только татуировки на лице, шее и кистях, — с ангельским терпением протянул Аксель. — Это подрывает моральный облик полиции и Крипос! — рявкнула Ларсен и ударила ладонью по столу. За несколько лет обучения в полицейской академии и за год работы в Крипос Аксель успел услышать в свой адрес и не такое. Кто только не ненавидел кадета Ульриксена, лучшего в своей группе: соседки, преподаватели... И Берит Ларсен, с того самого момента, как Аксель выбрал своей целью Крипос. Несмотря на всевозможные сложности, он с блеском сдал все экзамены, утерев нос всем, кто пытался остановить его. Сначала Аксель ненавидел их, особенно тех, кто лгал за его спиной, лишая его права даже на имя, на личность, на уже родную ненавистную ненормальность, а после понял, что это обыкновенная зависть. И ему стало смешно. Они завидовали ему, его успехам. А Берит Ларсен просто никак не хотела смириться с тем, что он, черт возьми, лучший из кадетов! — А раскрываемость, упавшая за эти полгода на двадцать процентов, не подрывает ничего? — хмыкнул Аксель. Берит развернулась и уставилась на него с такой злобой, будто вот-вот собиралась ударить. — Как будто вы, офицер Ульриксен, могли бы помочь. — Мог бы, — холодно ответил Аксель, — если бы мне дали шанс. Ларсен закатила глаза. — Какой шанс вам нужен? Аксель почувствовал, как по венам побежала магма, и прикусил губу. Нет, не надо. — Для начала просто-напросто выбраться из архива, куда вы меня запихнули, — фыркнул он. Берит мерзко осклабилась. — Ну хорошо, дорогая Фрида... У Акселя перехватило дыхание, и ребра мерзко заныли. Какая же ты сволочь. Какие же вы все сволочи! Он едва сдержался чтобы не ударить кулаком по столу: заткнись, заткнись, заткнись. Ты снова, снова пытаешься лишить всего, даже собственной личности! Ульриксен до боли стиснул зубы и выпрямился. — ...Я дам вам дело, но придется работать в паре с новичком, таким же зелёным, как и вы, дорогая Фрида. Он недавно потерял напарника, и это напрямую будет связано с вашим делом. Прекрасно! — Идёт. Что за дело? — Берлинский маньяк, — холодный тон, явно недовольный. По спине пробежали мурашки. Господи, Берлинский маньяк! Своего рода неуловимая легенда. И поручили его поимку именно Акселю! Вот здесь он точно сможет себя проявить, точно покажет, что может всё... — Прекрасно. С напарником познакомитесь сейчас, он сидит за дверью. Он из другого отдела, хоть разберётесь, что там у них. И можете приступать. Идите. И по возможности сведите эту дрянь с руки, — как-то подозрительно быстро смирилась она. Но Аксель не придал этому значения, он уже мечтал о том, как схватит неуловимого преступника, убийцу детей, и сможет показать всем, кто над ним смеялся: смотрите, сволочи, смотрите, зря списывали со счетов! В коридоре он действительно встретил невысокого молодого человека с крупным носом. Он сидел ссутулившись и листал папку, полную пожелтевших страниц. Пока Аксель проходил мимо, парень поднял голову и внимательно на него уставился. — Вы к Берит? — бросил Аксель. — Да. — Не советовал бы, она не в духе после меня... — негромко усмехнулся Ульриксен, — вот повесила на меня какого-то новичка, который должен помочь с поимкой маньяка... Как будто сам не справлюсь, ей богу! Аксель все распалялся и распалялся, чувствуя закипающее раздражение. — Как же глупо это все, черт! — Постойте, напарник... — парень нахмурился, — боюсь, что это я. — Чего?.. Акселя осенило. В коридоре, помимо них, больше никого не было. Он рухнул на скамейку рядом с молодым человеком и закрыл бритую голову руками. Парень флегматично пожал плечами и закрыл папку. — Я Вигго Иварссон, рад познакомиться... — Аксель. Аксель Ульриксен. Простите. — Все хорошо, я понимаю. Голос у Вигго был спокойный и низкий, как будто бы старше владельца. Аксель виновато скосил на него глаза. — То есть это вы... — обречённо начал он. — Можно на ты. — Ты был напарником Элиаса... Вигго вздрогнул и вымученно улыбнулся. — Не без этого. Так, ладно, я могу ввести тебя в курс дела, когда успокоишься. Убийца становится все более и более наглым, у нас мало времени... Аксель слушал этот размеренный, профессиональный устный отчёт, составленный явно с пониманием, и осознавал все больше и больше: он не единственный из тех, кто хорош в своем деле.

***

Аксель уселся за стол и устало вздохнул. Им на двоих, учитывая того нелюдимого молодого полицейского по фамилии Иварссон, выдали крошечный стол в большом офисе. Вокруг ютилось, наверное, ещё штук двадцать таких столов, и Ульриксена это вгоняло в тоску. Он не должен просиживать штаны за таким столом, он должен работать, искать улики! Все больше и больше Аксель понимал, что Берит не просто так выдала ему этого молчаливого напарника, который мог бы показаться умным, если бы Ульриксен не знал, что он пришел не из Крипос и даже не из убойного, он вообще не из какого-то отдела! Шкет, вчерашний кадет, хоть и, кажется, старше Акселя, вы смеетесь? И загнали их в этот вшивый отдельчик организованной преступности, в котором работал убитый Элиас Фредрикссон... Аксель беспомощно скрипнул зубами. — Я собрал всю информацию о действиях «Берлинского маньяка» на данный момент. Вигго сел напротив и положил перед Акселем две папки. Одна из них, неприятного зелёного цвета, буквально рвалась от количества листов внутри, вторая, синяя, была довольно тонкой. — Это то, что произошло в Норвегии, — пояснил Вигго, указывая на синюю папку. — Угу. Только мы не уверены, что это «Берлинский маньяк». — Сегодня нужно ещё раз поговорить с пострадавшими, их зовут Ларс Хольмен и Маркус Гретте, на них совершили нападение с интервалом в неделю... И после я хочу кое-что уточнить. Аксель без особого интереса схватил синюю папку и пролистал ее. Отчёт об убийстве семьи Хольменов, отчёт о вскрытии Фредрикссона, запись допроса Маркуса Гретте... — Прекрасно, значит опрошу мелких. И кстати, — с нажимом добавил Аксель, — никакого «мы», умник. Я просмотрел твое досье, ты только в патрули начал ходить. Зелёные вроде тебя только будут мешать делу. Иварссон помолчал, рассматривая грозную складку на лбу Ульриксена, а затем сложил лежавшие на столе ладони в какой-то странный молитвенный жест и опёрся на них подбородком. — Офицер Ульриксен, я тоже просмотрел ваше досье, — спокойно произнес он, — вы меня младше, хоть и опытнее, страдаете вспышками агрессии. Меня взяли в это дело не потому что я «зеленый», а потому что, если вы забыли, офицер Фредрикссон был моим напарником, и я встретил Гретте. Вы не располагаете моими сведениями. Аксель задохнулся от накатившей злости (черт, этот ублюдок прав). — Да как ты?.. Вигго примирительно поднял руку. — Я признаю, что имею гораздо меньше опыта, чем вы. Поэтому обещаю не лезть по максимуму. Аксель пристально уставился на него, почесывая бритый затылок. Какой странный малый. Только что потерял напарника, а выглядит таким спокойным. Покрасневшие немного глаза могли выдавать переживания, спрятанные под маску, но они так же могли свидетельствовать и об аллергии, и о том, что в архиве было очень пыльно. Дешёвый, но опрятного вида костюм сидел аккуратно, несмотря на наброшенную на плечи форменную ветровку, руки не дрожали. Весьма необычно. — Хорошо, — Ульриксен потёр руки и отвёл взгляд, встретившись с глазами Вигго, похожими на кусочки бутылочного стекла. — И ещё вопрос... Так же насчёт досье. Как к вам лучше обращаться? Аксель напрягся. В этот самый момент он, загнанный в угол беспомощный лис, был готов вцепиться невозмутимому новичку в горло за любое слово. — Аксель Ульриксен, никак иначе, — отрезал он. Вигго немного приподнял уголки рта, изображая подобие улыбки. — Хорошо. Простите за бестактность, я должен был уточнить. — Ладно, проехали... Если кратко, что «Берлинский маньяк» творил в Германии? Иварссон притянул к себе пухлую зелёную папку и прокашлялся. — Объявился он три года назад. Сначала он просто похищал детей и заставлял родителей оставлять выкуп в положенном месте в обмен на ребенка, однако выкуп никогда не забирал. Два года назад, четвертого января, он похитил девочку по имени Нора, фамилию не вспомню, кажется, на Ф. Нору так и не нашли, но предполагается, что он мог убить ее. После этого он продолжил требовать выкуп, который не забирал ни разу, но все чаще убивал детей и оставлял трупы на видном месте. Аксель сглотнул. — Сколько?.. — Десять детей на данный момент, Гретте мог быть одиннадцатым. Он так же трижды убивал семьи оставляя ребенка в живых... Как в ситуации с Хольменом. Ульриксен заёрзал на месте, скрестив руки на груди. По спине пробежал неприятный холодок. Он никогда не сталкивался с такими отморозками, маньяки вообще редкость для Норвегии, так говорили на лекциях, тем более чтобы вот так. — Способ убийства? Вигго раскрыл папку. — Перерезал горло. Судя по характеру ран, использовался нож наподобие танто, с многослойным лезвием, качественной заточки. В некоторых ранах следы гвоздичного масла, что подтверждает предположение насчёт разновидности оружия. Аксель присвистнул. И вот с этой мразью столкнулся практически лицом к лицу этот малохольный недополицейский? Верилось с трудом. — Какую-то систему прослеживали? — В том-то и дело, что нет. Убийства происходили в совершенно разных районах, в разные интервалы времени, и дети никак не были похожи. До нападения на Гретте он убил мальчика вьетнамского происхождения, до этого коренного немца... Единственное общее: убийства происходили между девятью вечера и двенадцатью часами ночи. Ни разу не было раньше, если дело касалось детей. А родителей всегда до трёх часов дня. — Пока дети в школе. — Верно. — М-м, налицо портрет настоящего психа. И, конечно, никаких следов. — Никаких. Гретте укусил его за руку, но мы не нашли следов крови у телефонной будки — он стёр ее. Аксель рыкнул. Ситуация, которая и до этого казалась не лучшей, предстала перед ним в самых мрачных красках. Его мучил один вопрос, вертелся где-то на краешке сознания, царапая острыми краями. Ульриксен сидел, дёргая носком ботинка, и следил за тем, как руки Вигго перебирают страницы папки. Он все ещё не выказывал никакого стресса. — У меня один только вопрос, Иварссон, — наконец протянул Аксель. — Какого черта мы? — В каком смысле? — В прямом. Почему мы, новобранцы, занимаемся делом маньяка, убивающего маленьких детей? — Ульриксен едва удержался от того, чтобы не почесать новую татуировку, обтянутую пленкой. — А, вы об этом. От нас хотят избавиться, это точно. А ещё, возможно, кто-то там, наверху, — Иварссон указал пальцем куда-то в потолок, — не очень хочет, чтобы убийцу поймали. — Вот и я тоже так думаю, — соврал Аксель. — Что же. Пойдем спросим мелких.

***

Для повторного допроса, который допросом фактически не был, детей не стали запирать в допросной, чтобы рассматривать их сквозь стекло. Оба пострадавших, и Ларс, и Маркус, сидели в просторном кабинете, на данный момент никем не занятым, и напряженно друг на друга поглядывали. Родителей Маркуса и опекуна Ларса Ульриксен и Иварссон встретили по дороге, они что-то обсуждали со старшим инспектором. Мать Маркуса махнула Вигго рукой. — Вигго! — пискнул рыжий полноватый мальчишка с покрытым веснушками лицом по имени Маркус, неуклюже съехал со стула и бросился к Иварссону, — он меня обижает! — Всего-то рассказал про устройство машины Тьюринга, — фыркнул светловолосый патлатый Ларс, сидевший в углу, закинув ноги на стол. — Он сказал, что я робот! Маркус схватил Вигго за руку, и тот осторожно улыбнулся под уничижительным взглядом Акселя. — Конечно, ты не робот. Ларсу просто... Скучно? — Очень скучно, — подтвердил Хольмен. Аксель сверился с документами, хотя это и не требовалось. По виду розовощекого, непосредственного девятилетнего Маркуса было видно, что ребенок из хорошей семьи, а вот закрытый угрюмый двенадцатилетний бунтарщик Ларс не производил впечатления ребенка, которого любили и ценили. Ульриксен повел плечами и заговорил: — На самом деле, мы не просто болтать пришли. У меня есть несколько вопросов. Маркус при виде него побледнел и отшатнулся, прячась под стол. — Кто это? Ларс презрительно фыркнул. — Валяйте, давайте сюда вопросы, — без интереса заявил он. Аксель вздохнул. — Хорошо, только не стоит хамить следователям. И уберите ноги со стола, молодой человек, — терпеливо протянул он. Ларс скорчил презрительную гримаску, но ноги со стола послушно убрал. Вигго наклонился к Маркусу. Тот опасливо высунулся из-под стола, и Иварссон протянул ему руку, помогая встать. — Как твоя царапина? — негромко спросил он. — Почти не болит, — Маркус оттянул воротник футболки, показывая молодому полицейскому отметину. — Замечательно, ты герой. Ответишь на пару вопросов? И не бойся офицера Ульриксена, он хороший. Мальчик кивнул. — Хорошо... Они сели за широкий стол, Аксель и Вигго с одной стороны, мальчишки с другой. Ларс скучающе смотрел из-под падающей на глаза челки, Маркус съежился и нервно разглядывал стол. Вигго положил перед ними свои папки, и Хольмен даже оживился, потянулся за той, что была поменьше, но Аксель отодвинул папку подальше и покачал головой. — Ну, начнем с вопроса не формального. Как вы себя чувствуете? — начал Ульриксен. — Я знаю, вы много пережили. — Херня, — скривился Ларс, — я их ненавидел. Маркус пискнул и закрыл уши. — Хольмен, пожалуйста, — пробормотал Вигго. — Извиняйте. Нормально я. — А ты, Маркус? Апельсиновый веснушчатый ребенок улыбнулся: — Все замечательно! Правда... — он стушевался, — мне снятся буки... И я начинаю плакать, когда мама меня обнимает... Но это не страшно, я храбрый! Аксель увидел, как на секунду Вигго скривился, как от боли, и легонько толкнул его локтем. Челюсть Иварссона немного подрагивала, и он сжал зубы чтобы это скрыть. — Хорошо, тогда все же пара вопросов... — Аксель положил руки на стол, — Маркус, я знаю, что тебе не очень хорошо, но ты точно не помнишь, как выглядел тот жуткий человек? Гретте покачал головой. — Не-а, он все время стоял у меня за спиной. У него большие руки в перчатках. И он кашлял. — Кашлял?.. Маркус нахмурил светлые брови, пытаясь подобрать слова. — Ну, он... Как бы... Покашливал, пока говорил. — Шепелявил? — подсказал Аксель. — Нет. Кашлял, — твердо ответил Маркус. — Сначала я подумал, что он из Бергена, как мой троюродный брат, потому что он делал «р-р-р»... Мальчишка звонко зарычал. — ...Но теперь я не уверен. — Покашливал и р-рычал, — медленно кивнул молчавший до этого Вигго, делая пометку в блокноте, — возможно, говорил на датском? — Да! — выпалил Маркус. — Было похоже на датский! Хотя слова норвежские... Аксель кивнул. — Дядя Вигго, а где ваш напарник? Он придет? Ульриксен заметил, как Иварссон весь содрогнулся. — Нет, малыш, прости, — с усилием улыбнулся он, потирая горбатую переносицу, — он сейчас занят. Но он передавал тебе привет. — Что-нибудь ещё помнишь? — быстро спросил Аксель. — От него пахло мятной жвачкой. — Господи, блять, да какой же бред! — неожиданно звонко выкрикнул Ларс. Маркус пискнул и отпрянул от него, с ужасом глядя на Вигго. Ларс вскочил, и опёрся на стол, буравя полицейских взглядом. — Мятная жвачка! А отпечатки вы не проверили? А нож? Какой же херней вы маятесь, тратите время, а люди умирают! Вигго тоже встал, оказавшись на голову выше задыхающегося от злости Ларса. — Мы этим и занимаемся, Ларс, — холодно осадил его Вигго. — Нет, вы страдаете херней! Никто не помог мне, никто мне не верил! Он придет за мной! — Хольмен перешёл на визг, его лицо, скрытое наполовину волосами, покраснело. — Кто придет за тобой? — Блять! Тупой... Удар кулаком по столу. — Тупой коп!.. Ещё один удар. — Он придет за мной! Он обещал! Он придет! — верещал мальчишка. Маркус опустился на пол, закрыв голову руками, и захныкал. — Он не... Не может не прийти!.. Я не могу без мамы... — последняя фраза потонула в судорожном всхлипе, который Ларс попытался подавить. Вигго осторожно протянул руку и положил ее на дрожащее плечо Хольмена. — Тихо, тихо. Я понимаю... — Нихера ты не понимаешь! — захлебываясь слезами, процедил Ларс. — Хорошо, — кивнул Вигго и взглядом указал Акселю на Маркуса: помоги. Аксель встал и наклонился к трясущемуся Гретте. — Так. Малыш. Не переживай, — неловко начал он, — все хорошо. Давай... Взгляд Вигго указал на дверь. — Давай пойдем к маме с папой, хорошо? Маркус вытер личико рукавом и шмыгнул носом. —А с Вигго все будет хорошо? — Конечно. Аксель потянул Маркуса к двери к двери под приглушённые всхлипывания Ларса. У самого выхода он развернулся и взглянул на Вигго, как тот что-то тихо объяснял бьющемуся в истерике подростку, положив ладони на его плечи. Допрос определенно не задался, ещё и мальца напугали. Аксель мысленно ругался, пока вел Гретте по коридору и передавал его родителям.

***

Вигго пришел спустя два часа и все так же без приглашения рухнул на соседний стул. — Так, сейчас очень быстро, — протараторил он, — лучше уже по дороге. — Куда? — не понял Аксель. — На брифинг. Вигго схватил со стола папки и потащил за собой Ульриксена, протискиваясь между столами и врезаясь в коллег. —В чём дело, Иварссон, черт тебя дери? — Во-первых, Ларс мне больше ничего не смог сказать. Однако я выяснил, что во рту его матери лежала фотография. — Фотография? — Да, — на бегу ответил Иварссон, — Фрогнер бадет и Ларс около него. Ларс думал, что это послание для него, и забрал фото. И это место известно преступнику. Аксель вздрогнул и едва не врезался в стену. — Ты уверен? — Нет, но мы идём на брифинг с Дельтой, посвященный пропаже ещё одного ребенка. — Стоп, что?.. Так быстро? — Да, увы. Только что поступила информация о пропаже девочки, и я думаю, что стоит поискать там. У нас нет выбора, Аксель, у нас всего пара часов! Последние слова Вигго выкрикнул, отчаянно толкнув дверь. Дверь не поддалась, и Иварссон с руганью потянул ее на себя. — Хорошо... Это все ещё звучит как бред, но допустим. — И ещё кое-что, Ульриксен, — перешёл на спокойный тон Вигго, — в полиции никому не верьте. — Что ты несешь?.. —В патрули не берут оружие, но в тот день, когда офицер Фредрикссон погиб, у него был с собой пистолет. В верхах уже знали о появлении маньяка в Норвегии, но никто не сообщил об этом официально. — И ты думаешь?.. — Думаю. Они остановились перед дверью в конференц-зал и обменялись короткими взглядами. «Господи, пусть все получится» — взмолился Аксель. Руки дрожали. Больше уже не хотелось выпендриваться перед комиссаром Берит.

***

Маленькая Женя часто слышала от родителей, выросших ещё в СССР, много интересных вещей. Много странных вещей. То плакать было нельзя, потому что Женя девочка умная, она должна быть выше этого. То плакать было можно, но стыдно. То слабость порицалась, то выводилась в абсолют. Женя прочитала десятки книг, и везде идеалом человека был кто-то убийственно спокойный, непоколебимый. Идеалом женщины — смиренная, нежная и одновременно стойкая леди с непробиваемой психикой. Родители Жени считали, что из всех вышеперечисленных качеств спокойствие и стойкость были наиболее важны — наряду с высоким интеллектом, конечно же. Одарённая девочка, с лёгкостью продирающаяся сквозь сложнейшие пласты учебного материала, закаляла свой разум прямо в процессе своего образования. Родители нещадно натаскивали её, готовя её неокрепшее сознание к всевозможным ударам судьбы. Женя строила свою крепость, и в центре этой крепости возвышалась башня интеллекта с запертой внутри холодной принцессой. У Жени не было друзей. Друзьями для нее были родители и книги. Раз за разом она возвращалась к своим книгам, превращая это почти что в навязчивое, компульсивное действие, и пересказывала восторженно содержание этих книг маме и папе. Папа, видный математик, довольно похлопывал дочь по плечу. «Далеко пойдет», — думал он, мысленно игнорируя то, насколько плоха была Женя в аспекте социальном. Отец решил, что это далеко не самое важное, что нужно математику, программисту и вообще кому угодно. Женя плакала только в самых неожиданных ситуациях. И, похоже, именно сейчас она оказалась в центре водоворота подобной ситуации. Смышлёная не по годам, она была бессильна перед страшной тенью в углу какой-то небольшой постройки, где она очнулась сидя на стуле. Тщетно убеждая себя в том, что это ей только снится, она ругала своё исключительно скудное воображение. В тот момент, когда Женю схватили за руку и грубо уволокли за собой, она ехала в метро. Отец считал, что она достаточно самостоятельна для таких передвижений, а мать закрывала глаза вообще на все глупости, которые только мог изобрести ее супруг. Среди такой толпы людей, причинявшей Жене почти физическую боль, наверняка прятался десяток-другой мошенников, воров, насильников и убийц. Согласно статистике она легко могла попасть в тот внушительный процент девушек, которые становились жертвами жестокости и насилия, просто оказавшись не в то время не в том месте. Она боялась представить, что с ней сделает тень в неосвещённом углу. Слабые проблески света жадно цеплялись за любую мало-мальски зеркальную поверхность и разбегались россыпью золотых солнечных зайчиков по стенам какого-то пыльного барака. Грузное тело неизвестного мужчины, спрятанное от света, казалось, занимало почти всё пространство здесь. С потолка то и дело капала вода, с мерным всплеском-тиканьем падающая на пол и образовывающая большую лужу. Женя знала, что из любой ситуации есть выход, что у любой задачи есть решение. Так учил её папа, который бил её по рукам деревянной линейкой и строго, с укором смотрел на дочь, пока та прорешивала примеры, словно он боялся, что она ошибётся. Но Женя не ошибалась, и папе ничего не оставалось, кроме как хвалить её. Сейчас, когда у неё не было права на провал, гениальное, единственно верное решение все никак не приходило в голову. Капли, стуча по полу, шумели подобно падающим бомбам, тяжелое дыхание незнакомца в тени было громче свиста свирепого ветра. Женя хотела что-то спросить у него, но словно потеряла контроль над своим телом. По ощущениям её словно придавило огромным камнем, из-под которого нельзя было выбраться. Ей хотелось кричать, кричать и плакать, но для этого нужно было сбросить оцепенение. Незнакомец заговорил первым, выступая из темноты: — Эй, мелочь, знаешь имя мамы? А номер телефона? Женя смотрела на него молча, пытаясь вести борьбу с самой собой и силясь разомкнуть губы. Неужели ее сковал страх? Она ведь уже большая, отец говорил, что в таком возрасте ни одна юная девушка уже ничего не боится. — Я... В голове кто-то поджёг взрывчатку, и череп вот-вот должен был пойти трещинами и разлететься на мелкие кусочки. Женя чувствовала мир особенно остро — и сейчас он был максимально к ней враждебен. — Ну, давай, мать, отец, что, неужели ты сирота? — осклабился незнакомец. — А... Эм... Слёзы собирались в глазах, застилая туманом фигуру страшного мужчины. — Ну не мямли, бля, а то прикончу, хе-хе, раньше времени... Незнакомец положил руку девочке на плечо, и та съежилась под тяжестью огромной ладони. Это сработало как нажатие кнопки — из горла испуганной раненой птицей вырвался высокий сипловатый крик, и Женя, разрыдавшись, в ужасе вскочила и отбежала назад, вжимаясь в деревянную стену. Слёзы засверкали на щеках, когда на её лице мелькнул солнечный зайчик. — Дура! — рявкнул незнакомец, возвышаясь над ней с непонятно откуда возникшим ножом в руке. — Глупая девчонка, ты вообще больше ничего сказать не можешь? — Я... — Женя всхлипнула. Если этот мужчина свяжется с её отцом, то он — не незнакомец, отец — прибьёт её! Она не может рассказать ему о том, что случилось, он будет ругаться... Голова взрывалась. Женя, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, сползла по стенке на пол, уткнувшись в колени и просто крича что есть мочи. Незнакомцу быстро надоели рыдания, и он ударил кулаком в стену, видимо, со злости. Женю оглушил этот звук, и она сжалась до невозможно маленьких размеров. «Папа, прости, я подвела тебя... Не говори про меня ничего плохого маме, если я вдруг умру...» — Пошли. Все чувства обострились до предела, но Женя не могла их контролировать, поэтому позволила вести себя вперед, слыша набатный звон в голове и ощущая, как руку жгло раскалённым железом. Перед глазами мелькали цветные пятна, закатное солнце проедало сетчатку. — Где... Мы? — едва смогла выдавить она на ходу. Горло ужасно болело после криков, поэтому прозвучало это совсем жалко. — Парк Фрогнер, — бросил незнакомец, не оборачиваясь. — Здесь умирают непослушные детишки, которые не отвечают на вопросы. Фрогнер... Если бы только у Жени были друзья, они бы вместе здесь всё исследовали, и она бы сейчас знала, куда бежать... Но у неё не было ни друзей, ни желания их заводить, а сейчас она совсем не разбирала дороги. Ей хотелось лечь на землю прямо под одно из деревьев парка и лежать так часами и днями, чтобы хотя бы немного восстановиться и распутать огромный клубок мыслей, где каждая из этих мыслей оглушительно звенела тревожным колокольчиком. Они остановились. Женя почувствовала холод лезвия на шее, и ей показалось, что она сейчас замерзнет от одного этого прикосновения. — Точно не будешь родителям звонить? — раздалось совсем близко. Незнакомец надавил на лезвие. Бомба взорвалась. Женя завизжала: — Не трогай меня! Не трогай! Уйди! Уйди! Уйди! Каждое из ощущений кололо тысячей игл. Последнее, что Женя увидела, — сосредоточенное и оттого невероятно страшное лицо незнакомца.

***

— Он убивает в не слишком людных местах, однако оставляет себе возможность быть пойманным, — вещал Вигго Иварссон, пока он, Аксель Ульриксен и еще двое полицейских ехали в парк Фрогнер на разведку. — Фрогнер идеально подходит под это описание, да и фотография, которую принёс Ларс, подтверждает это предположение. — А если мы ошиблись местом? — нахмурился Аксель. — Ты об этом подумал, гений? — Подумал, конечно, не кипятись. Это самое вероятное, что может быть. Здесь он еще никого не убивал, а очевиднее место сложно придумать. — Ладно, поверю тебе на слово. А подстраховка у нас есть? — Еще несколько человек прочёсывают другие, ещё не охваченные нами парки. Всё строго с девяти до двенадцати, как ты понимаешь. Но шанс того, что это ошибка, минимален. — Ага. Ну ладно... Надеюсь, мы схватим эту дрянь. Приехав на место, полицейские рассредоточились по парку. Багровый диск солнца спрятался за тучами и практически уполз за горизонт, так что они включили большие яркие фонари. — Я, наверное, с тобой пойду, ты не против?.. — неожиданно робко спросил Иварссон у напряжённо высматривающего что-то в темноте аллеи Акселя. — Чего? — зыркнул на него Ульриксен. По молодому офицеру Крипос было видно, что настроен он недружелюбно. Хотя это, скорее всего, было связано с его сосредоточенностью на поимке маньяка. — У меня просто... Табельного нет. Я хочу быть в хотя бы немного выигрышном положении по отношению к преступнику. Быть... Наготове. Не как Элиас. — Ладно, — буркнул Аксель, невольно обратив внимание на то, как у Иварссона задрожала челюсть. Они медленно продвигались вперёд по аллее парка, просвечивая все кусты. Птицы тихо чирикали где-то среди веток, ветер печально насвистывал свою вечную мелодию тоски по утраченному, но в остальном было абсолютно тихо. Даже людей не было. — Ты уверен, что мы не просчитались?.. Вдруг то фото означало что-то другое? — процедил Аксель, на всякий случай достав пистолет из кобуры. Было заметно, как сильно он нервничал. — Нет, нет, мы не могли ошибиться... — пробормотал Вигго. — Мы должны найти девочку, чего бы нам это ни... «Не трогай меня! Не трогай! Уйди! Уйди! Уйди!» Крик пронзил воздух. — Туда! — гавкнул Аксель и рванул вперед. Вигго помчался за ним, то обгоняя Ульриксена, то немного отставая. Кровь бешено стучала в висках, сердце было готово выскочить из груди и так и остаться лежать на мощёной дорожке. Впереди засиял единственный горевший на этой аллее фонарь. Под фонарём грозно возвышалась резко очерченная фигура, а рядом с ней — девочка, лежащая на земле без чувств. — Стоять, урод! — неожиданно громко для себя рявкнул Вигго и прибавил ходу. — Ульриксен, будь другом, одолжи... Аксель не был готов к тому, что сейчас у него отнимут оружие, но он вовремя расслабил руку, позволив Иварссону перехватить пистолет и убежать вперёд за преступником. Силуэт маньяка — Аксель не сомневался в том, что это был маньяк, — дёрнулся, и неизвестный побежал прочь, мгновенно свернув куда-то в лес. Иварссон, сверкая пятками, мчался за ним, постепенно исчезая из поля зрения Ульриксена. Тот незамедлительно подбежал к девочке — проверить, жива ли она вообще. Девочка, которую, кажется, звали Евгения, к счастью, не погибла, а просто лежала без сознания. На шее виднелась красная царапина, но крови почти не было. Возможно, она потеряла сознание от удара об землю... Аксель поднял её и взял на руки. Девочка оказалась совсем лёгкой, и Ульриксену не составило труда её удержать. Он решил немного подождать Иварссона, так как срочная помощь девочке, к счастью, не требовалась. Спустя несколько минут она очнулась и тут же импульсивно зарядила Акселю ладонью по лицу. Тот сморщился, но стерпел этот удар. Евгения жалобно вскрикнула: — Отпусти! — Тише, тише, все хорошо. Я из полиции, страшный дядя тебя больше не тронет, не волнуйся, мы поймаем его... — А!.. А... Я... Мне плохо... — пробормотала девочка. — Господин... Полицейский... Голова болит... — Неслабо он тебя напугал, — протянул Аксель. — Ну ничего, всё хорошо, ты в порядке... — Нет! — неожиданно взвизгнула девочка и дёрнулась. — Я не в порядке! Она съёжилась, словно пытаясь закрыться от всего мира. Ульриксен осторожно положил ладонь ей на голову и погладил. Он хотел было уже возвращаться обратно, но офицер Иварссон куда-то запропастился вместе с табельным и маньяком. Аксель почувствовал, как холодок пробежал по загривку и коротко постриженному затылку. Неужели Вигго постигла судьба Элиаса?.. Нет, нет, нет, пусть они не стали даже приятелями, было бы просто ужасно, если бы Иварссон погиб...

***

Вигго гнался за огромной чёрной тенью через кусты и деревья, совершенно непрофессионально размахивая пистолетом. — Стоять! Полиция Осло! Именем короля и твоей несчастной матушки, стой, паршивец! Неожиданно они выскочили к стройным рядам грубо выхваченных из мрака прожектором фигур. Вигго успел сообразить, что эти причудливые силуэты — это скульптуры Вигеланда. Впереди замаячила тень, пронзающая небо, — Монолит. Уже проще, здесь этой дряни так легко не спрятаться. Преступник петлял подобно зайцу, постоянно меняя траекторию. Когда Вигго уже почти настиг его на мосту, маньяк резко затормозил и развернулся прямо к нему вместе с оружием, надеясь, что полицейский не успеет остановиться и напорется прямо на лезвие ножа. Иварссон действительно не успел замедлиться, лишь увернулся, и лезвие, вместо того, чтобы проткнуть его бок, глубоко вошло в бицепс левой руки. Вигго вскрикнул от боли и врезался в преступника, чуть не сбив его с ног. Неизвестный тут же выбил у молодого полицейского пистолет — табельное проскользило по камню и упало за ограждение прямо в воду. — Fanden... — прошипел Вигго сквозь зубы. Неизвестный чуть не схватил его своими огромными руками, но Иварссон умудрился вцепиться в его ворот и со всей силы приложить о бездушный камень скульптуры. Преступник обмяк. Вигго едва не рухнул рядом с ним на колени, пошатнулся, прижимая к себе раненую руку, и осмотрел нож, застрявший в ней почти по рукоятку — тот, действительно оказался изящным до ужаса танто. Вигго, воспользовавшись случаем, завёл ослабевшие руки маньяка за спину и защёлкнул заветные наручники, до того болтавшиеся на поясе. Смог бы так Элиас?.. Наверное, смог бы, если бы ему повезло чуть больше. Иварссон почувствовал прилив радости, но отчего-то, совсем не от пульсирующей боли, ему захотелось плакать.

***

«Аксель! Я взял его!» Ульриксен с облегчением выдохнул, когда в кармане куртки зазвонил мобильник, и на том конце телефонной трубки наконец-то зазвучал голос Вигго. Почему-то интонации у Иварссона были странные, даже несмотря на то, что он явно запыхался. Голос у него непривычно дрожал. «Это победа, дружище! Я сейчас позвоню остальным, они пойдут ко мне, в парк Вигеланда, а ты иди к машине, езжай к нам... Ребёнок же с тобой? С ней всё нормально?» — Она очень напугана и вымотана. Сейчас уснула, — ответил Ульриксен, ещё раз внимательно глянув на девоку, которую он держал на руках. Евгения немного успокоилась и теперь сопела, забывшись сном. Аксель вдруг понял, что он ужасно зол. Зол на эту падаль, которая посмела причинять вред детям, которые ничего плохого не сделали. Он ненавидел всех психопатов, которые ни с чем не считаются и просто уничтожают ради уничтожения... Или какой-то иной цели. Эта девочка, как и Маркус Гретте, выглядела настолько мирно и безмятежно, что Акселю вновь стало страшно за неё. Он ускорил шаг, надеясь побыстрее дойти до полицейской машины. Ничего, они еще поквитаются с этим уродом.

***

Аксель никогда не думал о том, что психопаты настолько хорошо умеют маскироваться. Перед ним сидел человек, который больше никогда не отмоется от крови. Высокий, довольно крупный мужчина с большими щеками и огромными ладонями смотрел на Акселя своими водянистыми голубыми глазами не моргая. Короткие светлые волосы «Берлинского маньяка» по имени Юлиус Кауфман растрепались, и выглядело это совсем жалко. Однако Кауфман при этом имел максимально довольный вид, и Акселя это просто выбешивало. Ты пойман с поличным, мразь, почему же ты улыбаешься своей широкой улыбкой Чеширского кота, обнажая кривые почерневшие зубы? Ульриксену предстояло провести допрос этой сволочи. Раненый Вигго Иварссон, получивший за поимку «Берлинского маньяка» повышение, но отказавшийся от него в пользу поста криминалиста, должен был ему ассистировать. Аксель даже думал о том, что они могли бы быть напарниками, но с таким типом Ульриксену, скорее всего, было бы сложно долго уживаться. А жаль. Допрос начался. Нужно было взять себя в руки. Берит точно не понравилась бы жестокость по отношению к преступнику, даже несмотря на то, что Кауфман был последней швалью. Аксель назвал дату, время, быстро проговорил все формальности и тут же, стараясь сдерживаться, процедил: — Вы, Юлиус Кауфман, обвиняетесь в убийстве Ханса Хольмена и Сары Хольмен, родителей Ларса Хольмена, в покушении на убийство Маркуса Гретте и Евгении Преобр... Пр... Преображенской... Запинки ужасно раздражали его, особенно когда дело казалось сложных фамилий во время проведения официальных мероприятий. Но здесь он даже не стал сильно ругать себя за это — он бы почувствовал себя виноватым перед маленькой Евгенией, если бы творил херню и сквернословил, но фамилия у нее благодаря русским родителям и правда была практически непроизносимой для норвежца. — Да и похер на них, если честно, было весело, — пролаял Юлиус, оскалившись. Его жуткий взгляд вперился в лицо Акселя, презрительно скривившееся. — Тишина! — Да-да, конечно, как вам угодно, господин полицейский, — ехидно произнёс Кауфман, перегнувшись через стол. Наручники громко зазвенели в знак предупреждения, но арестант и бровью не повёл. — Давай по классике. Одно и то же говорите всегда, аж противно. Вигго, придерживающий забинтованную и зафиксированную повязкой руку, нахмурился, но промолчал. У него пока что не было полномочий говорить. — У вас были судимости до этого, правильно понимаю? — Ульриксен решил игнорировать выпады Юлиуса. Психопат и в Африке будет психопатом. — Было дело. Не жалею, — Кауфман вновь ухмыльнулся, на этот раз совсем коротко, и отстраниться. — Иногда каждому из нас нужно хотя бы немного нарушить закон. Это же так приятно, бля! — Смотрели «Капитана Америку»? — не выдержал Аксель. Вигго незаметно дёрнул его за рукав. — Вопрос, не относящийся к делу, — осклабился Юлиус и зажмурился, довольно откидываясь на спинку стула. — Вам стоило бы поучиться у главного героя манерам, — с нажимом произнёс Ульриксен. — А ты вообще что за щенок? Почему детей в полицию пускают? Что это вообще за кукла размалёванная вместо полицейского? Педиковатый какой-то... — Герр Кауфман, вы переходите все границы, — одёрнул преступника Иварссон, наконец подавший голос. Аксель едва сдержался, чтобы не толкнуть его локтем. Он разобрался бы с этой сволочью сам, без напарника! — Ты тоже зеленый, тебе вообще рот открывать не положено, хе-хе, — тут же парировал Юлиус со смехом. — Идиотизм, кого вы только завербовали в свои ряды... Молоко на губах не обсохло еще, чтобы тут командовать! Ульриксена не покидало отвратительное ощущение беспомощности перед этой тварью. Он не справится, он никогда не работал с такими психами! Почему Берит поставила на это дело именно его?! Вигго больше ничего не говорил, но было заметно, как дрожали его жилистые руки. — З-зачем вы убивали детей? Во имя какой-то идеи? Или ради наслаждения? — спросил Аксель. Его начало колотить, и в пальцах он почувствовал неприятное покалывание, свидетельствующее о том, что скоро грянет гром и разверзнутся хляби небесные. — Просто так. Широкая улыбка. — Что?! — невольно слетел с губ возмущённый возглас. Аксель уже не мог остановиться. — Не бывает такого, у преступника должен быть хоть какой-то мотив! Он в отчаянии ударил кулаком по столу, а затем вдруг выдал: — А, ну конечно, ты же псих, какие у тебя могут быть мотивы... — Я? Псих? Обижаете. Ухмылка шире самого лица. Акселю никогда не хватало спокойствия. Он каждый день обещал себе, что научится этому. Его стыдили за истерики, за агрессию, поощряя только распускание рук — иначе какой из него мужчина? Однако Ульриксену казалось, что только хладнокровие и выдержка спасут его от сгорания в пламени собственной ярости, обиды, которая копилась с детства, боли, которая пронзала его с рождения. Он смотрел на Вигго, который был для него островком безопасности, и судорожно пытался перенять у него эти флегматичные повадки, техники стойкости. Иварссон казался ему прекрасным примером, но... Сейчас Акселя ждало лишь разочарование. Новоиспечённый напарник был растерян, взгляд его метался от преступника к допрашивающему и обратно. В глазах читался укор — ты, юнец, куда лезешь? — и страх перед тем, что может выкинуть Юлиус Кауфман. Акселю не на что было опереться, и ему пришлось отпереть дверь, за которой он прятал все свои переживания, которую он в состоянии аффекта всегда пытался неосознанно выломать — как сейчас. — Ты, поехавший кретин! — гавкнул он, наклонившись вплотную к убийце. — Отвечай давай! Зачем это всё? Почему такой интерес именно к детям? Отклонения, да? Какая-то изощренная форма педофилии?! — Ну-ну, у тебя вообще никакого опыта нет, молокосос, — фыркнул Кауфман, откинувшись назад. Цепочки оглушительно зазвенели, застучали по столу и натянулись. — Разве я к ним приставал? Ножиком чик-чик — и все, ха-ха, — елейным голоском протянул он. Низкий бас неожиданно превратился в фальцет. — Тогда я не понимаю! — гневно вскричал Аксель, перегнувшись через стол. Он тяжело дышал, сжав кулаки до такой степени, что ногти — забыл подстричь, черт — впивались в кожу, оставляя следы-полумесяцы. — Ульриксен! — слабое восклицание со стороны Вигго, который потянулся к нему, чтобы схватить за руку, и сморщился от боли. — Что тут понимать-то, малявка? Мне просто скучно. Юлиус Кауфман самодовольно прикрыл глаза и скрестил огромные, мясистые руки на широкой груди. В следующую секунду Ульриксен, перескочив через стол, прыгнул на него, зажав в кулаке ручку для записей в блокноте. — Аксель! Что за... Полицейский, атаковавший Кауфмана, как ни странно, ни говорил ни слова, но лицо его было перекошено от переполнявшей его злобы. Полная сосредоточенность на объекте ненависти, глухота ко всему, что его окружало, отточенность движений. Раз — грузное тело Юлиуса слетело со стула, руки, прикованные к столу, беспомощно взметнулись. Два — Аксель очутился на нем и осыпал покрасневшее лицо преступника шквалом ударов. Три — ручка поднималась-опускалась-поднималась-опускалась, впиваясь копьём ярости в левую глазницу Кауфмана, и брызги крови разлетались рубиновыми каплями, замирая пятнами на одежде Акселя, на полу, везде. Юлиус застонал и безуспешно попытался закрыться — руки в наручниках безвольно повисли между полом и потолком. Вигго бросился было к Ульриксену, но мгновенно получил локтем в челюсть и отшатнулся. Дверь в допросную щелкнула и открылась, внутрь забежало двое широкоплечих охранников. — Сдохни, сдохни, сдохни! — зашипел молодой полицейский, вырываясь из их мощных рук и продолжая бить по инерции. Удивительным было то, насколько тихой и одновременно разрушительной была его жуткая истерика. Кровь обагрила его напряжённые руки, но он бил и бил, протыкая практически насквозь голову громко завизжавшего Кауфмана, ослепнув от ярости, бил, пока наконец ручка не сломалась пополам и не разлетелась на кусочки. Дальнейшие минуты прошли в суматохе, Аксель не помнил ни себя, ни происходящее, только чувствовал, как его тащат куда-то и как трещит его бедная дурная башка. Ему хотелось забиться в угол, прорыдаться там и уснуть на несколько дней, он был изможден, а в ушах все ещё звенел нечеловеческий визг преступника, а руки всё ещё казались красными, и весь мир казался красным...

***

Очнулся Ульриксен после того, как яркий белый свет ударил ему по глазам. Кабинет Берит Ларсен, комиссара Крипос, вылизанный донельзя, до последней пылинки. Рядом сидел съежившийся Вигго, похожий на облитую водой, взъерошенную птицу, ошалевшую от происходящего. — Это что вообще такое?! — моментально наехала на Акселя начальница. — Что это такое, я тебя спрашиваю, Ульриксен? — Даже не офицер?.. — невнятно прохрипел Аксель и закашлялся, прочищая горло. Он уселся поудобнее и сложил руки в замок на столе, делая глубокий вдох и медленно выдыхая. Плохое предчувствие перебивалось громко кричащим «все равно». Момент позора компенсировался тем, что тварь получила по заслугам. — Ты не заслуживаешь такой чести. Ты позор Крипос! Мне сразу было понятно, что такую мелочь нельзя было допускать до работы, даже несмотря на выдающиеся результаты. Это не у убийцы проблемы с головой, а у тебя! — Я приношу свои извинения за него... — встрял Вигго и тут же заслужил испепеляющий взгляд комиссара. — А тебе вообще слова не давали, без году неделя полицейский! Кто ты вообще такой, калека? Стажёр? — съязвила Ларсен. — Где же твой старший напарник, почему ты в одиночку приперся к нам расследовать? Иварссон поник и вжал голову в плечи, скорбно опустив ее. — Его напарник погиб. — А, значит, нарвался. Ну, земля ему пухом, что тут скажешь. У вас все там идиоты безбашенные, я же знаю, — Берит нервно крутила карандаш в руках, периодически отстукивая им ритм по столу. — Вы неправы, — почти неслышно сказал Вигго и замолчал. — Ладно, чёрт с вами, Иварссон, выйдите. Вы мне больше не нужны, — Ларсен кивнула в сторону двери. Вигго медленно поднялся со стула и поплелся к выходу. Было заметно, что этот разговор его совсем добил после произошедшего. — А ты, дорогая Фрида... — угрожающе начала Берит, когда Иварссон вышел. — Ты... Я проклинаю себя за то, что вообще пустила тебя сюда работать! Акселю эти слова пришлись как обухом по голове, но всю свою злость он уже истратил, так что он только растерянно и затравленно глядел на начальницу. — Не надо... Меня... Так... — Мерзкая ты тварь, да ты хоть понимаешь, какой от тебя ущерб?! — взревела Ларсен, стукнув карандашом по столу сильнее обыкновенного. — Если преступник подохнет, то не видать нам раскрытого дела! А что говорить о репутации Крипос!.. Мы невероятно упали в глазах полиции и упадём еще ниже, если вообще будет куда падать! Аксель чуть-чуть отодвинулся назад. — Не двигай стул! — закричала Берит. — Ты же пол поцарапаешь, мразь! И руки со стола убери, запачкаешь! Грязная сволочь, я ведь тебя уволю, если ещё раз повторится такое представление! — Чего же сейчас не уволите?.. — обреченно протянул Ульриксен. — Да потому что ты слишком ценный кадр, не понимаешь, что ли? В башке твоей есть хоть какой-то намек на мозги, поэтому я тебя и взяла считай досрочно! — О, спасибо... Я польщён. — Прекращай придуриваться! Выкинь из головы весь тот мусор, который ты себе придумываешь, и хватит уже всё превращать в цирк! — рявкнула Берит. Немного помолчав, она резко понизила голос и прошипела: — Этим делом ты и твой дружок Иварссон больше не занимаетесь, понятно тебе? Даже не смейте совать туда свои любопытные носы. Если попытаешься — я всё устрою так, что ты до конца жизни будешь гнить в психиатрической лечебнице со своим бешенством! Аксель похолодел. Ларсен была, несомненно, опасной женщиной, но никогда ещё она не опускалась до угроз. Вообще вся эта ситуация была донельзя странной, а Ульриксен своей выходкой, похоже, только подлил масла в огонь... — Если Кауфман не выживет — отправишься туда автоматически. А пока что держи рот на замке и не высовывайся, — отрезала Берит. — Вон. — Понял, принял, ухожу... Аксель встал и, пошатываясь, пошёл к двери. После недавнего срыва голова ужасно болела, и ему нужно было прилечь... — И да... На выходе тебя встретят и отведут в изолятор, — бросила Ларсен, не глядя на него. — Черта с два я тебя сейчас отпущу гулять. Ты так легко не отделаешься. Действительно, у двери Акселя подхватил под руку один из сотрудников и повёл куда-то по коридору — Ульриксен ещё не успел изучить всё здание Крипос. Когда его затолкали в изолятор, он примостился на лавочке, облокотившись на стену, и попытался заставить отключающийся мозг думать. Почему Берит Ларсен допустила то, что таким серьёзным расследованием занимались два совсем ещё зелёных сотрудника? Почему обстоятельства сложились так, что теперь это дело находится полностью под её контролем, и на результат следствия Аксель и Вигго уже никак не повлияют? Это какой-то заговор, попытка всё замять, застопорить?.. Кто знает?.. Как только Ульриксен принял на лавочке горизонтальное положение, он моментально уснул, а во сне ему уже не было никакого дела до подобных сложных размышлений и логических цепочек. Ему снилось что-то красное. И сломанная ручка. И пустая глазница. И смех. И почему-то во сне его все звали Фридой. Главная мысль, тянувшаяся длинным хвостом через весь сон и даже преодолевшая пробуждение, была: «Спасибо хоть, что не уволили».

***

Как только странный, андрогинного вида полицейский и рыжий шкет вышли из кабинета, Ларс снова зарыдал. Он кричал и колотил в стол кулаком, пытаясь заставить себя не плакать, перестать быть тряпкой, но слезы, обжигая, стекали по щекам. Полицейский, который тут же убрал руки с его плеч, отступил на шаг и ждал. Молчит, мразь бездушная! — Уб-блюдок!.. Тряслась нижняя губа, дрожали руки, все тело тряслось, похожее на желе, волосы прилипали ко лбу, лёгкие жгло, словно воздуха не хватало, а кулаки ныли от ударов по твердой столешнице. Молодой офицер, теряющийся в пелене слез, стоял спокойно, расслабленно, даже не шевелясь, и только качал головой с осуждением или сочувствием. Ларсу хотелось ударить его, сбить с ног, стереть это равнодушие с размытого в солёной воде лица. — М-мама... — сдавленно прохрипел Ларс, чувствуя, как подкашиваются ноги, — я с-следующий... Он почувствовал, что теряет равновесие, голова стала тяжёлой, как кастрюля с толстыми стенками, а в глазах замигало, поплыло... Твердые, но теплые руки полицейского подхватили его, не давая упасть. — Вот так, все в порядке, садись, — тихо произнес Вигго. — Воды? Сил кивнуть не было, и Ларс только издал какой-то сиплый всхлип. Полицейский пропал из поля зрения, только чтобы меньше чем через минуту вернуться с большой белой кружкой, полной до краев водой. — Стаканчиков нет. Одолжил у коллеги, с возвратом. Чистая, — отрывисто и коротко сказал полицейский. Ларс сделал несколько жадных глотков, закашлялся, и вода попала в нос, в очередной раз выбивая слезы вместе с сиплыми рыданиями. Руки тряслись, и часть содержимого кружки вылилась на футболку с постером «Побега из Нью-Йорка». — Ну, ну, осторожнее. Вигго забрал у него кружку, отставил на стол и протянул огромный, больше похожий на наволочку, полосатый носовой платок. Хольмен, не долго думая, высморкался в него, развернул сухим краем и протер зарёванные глаза. Он издал долгий жалобный выдох, перешедший в дрожащий всхлип, и вернул платок полицейскому. — Сп-п-пасибо. — Лучше? — тихо спросил Вигго. — Нет... — произнес Ларс, — да. Н-не знаю. Вигго устало вздохнул. Теперь Хольмен мог получше рассмотреть его встревоженную физиономию: длинное лицо с заметными скулами, крупный нос с горбинкой, тусклые зелёные глаза, смотрящие нервно, встревоженно и с какой-то непонятной болью, и коротко остриженные темные волосы, торчащие, как колючки у дикобраза. Под глазами темнели ранние морщинки, но в целом полицейский выглядел молодо. Ларс, пытаясь хоть как-то отвлечься, брякнул: — У т-тебя тоже кто-то умер? П-по глаз-зам видно. Полицейский дёрнулся, словно Ларс его стукнул. Хольмен вздохнул. — Д-да, я прав. Кто? Из-за маньяка этого? Вигго отвернулся и заморгал часто-часто. Ларс заметил, как он стисткивал зубы и кривил рот. —Да. Напарник, — глухо выдавил полицейский, — хороший был... Хольмен, который все ещё готов был зареветь, неожиданно для себя обнял сидевшего напротив полицейского, то ли пытаясь его поддержать, то ли ища защиты. Вигго вздрогнул и легонько похлопал его по плечу. — Ну, ну, все в порядке. Не переживай. — Он придет за мной, — прошептал Ларс, чувствуя, как жжёт глаза, — он обещал. У мамы в зубах была фотография. На всех фото меня выжгли, а на этой... Пожалуйста, я не хочу... Так же... Ладонь Вигго, которая до этого мягко похлопывала его по лопатке, вдруг замерла. — Что за фотография? Мы не видели ее на месте преступления. Ларс запнулся и полез в карман. — В-вот. Я забрал ее от страха. Он положил на стол квадратную фотографию, липкую от крови. На ней был он на свой восьмой день рождения, улыбчивый патлатый мальчишка, стоящий у кромки воды. Фрогнербадет. Вигго изучил фотографию, нахмурив брови, достал откуда-то перчатку, надел и только тогда взял снимок в руки, повертел, рассматривая со всех сторон. После этого он снял перчатку так ловко, что снимок остался в вывернутой наизнанку перчатке, как в пакете. — Вот так. Слушай. Это очень хорошая улика, Ларс, в следующий раз, пожалуйста, не забирай ее с места преступления, хорошо? Ларс оцепенел. Вигго тряхнул головой. — Господи, что я несу? В смысле, если будет похожая ситуация. Но спасибо, что сберёг фото. Хольмен кивнул. Его снова замутило от вида присохшей к фото крови, и он схватил кружку, чтобы залпом допить содержимое. Руки задрожали, и кружка выскользнула из пальцев. От звона бьющейся посуды содрогнулись оба, и Вигго тут же виновато улыбнулся. — Ох, беда, меня просили кружку вернуть... — Простите. — Ничего страшного, скажу, что я разбил. Тебя не наругают. — А тебя? Полицейский только горько усмехнулся. — Слушай... А что со мной будет? — к горлу снова подкатил ком. Вигго как будто боялся этого вопроса. Он замялся, подбирая слова, полез подбирать осколки несчастной кружки, только бы не смотреть Хольмену в глаза. — Ты продолжишь ходить в школу... Ту, где ты учишься. У тебя кто-нибудь ещё есть? Ларс помотал головой. — Бабушка и дедушка умерли. А больше никого нет. Плечи полицейского скорбно опустились. Он встал с пола, положил на стол несколько крупных осколков и отодвинул их подальше от Ларса, словно боясь, что тот решит ими воспользоваться. — Тебя, скорее всего, отправят в детский дом. Это не так страшно, как кажется... А потом ты, может быть, окажешься в другой семье. На Вигго было жалко смотреть. Ларс почувствовал, что вот-вот снова начнет реветь, и отвернулся. — Ну и прекрасно. Проживу и без них, — просипел он, пытаясь говорить холодно. Ладонь полицейского легла на плечо. Ларс хотел ее скинуть, однако не смог, только съежился ещё больше, уменьшился, став даже меньше того рыжего мальчишки по имени Маркус. — Ларс, послушай... — начал Вигго. Его оборвала пронзительная трель телефона. Полицейский отдернул руку и потянулся к карману пиджака, где лежал мобильник. — Полиция округа Осло, слушаю... — Ларс видел, как полицейский медленно побледнел, как задрожала его нижняя челюсть. — Когда? Ох... Спасибо. Мы... Я... Офицер Аксель и я постараемся... Он убрал телефон обратно и вскочил. — Ларс, послушай, мне нужно срочно бежать. — Пропал ещё один ребенок, так? — произнес Хольмен. — Как ты?.. Да, так и есть. Послушай, — Вигго заторопился, — пойдем, я отведу тебя к временному опекуну. С ней ты будешь в полной безопасности, обещаю. И, не дожидаясь, когда Ларс ответит, метнулся к двери. Врезался в нее, выругался, вспомнив, что она открывается вовнутрь, и повел за собой Хольмена.

***

После этого потянулись события, которые Ларс предпочел бы никогда не вспоминать. Бесконечные расспросы, коридоры и неприятно холодные ладони взрослых, которые брали его за руку и вели куда-то. Детдом, в котором оказался Ларс, находился в Манглеруде, недалеко от его школы, так что ему разрешили туда вернуться, что нисколько не обрадовало Ларса. Он наконец понял, о чем говорил Маркус — Хольмен тоже начал видеть кошмары, те самые буки, о которых говорил мальчишка, приходили к нему почти каждую ночь и смеялись над его страхом жуткими улыбками на шеях. Он видел то, чего нет, слышал то, чего нет — психолог, работавший в детском доме объяснял ему, что так проявляется посттравматический стресс. Ларс все время боялся, что за ним придут, забирался с головой под одеяло и обязательно укутывал шею, чтобы ножом было не проткнуть. Каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги воспитателей или других детей, он начинал трястись, молясь, чтобы это не был тот человек. Слова Вигго, который пришел к нему через пару дней после того, как мальчишку оставили в покое, о том, что маньяка поймали, Ларса не успокоили. Он все ещё не мог поверить, что все закончилось. Другие сироты (от этого слова Ларса каждый раз передергивало) приняли его сдержанно, но радушно, однако ни с кем он так и не сдружился, кроме одного очень странного ребенка. Когда Ларс впервые встретил это маленькое чудовище, яркое пятнышко на фоне пресной обстановки детского дома, он не мог понять, реально ли оно. Ребенку по имени Сверре, в котором трудно было идентифицировать мальчика или девочку, было всего четыре года. — Четыле! — выпалило дитя, показывая Ларсу растопыренную ладонь с загнутым большим пальцем. У Сверре, который никогда не сидел на месте, были длинные волосы, которые воспитатели уже отчаялись расчесать, так как ребенок шипел и вырывался, а однажды даже укусил за руку девочку, которая взялась его причесывать, а на лице и на теле у него красовались яркие пятна, похожие на химический ожог. Сверре был полноватым, даже, наверное, круглее, чем Маркус, и это никак не вязалось с тем, что он носился, сломя голову, прыгал по столам и ходил колесом, вечно танцевал и не мог усидеть на месте. У Ларса этот странный ребенок вызывал ассоциацию с мячиком-попрыгунчиком с яркими пятнами. Ларс и сам не понял, как так вышло, что они подружились. Сверре в какой-то момент сел рядом с Хольменом, который в очередной раз задыхался от неконтролируемого, кажется, смертельного страха, и погладил его по руке. — Что случилось? Тебе больно? — робко спросил ребенок и, не дожидаясь вразумительного ответа, протянул Ларсу стакан с соком, который, вероятно, утащил с кухни. Пока Ларс пил маленькими глотками, чтобы не поперхнуться, Сверре показывал ему книжку с красочными иллюстрациями, кажется, сказку. Хольмен не вникал в сюжет, мысли путались, но этот странный ребенок отчего-то внушал спокойствие. Пусть и не сразу, но липкий страх ушел, и Ларс начал читать Сверре вслух — тот с трудом складывал слова и читал по слогам. Где-то с этого момента и началась его дружба с ребенком, который, кажется, не вписывался ни в какие рамки и жил вне их. Носил одежду и для мальчиков, и для девочек, отзывался на любые имена и говорил на разные голоса, словно не ребенок вовсе, а сказочное существо. Маленький и очень одинокий бог, который спустился на землю в поисках кого-то, с кем можно подружиться. Ещё больше это представление подкрепляло то, что Сверре даже не помнил своих родителей, он никогда их не терял, он просто не знал, что такое потеря, и Ларсу приходилось проводить аналогии с зубной болью. Однако Сверре стал его единственным другом и союзником на долгие месяцы в этом удивительно тусклом месте. Их относительно мирную жизнь нарушил пришедший через два месяца Вигго Иварссон. Он был одет в форму и выглядел ещё более встревоженным и усталым, чем раньше. Хольмен заметил, что Вигго как-то очень странно, напряжённо держал левую руку, словно та очень болела. Ларс, нервно сглотнув, шагнул к нему, а неугомонный Сверре последовал за ним, держась за руку. Сверре в последнее время вел себя немного странно — неделю назад пришел высокий человек в очках, который, кажется, очень плохо видел и имел повадки рептилии, и после долгого разговора с воспитательницей и самим Сверре решил усыновить странного ребенка с винными пятнами на теле. С тех пор Сверре стал, кажется, ещё более гиперактивным и торопливым, он спешил всех обрадовать и всех обнять перед своим уходом. Кажется, тот человек должен был прийти буквально завтра, и странный ребенок ни на секунду не отпускал руку Ларса. — Привет, Ларс, — вымученно улыбнулся Вигго и взъерошил длинные патлы Хольмена. — Как у тебя дела? — Ну, нормально... Иварссон сидел на широком подоконнике, и Сверре тут же вскарабкался к нему, протягивая полицейскому маленькую ладонь. Вигго, поколебавшись, ответил на рукопожатие. — И тебе привет... — Свелле! — пискнул ребенок. Иварссон засмеялся, и его взгляд немного смягчился. — Сверре, ты позволишь нам поговорить с Ларсом? Это недолго. — Нет! Я с ним! Ребенок замотал головой с такой силой, что каштановая грива взметнулась небольшим ураганом. — Пожалуйста, — настойчивее попросил Вигго, делая жалобное лицо, — пять минуточек. Сверре смерил его пристальным взглядом и наконец кивнул. — Холошо. Не вздумай его обижать! — фыркнул ребенок и, соскользнув с подоконника, умчался куда-то по коридору. Стало непривычно тихо, и Вигго тут же перестал улыбаться. — Как ты тут? — негромко спросил он. Ларс замялся. — Ну... Живой. Книжки читаю, — потупив взгляд, пробурчал Хольмен. По лицу Иварссона было понятно, что он не поверил. Полицейский тяжело вздохнул. — У меня есть две новости: хорошая... И очень плохая. Какую хочешь? Ларс шмыгнул носом. — Давайте хорошую для разнообразия. — Хорошо. Тогда с днём рождения тебя, дружище, — Вигго протянул Ларсу увесистый свёрток, неуклюже обмотанный скотчем. Хольмен и думать забыл о своем дне рождения. Праздники, торт и радостные песенки — все это было, кажется, так далеко, что казалось выдумкой. Он потрясённо смотрел, как Вигго достал из небольшой картонной коробочки кусочек торта, воткнул в него свечку и зажёг ее старенькой зажигалкой. Ещё сильнее мальчишка удивился, когда полицейский запел хрипловатым голосом ту самую пресловутую песенку, которую всегда пели дети на дни рождения, и протянул торт Ларсу. Почему-то этот простой, даже глупый отчасти момент отпечатался в памяти Хольмена на всю жизнь: этот обшарпанный коридор, серый свет из окна, говорящий, что скоро придет зима, полицейский, фальшиво напевающий знакомую мелодию, торт с одинокой свечкой и он сам, Ларс, стоящий, едва не в слезах, и прижимающий к груди тяжёлый свёрток. Хольмен зажмурился, загадал желание и задул свечку. — Ура-а!.. — негромко протянул Вигго и засмеялся. — Торт только твой, съешь как-нибудь незаметно. Ночью под одеялом. Он перешёл на заговорщический шепот и подмигнул Ларсу, который смахивал выступившие на глазах слезы. — Спасибо, — так же тихо ответил Хольмен. — Ну же, открывай подарок! Ларс сорвал оберточную бумагу, которая тут же громко зашуршала, и вытащил из нее большую толстую книгу. На обложке золотыми буквами было выведено: «Космос». И чуть ниже: «Мировая энциклопедия». Вигго стушевался. — Я так и не смог придумать, что бы такого подарить, прости. Хочешь, обменяю на какого-нибудь крутого робота? Ларс покачал головой. — Н-нет... Все просто замечательно, правда. Он шагнул вперед и обнял Вигго, зарылся носом в форменный свитер, колючий и теплый. — Не за что, дружище, — тихо ответил полицейский. Они так и стояли, обняв друг друга, и Ларс все никак не мог отпустить, отпускать было слишком холодно. — У вас была плохая новость, — пробормотал он и вдруг почувствовал, как сильно Вигго напрягся. — Не уверен, что ты хочешь это слышать. — Ну пожалуйста. Ещё один тяжёлый вздох. — Хорошо... Юлиус Кауфман, убийца... Он выжил и смог избежать правосудия. Я... Ох, Господи, прости, пожалуйста... — он прижал пальцы к закрытым глазам, — я не знаю, где он сейчас. Ларс почувствовал, что падает куда-то. Как на аттракционах, где они с родителями когда-то были, свободное падение, и ощущение, сложно сердце бьётся где-то в горле, но время шло, и падение не заканчивалось. — Почему?.. — выдавил он, сжимая тонкими руками свитер на спине полицейского. Тот не ответил. — Почему, блять?.. — Ларс, я... — Он придет за мной, Вигго, — стуча зубами, прохрипел Ларс. — Не придет, — твердо ответил полицейский, — он никогда не трогал всю семью. Он... Оставил тебя в живых специально, чтобы сделать тебе больно. — И вы посмели его отпустить? — Не я. Мы с Акселем считаем, что он... Как-то связан с... — Вигго указал пальцем куда-то в потолок, — серьезными властями. У нас нет полномочий. Но мы постараемся это исправить. Ларсу не нужно было видеть лицо полицейского, чтобы понять, насколько оно сейчас искажено болью. Сам мальчишка уткнулся лбом в плечо Вигго, чтобы тот не видел блестящих от слез глаз. — Зато честно ответили. Спасибо, — глухо произнес Хольмен. — Ларс, мы с Акселем обязательно поможем, — твердо сказал полицейский. — Ты в безопасности. — Я не верю. — Я, увы, не смогу заставить тебя поверить... Но помни об этом, хорошо? И звони кому-нибудь из нас, если нужна будет помощь. — Спасибо. Ларс наконец отступил от Вигго и вытер глаза рукой. И тут же прижал к себе большую книгу, обнимая ее так, словно просил защиты. — Мне... Нужно идти. Сверре будет беспокоиться. Полицейский рассеянно кивнул. — Хорошо. Слушай, а Сверре мальчик или девочка? Ларс пожал плечами. — Не знаю. Мне как-то пофиг, если честно. Вигго неопределенно качнул головой, как будто сопоставил эту информацию с чем-то, и протянул Ларсу коробочку с тортом. — Вот. Спрячь. И ничего не бойся, Ларс, мы обязательно поможем, хорошо? — Хорошо... После того, как полицейский ушел, Ларс рванул к себе в комнату и спрятался в пустом шкафчике для одежды, где просидел до самого отбоя, борясь с рыданиями и читая в неверном свете фонарика подаренную книгу. Перед самым отбоем его нашел Сверре, который тут же насупился и отругал Ларса за то, что тот от него спрятался. Однако сердце ребенка тут же растаяло, когда Ларс тихо предложил ему остатки торта — он был с огромным количеством шоколада, а шоколад Хольмен не очень любил, хотя и откусил несколько кусочков, из уважения к доброму полицейскому. А после отбоя Ларс шепотом читал Сверре о далёких звёздах и галактиках, подсвечивая строчки лучом фонарика. Утром за Сверре действительно приехали, тот самый человек в очках, только теперь он был не один, с ним пришел подросток, мальчишка, где-то ровесник Ларса, в таких же очках с толстыми стеклами и в костюмчике. Что-то в них обоих казалось Ларсу неправильным, то ли высокомерие взрослого, то ли отрешенный взгляд ребенка, но он крепко обнял рыдающего горючими слезами Сверре на прощание и шепнул ему на ухо: «Если они будут тебя обижать, я их ударю». Сверре кивнул и протянул ему фигурку своего любимого автобота. Ларс снова остался один, об этом думал он, обнимая свою книгу, вертя в руках робота и тихо шепча: «Вернитесь, пожалуйста». Но вернулись только буки, и мальчишка не захотел просить Вигго прогнать их.

***

Да, Вигго Иварссон не солгал. В детском доме действительно было не так плохо. Отдельный мирок со своими законами, где даже время течёт по-другому. Ларс за те несколько лет, что он провёл там, оставшись сиротой, должен был почти забыть всю ту жуть, что с ним случилась, и идти дальше. Но он не только не забыл, но и сохранил, взлелеял семена обиды и жгучего интереса. Интереса болезненного, пропитанного животным ужасом и оттого только сильее подогретого. Интереса к тому, почему дело о «Берлинском маньяке», ставшее переломным моментом в жизни Хольмена, в итоге оказалось замятым и спрятанным куда-то, а виновного так и не наказали. Ларс с тех самых пор постоянно мониторил новости, звонил полицейскому по имени Вигго, пытался достучаться до Крипос, но ответом ему была лишь тишина. Тишина эта длилась вот уже несколько лет, и Хольмену начало казаться, что без его вмешательства ничего и не изменится. На свободе спокойненько гулял человек, который причинил Ларсу и ещё многим, многим людям непоправимый вред. Хольмен считал этот факт настолько жутко несправедливым, что ему хотелось выть и плакать в голос. Именно этим он и занимался в перерывах между бесконечным поиском информации, расспросами, расследованиями. Такая личность, как Юлиус Кауфман, вообще в какой-то момент пропала с радаров — словно и не было такого никогда. Но при этом Ларс был свято убеждён, что эта падаль не подохла где-то под забором, а живёт в своё удовольствие и в ус не дует. Усыновили Ларса только тогда, когда ему исполнилось шестнадцать. Никто не хотел иметь дела с проблемным подростком, в основном в семью брали маленьких детей. Без Сверре было ужасно тоскливо, и Хольмен даже не знал, чем себя занять. Умный, практически гений, но ленивый, склочный, упрямый — так его описывали сверстники и воспитатели. Ларсу было с ними скучно. Он взял читательские билеты во все ближайшие библиотеки и бесплатно набирал себе множество разных книг. Книги были старые, потрёпанные, ещё середины двадцатого века, а где-то находились и такие, которые датировались десятыми-двадцатыми годами. Чтобы получить новые томики, Хольмен пользовался своими связями — выпрашивал их у Вигго на праздники. Иварссон, который за это время уже успел продвинуться по карьерной лестнице, приносил ему учебники по криминалистике и детективные романы. — И зачем тебе это всё? — вздыхал он, выкладывая перед Ларсом очередной сборник Агаты Кристи. — В жизни чернухи не хватает? — Ради дела, — загадочно отвечал Хольмен. Он повторял это своё «Ради дела» каждый день, когда с нежностью гладил новые глянцевые и матовые обложки и ставил книги на полку. Он яростно защищал свои сокровища от сверстников-хулиганов, рыча на них, словно свирепый дракон. В детском доме нужно всегда быть осторожным с вещами — хорошо ещё, если просто украдут и будут пользоваться или хранить у себя, хуже бывает, если портят, ломают предметы или добираются до тебя лично, чтобы преподать тебе урок. Бьют или всеми силами стараются испортить небе жизнь и репутацию. Если бы Вигго Иварссон мог, он бы принял в семью тех несчастных детей, которые были обязаны ему и Акселю (но прежде всего, конечно же, Элиасу) жизнью, но, увы, Вигго бы не позволили этого сделать. Сердце у него сжималось при взгляде на них, но беспощадная логика сурово подсказывала, что он мало чем мог им помочь. Он просил совета у Хельге, старшего брата, но тот только серьёзно качал головой, делая вид, что хоть что-то понимает в детях. Вигго злобно размахивал руками и хлопал Хельге по плечу с восклицаниями «как ты можешь этого не знать!» (старший брат его, к слову, был медиком-практикантом и хотел стать нейрохирургом; в области педагогики он был полный ноль). Вигго часто проваливался с налаживанием взаимоотношений, нередко становился причиной обид и переживаний, однако они с сиротой-Ларсом и травмированными морально Маркусом и Евгенией неплохо сдружились. Он надеялся, что он сможет приложить руку к созданию счастливого будущего для этих детей. Ларс Хольмен в Вигго души не чаял. Добрый, немного неловкий молодой полицейский всё время помогал ему на пути к цели. Иварссон искренне радовался за мальчика, когда в шестнадцать лет тот наконец обрёл новую семью, и пообещал защищать его, если что-то вдруг пойдёт не так. Ларса больше занимал сам факт наличия подобных связей, так как чем ближе он к полиции, тем ближе он к Юлиусу Кауфману — человеку-зверю, человеку-адскому чудовищу. Бурное воображение подростка рождало страшные, тревожные сны с участием маньяка, где раз за разом Хольмен сдыхал в луже собственной крови среди горы трупов. Кошмары не прекратились и после переезда Ларса к новым родителям — он боялся, что подобные видения будут преследовать его до тех пор, пока он не расправится с их причиной. Он стал искать выход из ситуации и не придумал ничего лучше, кроме как подать документы в полицию — вернее, в Крипос, специальную службу расследований. «Мама» и «папа» причитали, качали головами и укоризненно смотрели на Ларса с мыслями в духе «Зачем тебе это? Разве ты мало пережил? Куда ещё ты хочешь влезть?». Однако они не слишком-то боялись отпускать туда своего сына — знали, что Ларс нигде не пропадёт, доверяли ему. Именно в этом доверии Хольмен так сильно нуждался все эти годы, именно оно пропитывало маленький закрытый мирок Ларса теплом. Никто не смел туда входить, никто не смел откуда-либо сбегать... Но то было раньше. Это доверие стало ключом к его сердцу. В восемнадцать лет Хольмен уже не был прошлогодним истеричным депрессивным подростком, коим он был раньше. Он пытался заниматься тщательнее, чаще, опираясь на свою природную интуицию, которую, конечно, было необходимо развивать дальше. Его вела вперёд его цель. В двадцать с лишним лет он возмужал и утвердился в жизни. Родители смирились и решили, что во всём поддерживать своего приёмного сына лучше, чем пытаться оградить его от того, чем он горит. В академии Ларс показывал блестящие, пусть и отнюдь не идеальные результаты, на работе его хвалили, но не награждали, говоря, мол, осторожности не хватает. Берит Ларсен, комиссар Крипос, смотрела на него с опаской, постоянно сравнивала с офицером Ульриксеном — тем самым, который помог поймать «Берлинского маньяка». Хольмен наслушался от неё разных нелестных вещей и про себя, и про Акселя. Ему было приятно такое сопоставление, потому что Ульриксен был для него настоящим героем. Ларс долго ждал момента, когда с ним можно будет познакомиться, потратил дни и недели на то, чтобы подобрать нужные слова — Аксель был не слишком-то приветлив в повседневной жизни, и наладить с ним контакт было непросто. Нельзя было сказать, что удачный момент не заставил себя ждать — как раз-таки заставил, но Хольмен благодарил всех существующих и выдуманных богов за то, что такой момент всё же настал. Аксель сам подошёл к нему. Ларсу тогда было уже двадцать шесть лет, он прочно обосновался в Крипос и завёл себе здесь несколько друзей, однако не приблизился к своей главной цели ни на шаг. Ульриксен нагнал его в коридоре, положил на плечо свою небольшую ладонь и сказал: — Приветик. Ларс, надеюсь, ты всё ещё не против со мной общаться, потому что мне нужна твоя помощь. Хольмен не мог не заметить, что за это время Аксель кардинально изменился. Исчез этот странный юношеский пушок, с которым Ульриксен никак не мог справиться в свои двадцать, пропали многочисленные прыщи, черты лица словно заострились, он стал держаться намного прямее и увереннее, голос его загрубел, а руки стали волосатее и шершавее. Всё те же серые глаза метали молнии намного чаще, и молнии эти были ярче и били больнее. Он явно годами вынашивал в себе злость, сохраняя её для особого случая. Эта злость крепла вместе с ним. — Помощь? — Ларс остановился, развернулся на каблуках ботинок и взглянул на Акселя снизу вверх. — Да. «Берлинский маньяк», — коротко пояснил Аксель. Хольмен похолодел. Внутри всё сжалось, и на мгновение перед глазами короткой вспышкой мелькнула кровавая сцена. Нет, нет... — Что он?.. — Дело давным-давно замяли, а я всё не сдаюсь, если ты понимаешь, о чём я... — Ульриксен понизил голос и наклонился к Ларсу: — Я хочу продолжить расследование. Долгое время у меня не было ни одной зацепки, Кауфман словно пропал с радаров, но сейчас я, кажется, напал на след... — Только сейчас? — недоуменно спросил Ларс, сдерживая внезапно возникшее безумное воодушевление, которое рвалось наружу, силясь принять форму крика. — Увы, обстоятельства так... Сложились. Аксель наклонился ещё ближе и прошептал Хольмену на ухо: — Я один не справлюсь, понимаешь? На меня давят... Берит... — Берит?! — Тише ты, она меня пристукнет!.. Ларс только сейчас заметил полубезумный блеск в глазах офицера. — Всё в порядке?.. — Нет! Вообще ничерта не в порядке! — в тихом голосе Акселя засквозили жалостливые нотки. — Ты умный, прекрасный следователь, далеко пойдешь... Ты же хочешь отомстить за родителей, правда?.. — ...Хочу. — Тогда помоги мне. Но действовать нужно очень осторожно, иначе нам обоим крышка, — затараторил Ульриксен. — Я привлеку ещё одного человека со стороны, чтобы не вызвать у Ларсен подозрений, и мы втроём поймаем эту тварь. Идёт? — Идёт... — выдохнул Хольмен. Аксель выпрямился и натянуто улыбнулся. — Вот такие дела, Ларс, — нарочито громко произнёс он. — А кого-то из наших в Россию отправляли, чтобы те помогли найти холодильники. История на миллион, скажи? Аксель неестественно засмеялся, и Хольмен хихикнул вместе с ним, хотя его не покидало смутное ощущение тревоги. Сам офицер Ульриксен обратился к нему за помощью. Видимо, дела плохи. — Ну, бывай, — Аксель хлопнул его по спине и быстрыми широкими шагами удалился прочь по коридору. Хольмен проводил его взглядом и пошёл в другую сторону. Вместе они точно добьются цели, Ларс был в этом уверен. Вместе они закроют это дело раз и навсегда, и «Берлинский маньяк» будет гнить в тюрьме. Он, как гончая, был готов взять след и поучаствовать в травле этого дикого волка.

Февраль 2014

Ларс с каким-то тихим восторгом смотрел на его новых напарников. Аксель Ульриксен, почти легенда Крипос, самый ненавистный сотрудник у Берит Ларсен и самый любимый сотрудник у Хольмена. Он сам пригласил его работать вместе, и Ларс с замиранием сердца ловил его взгляд, чувствуя, как поднимает голову надежда на то, что Кауфман будет наказан. Девушка, которую представили как Евгения Преображенская, была Ларсу смутно знакома. От этой красавицы, одетой в лёгкое платье и кожаную куртку, веяло арктическим холодом, словно это была сама Снежная королева. Хольмен ещё не успел с ней пообщаться, но уже понял, что эта девушка, во-первых, умна, а во-вторых, готова идти по головам для достижения своей цели. — И... Это все наши силы? — растерянно спросил Ларс у Акселя. — Не то чтобы я против, конечно же, нет... — начал он рассыпаться в извинениях перед девушкой. Евгения только махнула рукой и насупилась, что придало ей вид по меньшей мере разгневанного диктатора. В этом она была чем-то похожа на Берит Ларсен, хотя типажи у них были разные. Преображенская явно не была склонна к крикам и истерикам, у неё никогда не дрогнула бы рука, грязная игра — точно не про неё. Это ценное приобретение для команды, несомненно... Но разве они справятся втроём? Ларс задал этот вопрос Акселю. Евгения ответила вместо него, скрестив руки на груди: — То есть ты считаешь, что мы с Ульриксеном не сможем разобраться в этом вопросе? — Издеваетесь?.. — робко спросил Хольмен. — Нет, я серьёзно. Мне интересно твоё мнение, и его стоит учесть. — Ну... Вы зарекомендовали себя как хорошие следователи, и... И вы, бесспорно, любое дело раскроете и доведёте до ума, но... Но мне кажется, что нас слишком мало, правда... — Давай подумаем, малыш, — оборвала Ларса Евгения, которая была явно его младше. — Два лучших следователя отдела — может, даже, и все три, если ты сможешь как-то проявить себя... Конечно, проблем не возникнет. Ульриксен согласно кивнул. Сегодня он был немногословен, и по его выражению лица было понятно, что он хоть и рад тому, что у них появилась какая-никакая команда, однако он был не в силах участвовать в процессе игры. Тайная конфронтация Берит Ларсен, попытка выжить в этом мире, полном жестокости, боли и злобы, — всё это наверняка подкосило Акселя, его здоровье и благополучие в целом. — А... Евгения, — снова заговорил Хольмен, уже более решительно, поняв, что Преображенская к нему так или иначе благосклонна. — За какие заслуги Берит тебя хвалит? Как ты добилась такой признательности от нее? Мне казалось, это невозможно. — Всегда по-разному, — пожала плечами она. — Были и мрачные истории. В конце-концов, мы с тобой брат и сестра по личной трагедии. По коже Ларса побежали мурашки. — Но не будем об этом, — Аксель шумно захлопнул одну из книг, которые он бездумно листал чисто для сохранения концентрации. — Как эту сволочь будем ловить? — Приманка? — тут же предположил Хольмен, сердце которого замирало от восторга и почти благоговейного трепета. Сильнейшие следователи защищают честь его семьи, подумать только!.. И он сам, можно сказать, среди них... — Какую приманку можно оставить для такого человека? — недоумённо приподнял бровь Аксель. Евгения уселась на стул и продолжила: — Возможно, нам придётся пойти на жертвы, но это должно помочь... У нас не получилось выйти на него законными путями, верно? — Что ты хочешь сделать?.. — Попробовать оставить для него ребёнка. Аксель чуть не поперхнулся чаем. После всего, что мы сделали... И что с этим мальчиком дальше? — Если повезёт, Кауфман выбежит на след как миленький, и тут-то мы его и накроем... — Законными способами ловить его уже бессмысленно, — завершил предложение за неё Ульриксен. — Он залёг на дно, наверняка поменял документы... Ему нужен повод, чтобы бросить хорошую жизнь и уйти в отрыв. — И как же мы выберем ребёнка для такой цели?.. — Я пока не решил, — извиняющимся тоном протянул Ульриксен. — Евгения?.. — Ближе к делу и узнаем, а пока что рабочий день окончен, — отрезала она, вставая с места. В воздухе заискрило напряжение между тремя. — Да какого черта вообще! — злобно вскрикнул Ларс. — Вы умные, взрослые, должны понимать, что мы ничем не можем жертвовать! — Можем, — бросила Евгения через плечо не оборачиваясь. — Можем, потому что с Берит шутки плохи, — поддакнул ей Аксель. — Сколько лет уже работаю в этой шарашкиной конторе и до сих пор не сталкивался ни с чем подобным... — вздохнул Хольмен. — Но случай действительно экстраординарный, если судить по описанию. Я завтра гляну, что можно будет сделать, ок? Мне просто хочется сделать уже хоть что-то... Аксель посмотрел на него. Во взгляде — усталость и молчаливое согласие. — Ты понимаешь, как много это для меня значит. Плевать ради этого вообще на все, чтобы вытащить пару крупиц зерна из карманов? Мы должны изловить его живьём, но я пока не вижу достойных победы техник... — Придумаем. Мы в беде не пропадём, не переживай, — Ульриксен внезапно понизил голос: — Я боюсь только одного: Берит может попытаться нам помешать. Она ненавидит меня. — Ничего, мы разберёмся со всем... Я наде-еюсь... — Ларс потянулся и зевнул. — Прости, спал мало. Ну что, я пойду тогда? Утро вечера мудренее, ведь правду же говорят? — Спокойной ночи, Ларс. Я ещё посижу, — бросил Аксель, открыв ноутбук и поставив его себе на колени. — Давай ненадолго только. — Постараюсь. Давай, до встречи. — Пока... Они обязательно разберутся со всем. Не может быть такого, чтобы они втроём не решили эту задачу.

Июнь 2019

Вигго сложил стопкой листы бумаги, исписанные мелким почерком, взглянул на часы и потёр глаза. Нужно было уже собираться, чтобы успеть вовремя приехать. Он убрал отчёт о текущем расследовании в папку, приклеил на нее стикер и оставил соответствующий комментарий: «Отнести Хоффману до пятницы». Ещё один относительно спокойный день, который старший инспектор убойного отдела наконец смог потратить на то, чтобы привести в порядок информацию и бумаги. Он наконец выкроил время и поговорил с шефом команды Германна, Маттиасом, затем созвонился с ВКА и уточнил у них все, что нужно было знать о Фогеле и Фрае, которые приехали совсем недавно. Все это помогло привести в порядок в том числе и собственные мысли. От долгой работы ныла спина, а в глаза словно бросили горсть песка, но Вигго удовлетворённо кивнул самому себе. Хороший день. Спокойный. Он вышел из архива и выключил свет. До свидания, маленький стол в тихому уголке в архиве. Тихие шаги, мерцающие и потрескивающие лампы, идущий мимо Одд, огромный пушистый котяра, которого Вигго почесал за ушком. Кот, довольно мурча, боднул лбом поставленную ладонь и ещё долго тёрся о ноги. До завтра, Одд, хорошего тебе дня. Мимо прошел Ларс, таща в руках несколько крупных папок и прижимая плечом телефон к уху, и притормозил, заметив Вигго. Хольмен кивнул и широко улыбнулся при виде старшего инспектора, и, Иварссон это знал, непременно сказал бы что-нибудь, если бы не необходимость отвечать на звонок. Вигго махнул ему рукой и прошел мимо. До завтра, Ларс Хольмен, хорошего тебе дня. До свидания, ставший уже родным отдел. По пути Вигго столкнулся с Акселем, который разговаривал с Евгенией Преображенской. Эти двое даже не сразу заметили старшего инспектора, они тихо и увлеченно беседовали о чем-то, и было видно, что оба прикоснулись к чему-то важному из прошлого. Аксель, посмеиваясь, взъерошил волосы Евгении, а та не стала отпихивать его руку. Совсем зелёный мальчишка, ставший полицейским, и маленькая девочка, которую он спас. Иварссон кашлянул, и Аксель с Евгенией повернулись к нему, глядя, кажется, с тем же чувством. — Я говорила офицеру Ульриксену, что он очень сильно изменился за это время, — пояснила Евгения, — и Вы тоже. Вигго усмехнулся. — Не знаю, как насчёт меня, я мог разве что состариться... Но Аксель, дружище, она права, ты изменился. Исключительно в лучшую сторону. Я бы тебя не узнал. Аксель ответил ему благодарным взглядом и провел широкой ладонью по коротким волосам. — Спасибо вам. Ульриксен выглядел очень радостным, его серые глаза буквально светились от слов Вигго и Евгении. — Это я должна благодарить вас обоих, — негромко произнесла девушка. — Я очень рада, что вы оба в порядке. Вигго приподнял бровь. — Почему мы должны быть не в порядке? — Потому что дело Кауфмана очень... Неприятное. Я изучала всю доступную информацию, — Преображенская вздохнула. — В общем, берегите себя. — Спасибо. И да, отрадно видеть, что у вас тоже все хорошо, — немного напряжённо усмехнулся Вигго. — А Кауфман... Дело прошлое. Главное, что сейчас вы, Ларс и Маркус в безопасности. — Конечно. — До свидания, фрекен Преображенская, приятного вам дня. Иварссон двинулся дальше по коридору, и Аксель молча последовал за ним. Сегодня был особенный день, день рождения Кристины, жены Маркуса Гретте, и старший инспектор с офицером Крипос были приглашены на праздник. Утром Ларс передал Вигго подарок для Кристины — сам Хольмен был слишком занят, и не смог бы поехать, то же касалось и Сьюзен. — Постой, ты серьезно меня не узнал бы? — хохотнул Аксель, усаживаясь на пассажирское сиденье. — Узнал, не узнал... — проворчал Вигго. — А ведь правда не узнал бы. Ты очень изменился с момента нашего знакомства. Он поскреб затылок и осторожно выкрутил руль, выезжая с парковки. — Да уж... сильно тебя на площади приложили, видел я, как у тебя лицо опухло. Челюсть не вылетела? Вигго состроил гримасу. — Не-а. А вот когда зеваю, вылетает. До сих пор, да. Аксель смущённо потупился. Много лет назад, когда он набросился на Юлиуса Кауфмана, Вигго пытался остановить его и сильно получил от Ульриксена по лицу. Как выяснилось позже, вывихнул челюсть. Аксель тогда очень долго просил прощения и обещал как-нибудь возместить нанесенный ущерб, на что Вигго только попросил его больше так не делать. — И каждый раз больно? — Да как тебе сказать. Больнее, когда вот этот идиот едет наперерез, — неизменно спокойным тоном протянул Вигго, указывая на раскорячившийся поперек дороги автомобиль, — но приятного мало. Они наконец выехали с парковки. До свидания, полицейское управление. Доброго дня, отвратительно оранжевый автомобиль Марселя. До завтра, Грённланн. Увидимся.

***

Иварссон вел машину неспешно, по всем правилам, настолько примерно, что даже скучно. Аксель сидел, высунувшись в окно, и лениво прислушивался к негромкой музыке, доносящейся из магнитолы. — Что это за песня? Вигго пожал плечами. — Не знаю, — он скосил глаза на небольшой монитор, — Рага Рокерс, «Никогда больше». — М-м. Первый раз слышу, кажется, — скучающе протянул Аксель, — но мне нравится. Иварссон сделал немного погромче. — Все нет возможности спросить... Как дела у Ларса? Аксель задумчиво поскреб затылок. — Неплохо, держится. Делает большие успехи, правда, все такой же порывистый. Вроде не жалуется. Вигго кивнул. — Это замечательно. Солнце привычно выкрашивало Гамле Осло в яркие цвета, похожие на зарево от пожара, и Аксель с тревогой смотрел прямо перед собой. Он никогда не любил этот мрачный район и не понимал, как Маркус с женой могли тут поселиться. — Слушай, а что ты думаешь об этом Германне? — вдруг нарушил молчание Аксель. Вигго непонимающе скосил на него глаза. — А что тут думать? Порывистый юнец, явно с какой-то сильной болью за душой. Хороший малый, но боюсь, что не очень хороший следователь. Мне его жаль, — вздохнул Иварссон. Криминалист повернул руль, и они оказались на маленькой улице, куда падали яркие солнечные лучи. Вигго сощурился и опустил на глаза темные очки, которые до этого красовались у него на лбу. Аксель поджал губы. — Звучит так, будто меня до всей этой срани описываешь. — Не без этого, друг мой, — уголок рта Иварссона дёрнулся вверх, изображая улыбку. — Мне интереснее вот что. По твоим словам, он сначала чуть не убил того мальчишку, которого ты пускаешь в управление. Имя у него ещё такое, безвкусное²... — Харри. — Да, точно. А потом они вдруг сдружились, хотя Харри не похож на того, кто выдержит этого Александра. Вигго пожал плечами. — Харри благоразумный и образованный, он умеет сдерживать эмоции, свои и чужие... Возможно, у них и получится что-нибудь. Аксель расхохотался каркающим, слегка визгливым смехом. — Ты уверен, что описываешь их, а не нас с тобой? Вигго тоже засмеялся. Они подъехали к аккуратному четырехэтажному домику, ухоженному и новому на вид, и старший инспектор заглушил мотор. — Аксель, будь добр... Ульриксен достал с заднего сиденья две коробочки и небольшой аккуратный горшок с нераспустившимся гиацинтом. — Большое спасибо. Вигго выбрался из машины, подхватил коробочки и гиацинт и позвонил в дверь. Через несколько минут они с Акселем уже стояли на пороге небольшой уютной квартиры, и низкорослый Маркус сжимал обоих в объятиях. — Я очень рад, что вы пришли! — воскликнул Гретте, освобождая Акселя и Вигго из объятий и впуская их в прихожую. Кристина встретила их в гостиной, она раскладывала приборы и тут же повернулась на голоса из прихожей. — С днём рождения, фру Гретте, — Вигго протянул ей подарки и цветок, — это от Ларса Хольмена, он просил передать, что не сможет приехать. Кристина одарила его лучезарной улыбкой. — Спасибо, дорогой, — засмеялась она. Аксель тоже вручил ей подарок, большой мягкий свёрток, который он до этого вытащил из рюкзака. — Ну и где же мой крестник? — шутливо поинтересовался Вигго. — Он спит, — протянула Кристина, — наконец-то. Так что пока не будем его беспокоить. Аксель вздернул бровь и покосился на Вигго. — Крестник? Это когда ты успел крёстным стать? — Недавно, — ответил за Иварссона улыбающийся Маркус, — Вигго крестный Андерса. Мне казалось, что так будет... Правильно. Всё-таки Вигго спас мне жизнь. Иварссон грустно усмехнулся. — Давай не будем сегодня о страшном, — он хлопнул в ладоши. — Кристина, тебе чем-нибудь помочь? Аксель, не стой в дверях, садись. Ульриксен послушно плюхнулся за стол, а Вигго направился на кухню вместе с Маркусом.

***

Через какое-то время, когда подтянулись другие гости, они собрались за столом и тихим нестройным хором, чтобы не разбудить Андерса, спели Кристине несколько праздничных песен. Негромко звенели бокалы, стучали вилки, а когда из соседней комнаты все же донесся плач, Маркус не позволил Кристине бросить все и бежать утешать сына. — Сегодня твой праздник, забыла? Сейчас вернусь. И Гретте ушел вразвалочку в соседнюю комнату. Гости смеялись, поздравляли Кристину, одетую в строгое черное платье с цепочками на рукавах, наводящее на мысли о женских рок группах, и рассказывали истории. Молча уплетавший салат Аксель периодически поглядывал то на Маркуса, то на Вигго с нескрываемым удивлением: оба вели себя совершенно не так, как на работе. Интровертный и молчаливый Иварссон рассказывал какую-то историю, а Маркус с интересом слушал, и в глазах его не было выражения затравленного зверька, которое было в детстве. Они задержались до позднего вечера, гости разошлись, а Кристина попросила их помочь убрать со стола. Аксель сначала запротестовал, мол, завтра у него, конечно, выходной, но скоро перестанет ходить транспорт, а ему ещё нужно добраться домой, в Хольменколлен, но Вигго заверил его, что может подвезти. Пока Кристина укачивала на руках захныкавшего Андерса, а Маркус подметал пол от крошек, Аксель и Иварссон мыли посуду. — Маркус так повзрослел, — совсем тихо произнес Ульриксен, отмывая бокал и передавая его Вигго, — он больше не выглядит напуганным. — Мне все ещё очень странно воспринимать его... Таким. Буквально совсем недавно же был мальчишкой, а уже женат и растит ребенка, — ответил Иварссон, досуха вытирая бокал полотенцем. — Вот и думай, это время так летит или мы с тобой такие старые, — осклабился Аксель. — И то, и другое. Он потер разнывшееся плечо и добавил серьезно: — Я рад, что они смогли оправиться. Пережить кошмар и начать жить дальше — это дорогого стоит. — Хотел бы я так же... Вигго заметил, что руки Акселя немного задрожали. — Иварссон... — Нет, мы не откроем снова дело Кауфмана, — жёстко припечатал Вигго. — Оно и так принесло тебе много проблем, не надо ворошить старое. — Да послушай ты меня, мать твою! — прошипел Аксель. — Я говорил с Маркусом, и он со мной согласился. Мне кажется, что Джон Доу и есть Кауфман! Иварссон отставил бокал и покачал головой. — Даже если ты прав, хотя согласен, это звучит логично, ты не можешь тягаться с ним. — Один не могу, — Аксель выразительно взглянул на криминалиста. Вигго снова тряхнул головой. — Я не буду действовать открыто, это может поставить под удар весь отдел... Но я не буду тебе мешать. Если пообещаешь не выходить за рамки. Можешь обратиться к моим людям, только выбирай осторожно, у нас завелась крыса, которую мне никак не найти. Аксель нервно улыбнулся. — Спасибо, Вигго. — Обращайся. Воцарилось молчание. Аксель, бормоча что-то под нос, принялся за тарелки, которые Вигго молча вытирал и ставил на место. — Какая странная штука время. Тянется и тянется, а что-то ей неподвластно, — тихо произнес Ульриксен, — ты всё такой же зануда. Иварссон со шкодливой усмешкой легонько толкнул его в плечо. Завтра будет день, и будут новые события, которые оставят причудливый отпечаток на том, что уже случилось год назад, пять лет назад, двадцать лет назад. И всё сложится в единую схему — в это Иварссон верил свято.