Мёртвый дьявол маковых морей

Январь 2015

Если бы Манфреда Германна спросили, насколько ему трудно с сыном, он бы грустно, горько улыбнулся и, если говорить о последних месяцах его жизни, мог бы заплакать. Правда в том, что Манфред души не чаял в Сашеньке, наивном и открытом ребенке, который каждый день напоминал ему о Рите. У Риты были черные, как ночь, глаза, и Саша унаследовал их, Рита хмурилась, как он, и у них были одинаковые аккуратные ямочки на щеках. Рита души не чаяла в Сашеньке, но из-за быстро ухудшающегося состояния вынуждена была вернуться в больницу — она часто теперь говорила с кем-то, кого не видел Манфред, вредила себе, пытаясь заглушить «ревущую пустоту», не спала по ночам и начинала плакать, если оставалось одна. Она боялась врачей, но боялась и за маленького Сашеньку, поэтому снова оказалась на лечении. Манфред старался как можно чаще навещать ее, приводил сына и приносил подарки, которые она просила. Однако ничего не помогало, и однажды ночью прозвучал жуткий телефонный звонок — Маргариты не стало. По предположениям врачей, это было самоубийство, но никто не знал ничего, никто ничего не говорил, молчание, молчание... В ту странную ночь Сашенька вышел из своей комнаты, потирая глаза, и жалобно спросил: — Где мама? Мне страшно... Где она? И Манфред к собственному ужасу зарыдал, как ребенок, и прижал мальчишку к себе. — Одни мы друг у друга остались, милый, одни... Саша рос, денег на жизнь, учебу и детские просьбы не хватало, и Манфред брался за любую работу, ходил в патрули, работая в отделе грабежей, и возвращался домой под утро, чтобы через четыре-пять часов снова ехать на работу. Манфред любил сына, который проявлял уже не только юношеский максимализм и бунтарство, но и черты, которые Манфред подмечал у Маргариты — черты ее душевной боли. Саша унаследовал её расстройство, сомнений не было, и Манфред старался быть терпеливым, когда Саша срывался на крик, дрался с кем-то и рисковал собой. Манфред старался быть нормальным, правильным, хорошим отцом. Зарабатывать деньги на нужды сына, быть с ним рядом и поддерживать его, ходить на родительские собрания... Он понимал, что всем этим так же пытается заглушить боль от утраты Риты, однако выходило из рук вон плохо, Манфред всё время вспоминал её и безумно скучал. — Если бы ты не родился, она была бы жива и здорова! — как-то раз прокричал он сыну, напившись. Манфред всё чаще пил и срывался на Сашу, после этого пытался мириться, но чувствовал, что провал между ними становится всё больше и больше. Как же с ним было трудно... Манфред находил утешение Только в алкоголе, поэтому, узнав, что у Саши так же есть с этим проблемы, даже отругать его не смог. Они одинаковые. Саша унаследовал от него и Риты самое худшее, что мог. Манфред едва не ударился в слезы, когда узнал, что Саша собирается стать полицейским, Манфред говорил со всеми знакомыми в отделе, обратился к начальнику убойного лишь с одной целью — чтобы его мальчик достиг своей цели. Манфред с ужасом и замиранием сердца думал о том, что Саше на этой работе станет только хуже, и со временем это сбывается — в драке мальчишку ранят в руку, и он теряет палец. Половина зарплаты уходит на небольшой протез с лаской, который Манфред преподносит ему в больнице с улыбкой, но в душе всё сжимается. С каждым днём было всё труднее, всё меньше Александр себя контролировал, и Манфред всё чаще вспоминал то время, когда Саша был маленьким, открытым и искренним мальчишкой с горящими глазами. Этот блеск то вновь вспыхивал, то гас, особенно когда сын напивался и приходил домой, к отцу, чтобы рухнуть на диван в гостиной. Манфреду стало спокойнее только тогда, когда у Александра появился напарник, очень красивый юноша по имени Штефан, открытый и довольно развязный. Александр, кажется, души в нем не чаял, и старался держать себя в форме чтобы поспевать за напарником. Радовался, однако, Манфред недолго: вскоре Саша во время погони был очень сильно ранен, Штефан говорил, что он мог умереть... Манфред напился. Он не трезвел больше недели, пока ему не сообщили наконец, что сын в стабильном состоянии — Манфред не представлял, как жил бы, если бы Саши, Сашеньки не стало, но всё обошлось. Он был рядом и поддерживал его, своего глупенького, искреннего Сашу, который снова улыбался и смеялся сквозь боль в глубоких ранах, и Штефан тоже был рядом. Однако что-то сломалось с тех пор. Александр разбился, словно трещины пронизали весь его образ. Они вновь отдалились, и вот уже около месяца не разговаривали, что не могло не тревожить Манфреда. Тем морозным утром, когда Манфред ехал на вызов, он не был трезв, и мрачные мысли не оставляли его ни на секунду, занимая всё его внимание. С Александром было очень, очень трудно.

16.06.2019

— Вам не кажется, герр Германн, что мы используем эту комнату слишком часто в последнее время? — Нет, офицер Иварссон... Это же работа. — Ни одна моя работа ещё не заходила так далеко, — покачал головой Вигго и включил запись. Всё в этом помещении было привычно — белый свет, тихий звон наручников, долгая игра в гляделки и одновременно в кошки-мышки. В роли мышки в этот раз выступал сам Александр — было ли это местью за Харри Андерсена? — Давайте не будем тянуть. Изложите мне свою версию событий. Германн сделал глубокий вдох — и тут же выдохнул, опустив взгляд в пол. — Что случилось? Не молчите, нам сейчас важно получить максимум информации, если вы хотите хоть какого-то оправдания. — Я... Не могу... — прохрипел Германн, сжав руку в кулак. — Вы не можете говорить? Плохо себя чувствуете? — Я боюсь. — Чего вы боитесь? Только не давите на жалость, я думаю, что вы понимаете, что со мной это не сработает. Вигго Иварссон был строг как никогда. Остатки сочувствия растворились в воздухе, осели на дне зелёных радужек — да и о каком сочувствии могла идти речь? — Вот уж от вас, герр Германн, я не ожидал, что вы станете убийцей, — криминалист покачал головой. — Что сподвигло вас на это? — В смысле?.. Нет, я никого не убивал, нет... Он же жив, правда? С ним же всё в порядке? — завёлся Германн. Он был на грани истерики, вновь ощущал себя беззащитным, ничего не понимающим ребёнком, который не может найти дома лекарство от тревоги. — Не говорите глупостей, — возразил Иварссон, явно уставший от всего вокруг. — Вы даже карту оставили на месте преступления, хотя обычно это почерк Джона Доу. К тому же тело Нилл Весперсен говорит — кхм, простите мне этот каламбур — само за себя. — Я не делал этого... — И в Андерсена вы тоже не стреляли? Но камеры, которые стояли в той квартире, отчётливо показывают это. — Я не знаю... Какие камеры? Германн сначала побледнел, потом позеленел и обессиленно откинулся назад. — А еще вы были пьяны. Я не могу не усмотреть в этом какой-никакой состав преступления, — вздохнул Вигго. — Простите, я... Я плохо помню, я... Я вам сейчас точно ничего не скажу. — Послушайте, герр Германн, я всё понимаю, но нельзя же так... По правде сказать, я тоже не очень верю в то, то вы в таких обстоятельствах оказались без помощи со стороны. Естественно, самим Джоном Доу вы быть не можете, это бред... — Отлично! Я рад, что вы меня понимаете... — оживился Александр и взмахнул руками. Наручники громко звякнули и ударились об стол. — ...Но он вполне мог вас использовать в своих целях. Вы были пьяны, понятное дело, что вы ничего не помните, однако... — Вигго потёр переносицу. — Однако это тянет на соучастие. У вас были мотивы, вы могли навредить Андерсену из личных соображений... — Нет, нет, — забормотал Германн, — я бы никогда не тронул его, меня заставили, офицер! Он потёр виски — голова раскалывалась на части. — Но ведь были прецеденты, — возразил Иварссон. — Пожалуйста, не оправдывайтесь, вы не в том положении. Я хочу верить вам, герр Германн, я же не изверг. Мы проведём расследование, но... Вы пока что слишком опасны. Побудете под стражей, и мы всё выясним. Вигго положил Александру руку на плечо — такой отеческий жест, от которого Германну вдруг стало тепло-тепло и одновременно грустно-грустно... Криминалист сжал его плечо: — Вы временно отстранены от расследования как подозреваемый. — Что?.. — выдавил Германн и неверяще моргнул. — Подчёркиваю — временно. Придёте в себя, может, что-то вспомните, и мы вас дополнительно опросим. И разберёмся со всем. — Нет, я не могу, я не могу, мне нужно поговорить с Харри, — разнервничался Александр и скинул руку Вигго с плеча, вскочив со стула, — правда, очень нужно, скажите мне, жив ли он? — Я пока не знаю, — честно ответил Иварссон. — Слушайте, мы всё решим, только успокойтесь. Он прокашлялся и понизил голос: — Правда, вы абсолютно некомпетентны, но я точно уверен в том, что намеренно вы никому зла не причините. Давайте вы отдохнёте, подумаете, может, что-то важное для вашего алиби само в памяти всплывёт. Все, не мучаю вас больше. Вигго нажал на кнопку и остановил запись. — А, кстати, — бросил он, растирая больное плечо, — вас осмотрит врач. Врач не совсем обычный, но и вы тоже... Далеко не самый заурядный человек. — Что за врач? — отрешённо спросил Германн, которого в этот момент уже освободил от наручников и взял под руку зашедший в помещение охранник. — Мой брат. Его зовут Хельге. — Брат?.. — Он хирург, учёный... Работает с преступниками. У него исследование, в котором вы можете ему помочь... Думаю, вы найдёте общий язык. Да и для дела это полезно, — Вигго подобрал папку со стола и пошёл к выходу. — Я к вам ещё зайду сегодня. До встречи, герр Германн. — Я не преступник!.. — рассеянно крикнул Александр ему вслед, но Иварссон уже скрылся за дверью. Германна вывели из помещения и повели по коридору к месту его временного содержания. Довольно грубо толкнув его в камеру, охранник бросил что-то на норвежском и закрыл дверь. Что случилось?..

***

— Итак, приступим, друг мой, — произнес Хельге, входя в камеру Александра. — Что?.. — пробормотал Германн, приподнимаясь на локтях. В камере он пытался уснуть, но жуткие видения, кошмары, не отпускали ни на секунду с тех пор как случилось непоправимое. Германн потёр глаза и удостоверился, что перед ним действительно Хельге Иварссон, старший брат Вигго. Вчера Вигго о чем-то таком смутно предупредил — мол, брат придет проведать и расспросить, для своего странного исследования. Германн только плечами пожал, ему было все равно. И вот Хельге появился на пороге его камеры, лучезарно улыбаясь, словно пришел в гости на чай. Иварссон-старший уселся на пластиковый стул, одиноко стоящий у решетки, и подмигнул Александру. — Ну, как оно, быть преступником? — Отстаньте, — Германн развернулся спиной к посетителю и улёгся на неудобную койку. Он услышал, как Хельге обречённо поцокал языком, как ворчливый учитель на непослушного ученика. — Вигго не то чтобы верит в то, что ты пытался убить мальчонку... — Да потому что это не я! — хрипло отозвался Германн. Он попытался улечься поудобнее, но твердая лежанка, укрытая тоненьким матрасом, уже успела немилосердно отбить всё тело. — На видеозаписи видно, что это именно ты. Камера записала твое лицо, — невозмутимо произнес Хельге. — Я уже всё сказал Вашему брату на допросе. — А мой брат все равно свято верит в твою непричастность. Теплая ладонь легла на плечо, и Германн дернулся. — Поэтому попросил меня поговорить с тобой и... Обследовать тебя. Александр оттолкнул руку и развернулся. — Это в каком смысле? — рыкнул он. Хельге обезоруживающе улыбнулся. Он был одет в гавайскую рубашку и льняные брюки, но даже в таком виде до жути напоминал младшего брата, Вигго Иварссона. Только он, в отличие от сумрачного Вигго, постоянно улыбался и щурил светло-зеленые кошачьи глаза. — Я нейробиолог и хирург. В первую очередь занимаюсь исследованием той части мозга, которая толкает человека на преступления. — И такая есть?.. — А вот сейчас и выясним. Если ты не против, конечно. Германн зажмурился. Он всегда чувствовал в себе больную, жуткую, липкую черноту, окутавшую сердце. Он всегда чувствовал, как эта чернота выплёскивается во время срывов вместе с криком. А если ему помогут? Если он перестанет быть опасным? В конце-концов, Харри может в любой момент умереть, если ещё не умер, и тогда в жизни Александра уж точно не будет никакого смысла. А здесь хотя бы выйдет послужить во благо науки. Он поскреб проступающую щетину. — Не против. Что для этого нужно? Хельге обречённо вздохнул. — Конечно, я бы пригласил тебя в мой кабинет, где есть возможность сделать МРТ, а так же провести ряд физиологических исследований, взять кровь... Но пока ты здесь, попробуем кое-что. Ты не пострадаешь, я обещаю. Германн по-птичьи склонил голову. — Что Вы хотите сделать? Хельге ободряюще усмехнулся и вытащил что-то из кармана. Перчатки из плотной резины. А следом за ними достал небольшую ампулу и шприц в упаковке. — Боишься уколов? Германн задумался. Не боялся, но очень не любил из-за плохих ассоциаций. Он мотнул головой. — Что это? — с опаской спросил он. — Лёгкий транквилизатор ненаркотического действия. С довольно интересной особенностью, он странно расширяет сознание, развязывает язык... Харри Андерсену вкололи лошадиную дозу этого препарата, здесь же дозировка минимальная. Германн напрягся и прижался спиной к стене. Стало жутко, очень жутко, страшнее чем в детстве на приеме у стоматолога. — Действовать он будет, по моим подсчётам, не дольше получаса. Все это время ты будешь находиться под наблюдением. Александр вгляделся в лицо Иварссона-старшего. Что-то в его образе было неправильным, нехорошим, то ли этот странный мерцающий зелёный взгляд, то ли чересчур широкая для ситуации улыбка. Наконец Германн пожал плечами — терять нечего. — Ладно, если так уж нужно... Хельге хлопнул в ладоши. Из-за перчаток звук вышел сухим, неживым. — А ваш брат дал на это разрешение? — Конечно! Я первым делом посоветовался с Вигго. Германн кивнул. Хельге достал антибактериальную салфетку в индивидуальной упаковке и произнес: — Протри под правым глазом, только в сам глаз не попади. Александр отшатнулся. Правый глаз, который практически ничего не видел, был его слабостью, «помехой справа». Плюс ко всему, он никогда не слышал о том, чтобы транквилизаторы кололи в глаз. Он недоуменно уставился на Хельге, и улыбка Иварссона стала, кажется, только шире и страшнее. — Понимаю твои сомнения, друг мой. Поверь, я не буду колоть в сам глаз, только под него. В теории, так препарат быстрее подействует. — В теории? Хельге склонил голову. — Поверь, это совершенно безопасно. Но может быть больно. Мне интересно, насколько болезненна область вокруг глаза, настолько повреждённая? Германн потёр слепой глаз. Чувствительность там действительно была снижена, но как же страшно было подумать о тонкой игле совсем рядом с бесполезным, по сути, глазным яблоком. Он распаковал салфетку и дрожащей рукой потёр под нижним веком, глаз защипало от паров спирта. Хельге удовлетворённо кивнул и набрал в шприц немного содержимого ампулы. Германна мутило при взгляде на приближающуюся иглу, улыбку Хельге и его безумные зелёные глаза. — Фактически это будет ретробульбарная инъекция, но немного ниже, чтобы не попасть в глаз, — пояснил он, склоняясь над Германном, — отклони голову, пожалуйста. Александр послушно откинул голову, и Хельге перехватил ее свободной рукой, словно зажав в тиски между ладонью и предплечьем. Он повторно продезинфицировал кожу (Германн поморщился — от запаха спирта что-то мерзко дергалось внутри, и рот наполнялся слюной) и улыбнулся. — Будет больно, — вкрадчиво произнес он. В слепом пятне словно расцвел ожог от сигареты, даже сниженная чувствительность почти не помогла. Из глаз против воли потекли слезы, и Хельге, удручённо поцокав языком, стёр их салфеткой. Германн стиснул зубы. — Готово! — наконец воскликнул Иварссон, выпуская его. — Прижми к месту укола. Он протянул Германну ещё одну салфетку и отстранился, пока Александр быстро моргал и пытался прийти в себя. Все ещё было больно, но боль быстро угасала, а вместе с ней пришло какое-то странное чувство, словно резко захотелось спать. Германн зевнул. — Действует, — пояснил Хельге, убирая шприц и использованные салфетки, стаскивая перчатки и пряча ампулу, — подождем немного. Он сел на стул и сложил ладони в молитвенном жесте, уперев их в подбородок. Германн встряхнул головой, которая начала тяжелеть. Что-то происходило. Что-то... Неправильное. Стены пошли волной, задрожали в такт учащающемуся сердцебиению, а образ сидящего на стуле Хельге подернулся маревом. Под ботинками захлюпало, и Германн вскрикнул, опустив взгляд, — в камеру затекала кровь, которая сочилась, кажется, из стен, из решетки, закручивалась маленькими водоворотами под подошвами Хельге. Германн услышал тихий шепот, который все нарастал и нарастал, а лампочка под потолком вспыхнула, как сверхновая, выжигая глаза. — Что вы со мной сделали? — просипел он, забираясь на койку с ногами, чтобы не испачкаться в крови, и закрывая глаза от яркого света. Хельге, рассыпающийся на горящие фракталы, вскинул бровь. — Ой как интересно! Что ты видишь? Германн затряс головой, пытаясь прогнать жуткое наваждение. — Я не понимаю... — Любопытно, значит, галлюцинации, — кивнул Хельге, — очень интересно. Что ты видишь, друг мой? — Что вы мне... Вкололи?.. Германн задрожал. Он слышал шаги где-то в коридоре, знакомые уже невесомые шаги, которые приносили чувство безопасности, но сейчас казались поступью смерти. Кто же ты? Кто же? Я же тебя убил! Что ты здесь делаешь? — Новый транквилизатор, который только появился на рынке. При нормальной дозировке действительно работает как транквилизатор, однако пробуждение может сопровождаться судорогами и галлюцинациями, но если дозировка минимальная... Интересный эффект. Похож на действие сыворотки правды, однако вызывает помутнение рассудка на краткое время. Голос Хельге звучал как набат, распадаясь на множество разных голосов. — А теперь, Германн, расскажи мне, как это случилось. Почему ты стрелял в мальчонку? Германн заговорил, и собственный голос звучал со всех сторон и не звучал нигде, теряясь в эхе лёгких шагов. Он говорил правду, правду обо всем, что видел, и не мог остановиться, а шаги приближались. Металлическая дверь открылась. Шаги остановились, чтобы вскоре продолжиться, и в камеру вплыл он. Смертник. Мученик. Палач. Хрупкая бледная фигурка остановилась рядом с Хельге и уставилась на Германна. Острые осколки голубого льда расцарапали черные угольки, и уже Александру пришлось отводить взгляд. Харри был весь в крови, кровь продолжала течь багровой рекой по его боку, по рукам, окрашивая белоснежную рубашку в красный. — Скажи ему правду, — прозвенел-прошелестел тонкий высокий голос, вырезая эти слова где-то на подкорке. — Я и сказал ему правду, Харри! — Германн рухнул на колени, в лужу крови, как и тогда. — Ты лгал. И мне ты лгал! Я мог жить! Андерсен в несколько шагов приблизился к нему и замер, глядя с ненавистью сверху вниз. На его губах пузырилась ярко-алая кровь и стекала по подбородку на рубашку. — Ненавижу тебя! — Харри, пожалуйста! Где-то на периферии Хельге поднялся и с восхищением протянул: — Ты слышишь свои галлюцинации? Что ты видишь? Продолжай говорить! Андерсен поднял ногу прямо над склоненной головой Германна, словно собирался наступить, попрать каблуком. Александр закрыл голову руками, но удара или давления не последовало. Он поднял взгляд и увидел, что Харри оттолкнул невысокий мужчина в очках и светлом дорогом костюме. Студент упал на колени, и его поглотило кровавое озеро, расплескавшееся по камере. На Германна смотрел Олаф Шнайдер и усмехался. — И как тебе быть среди червей, а не со мной? Неужели ты забыл, что должен был сделать? Германн закричал от ужаса, который сковал его по рукам и ногам, захныкал, как маленький ребенок. — Уходите!.. — прохрипел он, сворачиваясь клубочком на полу. — Не переживай, оно сейчас пройдет, — пробился сквозь гул голос Хельге. — Уходите, уходите, уходите... Кровь, бесконечно заливающая пол, впитывали стены, она просачивалась под кожу и исчезала, словно ее и не было. Шнайдер и Андерсен тоже пропали, а вместо них остался только Иварссон, почему-то распавшийся надвое. — Отвали от меня, — заплетающимся, распухшим языком пробормотал Германн, когда один из Хельге присел рядом с ним на корточки и вгляделся в лицо. Тусклая копия, выцветшие цвета. Словно Хельге разбился на две равные части, светлое и темное. И, когда темная часть оттянула веко Германна, Александр попытался ударить ее по руке. — Хельге, что ты ему вколол? — Сыворотку правды. Копии говорили на разные голоса, и Германн закрыл уши. Голова готова была вот-вот расколоться, и никому бы не понравилось то, что могло из нее вывалиться. — Не ври, она работает не так, — прорычал темный Хельге. — Хорошо. Это транквилизатор производства Шнайдера, но работает он как сыворотка правды... — Хельге, какого черта? Мы обсуждали это, — с надрывом затянула темная копия, — он преступник, но он все ещё человек, а не подопытная крыса! Германн! Вы слышите меня? Темный Хельге звонко ударил Александра по щеке. Германн быстро заморгал и уставился на Вигго, который склонился над ним с каким-то странным выражением лица. — А? Чт-то? Слышу... Странные звуки уходили, и картинка перед глазами перестала плыть, двоиться, биться на фракталы. Значит Хельге не соврал, и действовала эта дрянь недолго... — Хорошо, — Вигго немного расслабился, — что-нибудь нужно? Воды? — Оставьте меня в покое, — тихо отозвался Александр, закрывая глаза. — Fanden, не засыпайте! Вигго потряс Германна за плечо. Тот нахмурился, пытаясь сфокусировать взгляд, и не успел отреагировать, когда Вигго его поднял и усадил на узкую кровать. — Вот так хотя бы, — прошипел Иварссон-младший, растирая плечо. — Дай мне его опросить, — протянул Хельге, — побочные эффекты прошли, но он все ещё может говорить только правду. — Да пошел ты... Вигго повернулся к Германну, который снова улёгся, на этот раз уже на койку, и завернулся в тонкое одеяло. — Ну хорошо... Вы правда не хотели убивать Харри? — обречённо и устало произнес он, потирая глаза. — Не хотел... Он жив? — Не знаю. Что-нибудь нужно? — Нет... Пожалуйста, оставьте меня в покое. Вигго медленно кивнул. — Хорошо. Как вы себя чувствуете? — Нормально... Спать хочу... — Хорошо, отдыхайте. Хельге, покинь камеру немедленно! Германн зевнул и тут же провалился в темноту. Сон пришел быстро, слишком он был вымотан из-за всего, и действия Хельге стали последней каплей. Ему снились страшные, тяжёлые сны, и постоянно мерещились лёгкие шаги где-то за спиной. Скажите мне, что он жив, ну пожалуйста...

***

15.06.2019

В недавно открывшейся галерее современного искусства было, по словам Евгении, «очень уютно», однако на взгляд Андерсена, пришедшего вместе с ней, слишком светло. Белый искусственный свет ламп, белоснежные стены и потолок и жемчужного цвета кафельный пол создавали атмосферу чего-то нереального, но пугающего. — Похоже на тот эпизод из «Матрицы», — усмехнулся Харри, щуря один глаз. Евгения сдержала обещание и привела его на выставку картин Даниеля Шнайдера, приемного сына Олафа. При этом девушка загадочно улыбнулась и сказала, что это будет настоящее свидание, из-за чего Андерсен весь покраснел. Студент потом ещё долго расспрашивал Александра Германна, с которым успел за это время сдружиться, о том, как правильно вести себя на свиданиях. Александр посмеивался и давал советы, больше похожие на вредные. — Давно я не была на таких выставках, — сгорая от нетерпения, протянула Евгения, — а ты, Харри? Андерсен нервно усмехнулся, потирая ремешок от часов. — П-по-моему, ни разу... Только если с экскурсией. Преображенская шутливо нахмурилась: — Темный ты человек, дружище. Будем исправлять! Она потянула Андерсена за руку, в первый зал, такой же полупустой, залитый белым светом. Людей было совсем немного, они стояли, не двигаясь, у некоторых картин и сами напоминали часть инсталляции. Сами картины были очень похожи, хотя на каждой было что-то новое. Материалы тоже разнились, Харри, который и сам немного умел рисовать, смог навскидку определить, что большинство картин были написаны акриловыми или масляными красками, реже встречались небольшие рисунки акварелью, скомпонованные в триптихи, и наброски углем. Однако не это и не прекрасная, отработанная техника рисунка притягивала взгляд, совсем не четкость мазков краски заставила Харри замереть перед одной из картин, широко раскрыв глаза. На огромном, занимавшем почти всю стену чёрно-белом полотне стояла тоненькая фигурка, над которой кружили вороны. Человек, съежившийся под порывами неощутимого для зрителя ветра, стоял спиной, и перед ним простиралось бескрайнее чёрное поле. Сухая на вид почерневшая трава тянулась в белое небо, пугающее, словно таящее в себе угрозу. Фигура человека была отрезана от Харри забором с колючей проволокой, нарисованным несколькими резкими росчерками. Кажется, на холсте даже были царапины и торчали нитки, настолько сильно художник провел по нему мастихином. Картина, на вид довольно простая, заворожила Харри. Ему показалось вдруг, что человек, пытающийся устоять под порывами ветра, сгибающими сухую шуршащую траву, вот-вот обернется, вот он дёрнулся на месте, и его голова поменяла положение. Не техника, не исполнение... Что-то. Что-то смотрело на Андерсена с картины в ответ, да так, что у студента по спине пробежали мурашки. — Харри, ты в порядке? — Евгения дотронулась до его плеча. — Ты как будто привидение увидел. — Все хорошо. Андерсен с трудом заставил себя сдвинуться с места и оторвать взгляд от картины. Следующее полотно, написанное маслом, кажется, напугало его только сильнее предыдущего. Все тот же забор, колючая проволока, почерневшая трава и птицы, но они вились над одним-единственным подсолнухом, выросшим посреди выжженного поля. Подсолнух, единственное цветное пятно на картине, был странным, вытянутым, как те неясно пугающие цветы, растущие в радиоактивных зонах. А в центре деформированного цветка был приклеен осколок зеркала, в котором Харри увидел свои собственные голубые глаза. Он отшатнулся. — Похоже на парк Вигеланда, — пробормотал он одними губами, — дневной ужас. Он сжал руку Евгении, которая увлеченно читала подпись к картине. Девушка, кажется, не заметила его реакцию. — Картина называется «Ты», год 2016... А, это из-за зеркала, — Евгения засмеялась, — красиво. Андерсен кивнул. Он смотрел себе в глаза, запечатлённые осколком зеркала, и видел там не голубые радужки, а серые. Скорее всего, это была хитроумная игра света, однако студент все равно поежился. — Что ты об этом думаешь, Харри? — Очень н-необычно... Хорошая техника, композиция... То, о чем ты рассказывала, дневной ужас. Мне кажется, что немного похоже на картину Билла Стоунхэма, «Руки противятся ему»... — затараторил студент, отгоняя наваждение, — особенно эта! Он воскликнул чересчур громко, чересчур резко потянул Евгению за собой, выдавая волнение. — Харри, что на тебя нашло? — Прости, прости, пожалуйста, — пробормотал Харри, извиняющимся жестом целуя руку Преображенской, — вот эта картина очень похожа на то, что написал Стоунхэм. Оба подняли глаза на полотно поменьше. Оно выглядело недописанным, местами грубыми мазками лежала краска, а местами выглядывали линии угля, начерченные, кажется, пальцем. Перед ними была дверь, за которой была темнота. Обычная дверь с маленькими окошками, обклеенными плохо закрашенной веревкой, каких не счесть в Норвегии, была перетянута уже знакомой им колючей проволокой, а по ту сторону была непроглядная чернота. Кажется, на скетче что-то было там, за этой дверью, что-то рвалось на свободу, но было со всей жестокостью закрашено черной краской. На пороге, у самой двери, вместо мальчика и его куклы сидело какое-то животное с вороньим черепом вместо головы. Клюв животного был измазан в красном, мерзко красном... Андерсен отвёл взгляд, чувствуя, что горло сдавило, как тисками. Евгения наклонилась к табличке под полотном. — «Не-дом», 2018 год. Материалы: уголь, акрил, бечёвка, свиная кровь... Какой кошмар. Харри отвернулся к следующей картине. Он прижал ладонь ко рту, пытаясь подавить приступ тошноты. — Ужасно, — прошептал он. — Я слышала, что Даниель Шнайдер душевно болен. Очень сильно... Андерсен кивнул. Это было заметно, это чувствовалось. Ему казалось, что он слышит голос, совсем тихий шепот, доносящийся из-за двери. Последняя картина в первом зале была в человеческий рост, даже больше, на ней был изображён человек ростом больше двух метров. Черная тень, на коже которой сверкали красные бусины, смотрела на Харри испепеляющим взглядом глаз-зеркал, выкрашенных красным лаком. Фигура выглядела смутно знакомой, но студент так и не смог идентифицировать ее. — Картина называется «Помни»... — Бедный Даниель, — тихо произнес Андерсен. Евгения неожиданно обняла его, от чего Харри весь напрягся и задержал дыхание. Он робко похлопал ее по плечу. — У меня мурашки по коже от этих картин... Но они очень красивые. — Д-да, да, очень. Мне очень нравится, правда, — быстро произнес Андерсен, не отрывая взгляд от черной фигуры. — Ты смог что-нибудь разузнать о Даниеле? Евгения отпустила его, и они двинулись в следующий зал. — Да, но очень мало. Даниель — известный в Европе художник, его картины стоят невероятно дорого. Шнайдер мечтал, чтобы он стал его наследником, к этому все и шло, однако сейчас Даниель не выходит на связь с юристами. Вообще ни с кем не выходит на связь с тех пор, как уехал в Америку на выставку, — протянул Харри, словно пересказывал заученный текст. — А ещё я читал, что Даниель страдает от некой формы шизофрении... — Не очень много, но хоть что-то. Спасибо, Харри. Есть что-то новое по делу? Андерсен покачал головой. — Пока ничего. Джон Доу как сквозь землю провалился, хотя пикеты продолжаются... Но больше ничего нового. Он повернулся к стоящей в центре зала фотографии на постаменте. С нее на студента и Евгению смотрел хмурый молодой человек со светлой челкой, прикрывающей лоб. На носу у него были круглые очки в тонкой металлической оправе, из-под стекла которых виднелись печальные серые глаза, запавшие, болезненно покрасневшие. Под фотографией значилось: «Даниель Шнайдер». Ниже была табличка с краткой биографией художника. Харри вдруг привиделось, что серые глаза Даниеля следят за ним. И в следующий миг портрет подмигнул ему. Андерсен вздрогнул. Показалось. — Он выглядит грустным, — протянула Евгения, — и как будто злится на фотографа. Интересно, какой он в жизни, наш главный подозреваемый? Андерсен пожал плечами. — Наверное, очень закрытый. Я думаю, что ему одиноко, — уверенно произнес студент, — по картинам заметно. Не сговариваясь, они взглянули на самое большое полотно в зале. Все то же выжженное поле, обнесенное неприступным колючим забором, все те же черные птицы и тощая фигурка, противящаяся ветру. Однако теперь человек на картине стоял к зрителям лицом, и лицо его было кроваво-красным пятном, собранным из отпечатков ладоней. Черные птицы облепили его и клевали белую рубашку, по которой стекала чернота. Фигурка без лица указывала на дом, который был позади нее, старый особняк со стрельчатыми окнами, из него вырывалось красное пламя, так же сотканное из отпечатков рук. — Это Даниель, — прошептал Харри и бросился к выходу, обхватив плечи руками. Ему показалось, что окровавленная фигура сошла с картины и последовала за ним, продолжая шептать что-то на незнакомом языке, хватать за руки и тащить за собой. Даниель шагал рядом с ним, и с его разбитого подбородка капала ярко-красная кровь. Евгения нагнала его уже в фойе галереи, Андерсен сидел на скамейке и дрожал, с трудом связывая слова. Девушка взяла его за руки и терпеливо ждала, когда студента немного отпустит. — П-прости, — наконец сбивчиво пробормотал он, — кровь... Даже если это просто краска... П-прости... Мы можем вернуться и досмотреть, что там, прости, пожалуйста. Евгения погладила его по щеке. — Все в порядке, мой хороший, прости, я не знала, что на тебя это так подействует. Андерсен засмеялся. — Я сам не ожидал, если честно. Он немного наклонил голову на встречу ее подставленной ладони. — На самом деле, очень интересно и красиво, — продолжил он, краснея и прикрывая глаза, — прости, что я так... — Ничего страшного. Вернёмся, когда тебе будет получше, хорошо? — терпеливо предложила Евгения. — Хорошо. Такой странный дом на картине... Мне кажется, я его где-то видел. Я потом поищу, вдруг это зацепка? — Сомневаюсь, но проверить нужно. Пойдем? Черед некоторое время, когда Харри смог немного прийти в себя, они вернулись на выставку и продолжили рассматривать странные, болезненные полотна. Андерсен сжимал руку Преображенской, чувствуя, словно кто-то смотрит на него. Однако, несмотря на это неприятное впечатление, он был восхищён миром, которым одинокий художник старался поделиться. Андерсен подумал даже, что порекомендовал бы офицеру Германну взглянуть на эту выставку, однако передумал вскоре: Александра могли расстроить жутковатые картины. После выставки они долго гуляли по набережной, обсуждая увиденное. Андерсен, обдумав полотна Даниеля, увлеченно рассказывал о различных необычных художниках, сравнивая Шнайдера с несчастным Луисом Уэйном. — Он заимствует у многих таких художников! И та картина с дверью, и улыбающийся кот!.. Харри размахивал руками, описывая картины и пытаясь проанализировать идеи Даниеля, пока наконец Евгения, утомленная его болтовней, не притянула студента к себе. — Поцелуй меня, пожалуйста. Андерсен залился краской и дёрнулся было, чтобы отступить, но руки Евгении на его плечах не давали пошевелиться. Он беспомощно взглянул на нее, такую великолепную в лучах солнца. И у нее тоже были серые глаза, как у художника... Харри казалось, что его загнали в угол. — Хорошо, — совсем тихо ответил он, ругая себя за то, что несколько минут назад выкурил две сигареты. Он зажмурился и робко, с величайшей осторожностью поцеловал Преображенскую в уголок губ, поглаживая невысокую девушку по волосам. Сердце грозилось вот-вот выпрыгнуть из груди, и даже голова закружилась от странного, невероятно лёгкого чувства. Евгения так же осторожно ответила на поцелуй, и Харри вздрогнул. — Ты очень милый, — она как-то странно улыбнулась, когда Харри отстранился, и погладила студента по щеке, — совсем не страшный. Преображенская засмеялась и вприпрыжку зашагала по набережной, от чего подол ее лёгкого зелёного платья развевался на ветру. Андерсен, ошарашенный своей храбростью, шел следом, однако на душе у него было неспокойно. Вопреки всем представлениям о романтике мысли занимал отнюдь не их первый настоящий поцелуй, а жутковатые образы, запечатлённые на чёрно-белый полотнах. Андерсен пообещал себе, что обязательно рассмотрит из гораздо подробнее, особенно странный дом на последнем полотне.

***

Раньше Нилл считала, что вся ее жизнь похожа на фильмы про спортсменов, которые штамповали в огромных количествах: с трудом давшийся успех, сделавший ее королевой ринга, взлет карьеры, травма, несовместимая с дальнейшими соревнованиями. А после победа над собой и становление тренером сборной. Любимый муж, безбедная жизнь... Несмотря на трудности, Нилл считала себя везучей. Кто ещё может достичь подобной жизни? Весперсен, хрупкий парнишка, который постоянно сидел со своими книгами, нравился сильной Нилл, он очаровывал ее своим взглядом через стекла толстых очков и улыбался, как ребенок. Она встретила его в санатории, где восстанавливалась после разрыва связок, и, кажется, впервые в жизни потеряла голову. Нилл была счастлива ровно до тех пор, пока в пустом доме (Ронни Весперсен был все ещё на работе) раздался телефонный звонок. Женщина, привычно прихрамывая, подошла к столику, на котором лежал телефон, и отчеканила басовитым голосом: — Нилл Весперсен у аппарата. — Я знаю, — высокий голос на том конце провода. — Не сомневаюсь. А вы кто? Девушка, которая ей позвонила, представилась и без обиняков заявила: — Мы хотим пожениться с Ронни. Нилл, бродившая по команде, споткнулась и на всякий случай присела на диван, чтобы не упасть. — Чего, блять? Девушка терпеливо объяснила, и с каждым сказанным словом Нилл казалось, что ей со всей силы прилетает апперкот. Ронни уже несколько лет встречался с этой девушкой, чье имя Нилл даже не запомнила, и боялся сказать. И это тянулось так долго, что девушка решила поговорить сама, а не просить неуверенного в себе Ронни. В конце она мило хихикнула (Нилл представила ее кукольную улыбку, противопоставив ее своей, широкой, блестящей из-за золотого переднего зуба) и попросила Нилл саму подать на развод, чтобы «не нервировать Ронни, он же такой ранимый». Женщина бросила трубку, буквально бросила, размахнулась и швырнула телефон об стену. Джейд, ее питбуль, встрепенулась и принялась обеспокоенно тереться о ноги хозяйки. Нилл прижала широкие ладони к глазам, пытаясь не заплакать. — Джейд, милочка, что же нам с тобой делать? Та ее часть, которая всегда отвечала за логику и расчет, начала вычислять, как сберечь хотя бы часть имущества при разводе, доставшегося в прямом смысле кровью и потом. А вот ее живая, эмоциональная часть, которую она так скрывала на турнирах, заставила могучую женщину сгорбиться, едва не дрожа от рыданий. Она, пошатываясь, встала и подошла к холодильнику, рывком распахнула его и в несколько глотков осушила половину бутылки виски. В голове зашумело, и больше уже не хотелось плакать, нет, хотелось крови, хотелось драться, как она всегда дралась за свое счастье, которое так просто потеряла. Ну уж нет, Нилл Пока-что-Весперсен ни за что не сдастся. Ронни пришел через пару часов и с порога пропел свое ежедневное: — Как ты, моя родная? Нилл, сидевшая на кухне, отставила пустую бутылку и повернулась к нему, входящему в дом со своей дежурной улыбочкой. — Замечательно, мой милый Ронни, — холодно откликнулась Нилл. Она не помнила, что было дальше, правда не помнила. Адвокат Финне просил ее врать, что она не помнит, но она действительно словно лишилась памяти, лишилась чувств. Ей овладело это ощущение, как на ринге, когда остаётся только жажда крови, продуманная, расчётливая. Первым попавшимся под руку оружием стала картофелечистка, лежавшая в мойке, и любой слабак вроде Ронни не смог бы даже ею поцарапать, но не Нилл. По словам того полицейского с мутными зелёными глазами, она проткнула сердце человека, которого так любила. Нилл не помнила. Она помнила, как рука ныла от ударов, как кровь окрашивала все вокруг. Она помнила, как кричала, от ярости, от боли... А позже была только темнота, которая закончилась под утро, когда она, протрезвев, проснулась рядом с тем, что осталось от Ронни. Она помнила всё, что было после, как умылась от крови, кажется, проникшей под кожу, выбросила в пруд у дома картофелечистку, обняла перепуганную, уснувшую под диваном Джейд и позвонила копам, чтобы доложить о том, что «ее муж был найден мертвым». А после связалась с секретарем Финне, адвоката, о котором говорили все вокруг. Секретарь заломил огромную цену, но пообещал, что дело они точно выиграют. Нилл не было жаль Ронни, просто вдруг стало так пусто в доме, в сердце. Все произошло слишком быстро. Она встретила позвонившую ей девушку уже на похоронах, она сидела у могилы и утирала накрашенные глаза. Нилл ничего не сказала ей, лишь с отвращением взглянула сверху вниз и хищно оскалилась, сверкая золотым зубом. Вскоре после похорон ее всё-таки арестовали как главного подозреваемого, но и тут секретарь пообещал, что все получится. И всё правда бы получилось, ведь полиция, кажется, зашла в тупик уже тогда, когда пыталась определить орудие убийства, и Финне выиграл бы это дело... Если бы не тот молоденький сучонок. Он раздражал с того самого момента, как впервые мелькнул перед глазами в полицейском управлении, длинный, тощий, похожий на Ронни. И звали его таким же уродским именем, как у Ронни, кажется, только ещё более вульгарным. Мальчишка называл себя консультантом и лез не в свое дело, однако угрозы не представлял ровно до тех пор, пока не сказал вслух про картофелечистку. И ведь ему, сволочи, поверили! А затем произошло то, из-за чего Нилл возненавидела мальчишку. Как потом рассказывал Грев, ужасно потрепанный, студент пробрался к ней в дом, пытаясь подделать отчёт о вскрытии и медицинской экспертизе. Джейд кинулась на мальчишку как на грабителя, как учили, и могла бы перегрызть сучонку, взломавшему дверь, шею. Однако он облил собаку какой-то дрянью, и ветеринар сказал, что она, возможно, навсегда потеряла нюх. Мальчишка оказался в больнице, а Нилл мечтала, чтобы он оказался в могиле, рядом со своим тезкой Ронни, однако поделать из своей камеры ничего не могла. Правда, с этого момента дела пошли лучше, и вскоре Нилл оправдали. На суд притащились и мрачные копы, которые были явно недовольны выводом судьи, и радостный Грев, и тот мальчишка с некрасиво отросшими светлыми корнями и с бинтами на шее и щеке, весь в мелких царапинах. После суда она, торжествующая и свободная, впервые, кажется, по-настоящему свободная, встретила этого долговязого подростка в коридоре. Тот что-то обсуждал с угрюмым полицейским, но, стоило ей показаться, тут же повернулся к ней и уставился голубыми глазами, блестящими от слез. — Д-да как вы могли? — выпалил он, как ребенок, которого отругали за непослушание взрослые. — Вы убили Ронни! За что? Почему вы врали? Нилл только усмехнулась. Неужели настолько наивный? Мальчишка полез в драку с показавшимся следом Гревом, просто кинулся на него с криком, хватая за воротник. Его оттащили, из-за чего он, кажется, был готов расплакаться. — Вы п-пожалеете, — всхлипнул он, — вы ужасный человек. Нилл уже не обращала внимания. Финне после оплаты посоветовал ей уехать куда-нибудь от греха подальше, на год, на два, а то и навсегда, и Нилл, взяв поникшую Джейд и небольшой чемодан, укатила в Гонконг, где спокойно прожила следующие три года. Она гуляла, пила в барах, после поверхностного изучения языка стала тренером. Нюх Джейд со временем восстановился, как и раненое, обиженное сердце Нилл. Она была счастлива и жила, кажется, на этот раз лучшую жизнь. Все изменилось вновь, когда снова зазвонил телефон, и неопределенный потрескивающий голос назвал навскидку все самые страшные ее тайны. А потом дал инструкции, которые она не имела права нарушить. Выкупить квартиру на Турьвальд Мейерс гате, 13. Приехать в Осло. Разыскать и привезти туда Харри Андерсена, плаксивого мальчишку из суда. За это будет хранение всех ее тайн и вознаграждение. Звучало просто, но будило слишком много призраков. Нилл летела в самолёте до родного Осло и ругала себя и обстоятельства, понимая, что, возможно, ей на роду написано никогда не стать счастливой. С этими мрачными мыслями Нилл припарковала арендованный автомобиль у нужного дома на Софиес гате, вышла в гудящий от жары полдень и завернула за угол, встав в тень. Именно здесь скоро должен был пройти тот мальчишка, наверняка уже повзрослевший, ведь прошло три года с тех пор, как она видела его перекошенную смазливую физиономию в последний раз. Нилл помнила инструкции, сказанные трескучим голосом: вырубить, вколоть содержимое ампулы, лежащей в кармане, втащить в машину... Она закурила, пока ждала, и сквозь облачко дыма и городское марево не сразу заметила тощую фигурку, идущую вдоль дороги. Мальчишка нисколько не изменился, разве что волосы его теперь были ровного светлого цвета, а разрезанная щека как-то уж очень аккуратно затянулась. Нилл пригляделась. Харри не заметил ее, он шел, уткнувшись в телефон и увлеченно что-то печатая. У женщины тут же созрел план. Джон Доу советовал усыпить его хлороформом, но в этот миг, когда Нилл смотрела на тщедушного мальчишку взглядом профессионального охотника, она решила, что справится сама. Женщина натянула на лицо шарф и надвинула пониже кепку. — Эй, кто-нибудь! Пожалуйста, помогите! — выкрикнула она тоненьким голоском и тут же мысленно выкрикнула «ура» — Харри резко развернулся и бросился в ее сторону, в сторону темного угла между домами. — Вы в порядке? — успел пролепетать он в тот момент, когда Нилл вырубила его четким ударом в челюсть. Мальчишка упал, и женщина усмехнулась — мастерство не пропьешь, особенно если привыкла драться. Она подхватила Харри, рукой в перчатке подобрала его телефон (так гласила инструкция), и, осмотревшись и поняв, что никто их не видел, усадила мальчишку в машину. — Сейчас, сейчас, маленький ублюдок... Она стащила колпачок со шприца и набрала прозрачную вязкую жидкость из ампулы, чтобы вколоть ее в руку мальчишки. Тот даже не дернулся, когда широкая игла вонзилась в его плечо. Вот теперь точно не проснется. Нилл удовлетворительно кивнула самой себе — у рисков был плюс: появился шанс отомстить этому живодеру, и, о, она вцепилась в эту возможность хваткой Джейд! Нилл критично взглянула на Харри в зеркало заднего вида, убеждаясь, что выглядит он так, словно просто крепко спит. Мальчишка уронил голову набок, и на скуле у него уже наливался синяк, в остальном он едва ли не похрапывал. Нилл выкрутила руль и тронулась в сторону назначенного адреса. Доехала женщина быстро, без пробок, однако долго дожидалась, когда разбегутся случайные прохожие. Наконец они разбрелись, и Нилл решилась. Она открыла дверь возле пассажирского сиденья, и начала продуманный ещё в самолёте спектакль. — Дурачина, ну зачем нужно было так много пить? — посетовала она, качая головой. — Пойдем, до дома хоть доберешься... Она закинула невесомую руку мальчишки на свое плечо и вытащила его из машины, придерживая за талию. Она тащила рослого, но лёгкого мальчишку на руках так, словно он был ужасно пьян и подволакивал ноги, пока не добралась до нужного подъезда. Задача поднять Харри на третий этаж тоже не вызвала затруднений, и вскоре Нилл уже втаскивала его в квартиру 21, которую несколькими днями ранее приобрела на деньги, переведенные ей Джоном Доу. В квартире практически ничего не было, ни мебели, ни вещей. Посреди безвкусно отделанной комнаты с обоями в линялый цветочек стоял одинокий стул, на сиденье которого обнаружились пластиковые браслеты-наручники, так полюбившиеся полицейским. Она вытряхнула мальчишку из плаща, отложила в сторону его телефон и принялась закреплять его руки за спинкой стула. Это было задачей не из лёгких, и Нилл сдавленно ругалась, пока затягивала злосчастные петли вокруг запястий мальчишки. Тот, как назло, постоянно норовил соскользнуть со стула, и пару раз действительно мешком падал на пол. — Ну давай же, — прошипела Нилл, и петля наконец поддалась. Она положила в нагрудной карман рубашки студента заготовленную карту и отступила на пару шагов, рассматривая свою работу. Хотелось подправить парой ударов самодовольную физиономию, но она воздержалась, лишь победоносно усмехнулась. За спиной, в длинном коридоре, который заканчивался бронированной дверью, раздались тяжёлые шаги.

***

Без Андерсена было очень одиноко. Германн должен был научиться справляться сам, но шаг влево-шаг вправо — и тут же становилось невыносимо тоскливо. Сегодня Харри был почему-то недоступен, и это вгоняло Германна в состояние тревоги, которая по ощущениям чуть ли не разъедала кожу. Александр пытался ему дозвониться, но это не увенчалось успехом. Это было крайне странно, ведь Андерсен не тот человек, который выпустит телефон из рук надолго или позволит ему разрядиться. Что-то случилось?.. Германн без Андерсена отсчитывал минуты и часы, сам себя изводил и нервничал больше обычного. Он настолько привык к его компании, к этим узким ладоням, которые рассеянно гладят Сашеньку (Харри выучил это ласковое слово и произносил его всё время так мягко, что у Германна замирало сердце) по спутанным волосам. А сейчас этого не было — Андерсен либо был ужасно занят, либо оказался в опасности. Параноидальный мозг инспектора посылал бесконечные сигналы: проверь, разузнай, выясни. Что-то явно случилось, а он был не в курсе, и это так сильно давило на него, что не давало даже спокойно полежать на диване. Долгое время Андерсен был недоступен, но вот ещё один звонок — и, кажется, его телефон включился, пошли длинные гудки. Но теперь ответа не было просто так — то ли Харри не услышал, то ли решил не брать трубку... Ещё один звонок. Настойчиво, назойливо, тревожно сжимая трубку в руке. Германн забрался на диван с ногами, боязливо поджав их под себя. Ничего. Александр резко сбросил вызов. После смерти Лизы стало вдруг очень страшно за всех, в особенности за Мишель, Клауса и этого студента, с которым они неожиданно сблизились за последние дни. Самое ужасное, что могло бы произойти в такой ситуации, — это становление кого-то из оставшихся друзей (цветов его изболевшегося сердца) следующей жертвой безжалостно карающего, слепого, но точно бьющего Джона Доу. После смерти Лизы Германн стал в два раза меньше спать — а если и спать, то с верным товарищем под подушкой, третьим глазом, пустым, чёрным, зияющим равнодушной дырой в стволе. Он почти не расставался с тяжёлым Смит-Вессоном, хотя и практически распрощался с бутылкой — поменял горячку и забытье на боязнь, что его застанут врасплох. Он корил себя за то, что так привязался к Андерсену, но Андерсен неожиданно для самого Германна оказался тем человеком, кому было не всё равно. При сближении студент раскрылся с совершенно новой стороны и уже не вызывал такой выжигающей нутро злости; напротив, у Александра появилось острое желание беречь этот хрупкий северный цветок, некрасивый и шипастый, но со стеблём, который слишком просто переломить в перчатках. Харри как будто утратил свою способность выпендриваться и приобрёл в глазах Германна гораздо большую человечность. Остриё клинка было наточено, и по смертельному лезвию Германн шёл неуверенно, рискуя потерять равновесие. Оно разрезало сердце на тонкие-тонкие лепестки, заливая пол кровью и оставляя владельца этого сердца ни с чем. Внутренние противоречия рождали смутный страх. Александр чётко понимал лишь одно: он, как самый трусливый ребёнок, подсознательно искал у наглеца с добрым сердцем защиты и помощи. Снова звонок. Гудки. Ну же, глупый, отвечай. Не расстраивай такого же глупого, как и ты, мента, который привязался и теперь — так страшно — потерять — боже. Кто-то сбрасывает. Неужели это наглец Андерсен своими цепкими пальцами зажимает красную кнопку, будучи в обиде (справедливо, надо отметить), не желая отвечать? Но к чему тогда были все эти заискивания, помощь, если сейчас холод и отторжение? Германн точно так же, как и Харри, не понимал людей. Наверное, ему лучше было бы умереть. Лиза бы с ним согласилась. Она не любила, нет, она ненавидела, случайно прилипнув. И Андерсен, наверное, так же... Ох. Тонкой трелью — уведомление. Кажется, пришло сообщение. Может, он просто не хочет говорить по телефону, и ему удобнее писать. Да, скорее всего, так и есть, и он пишет, чтобы узнать, как дела, хочет договориться о встрече... «Привет, Александр!» Это не Харри. Что-то случилось. «Если ты сейчас довольно сообразителен (в чем я сомневаюсь — пить надо меньше), то ты уже понял, что пишет тебе не Харри Андерсен. Однако найти его не составит особого труда — если, конечно же, тебе это нужно...» Германн вскочил с дивана, одной рукой крепко сжав телефон, другой нервно вцепившись в собственные волосы — протез запутался в тёмных прядях, но Александр не обратил на это внимания. «Джон Доу считает, что Андерсен бесполезен и ему лучше перестать существовать. Как жаль, правда?» Харри в опасности. Германн снова поставил под удар того, кто казался близким, кто мог бы стать родным. Только не снова, нет-нет-нет... Поплыла перед глазами комната. Германн только успел подумать, что зря вообще связался с полицией. «Если ты не согласен, приходи на Турвальд Мейерс гате, 13. Может быть, тебе удастся переубедить Джона Доу и взять ситуацию под свой контроль. Хотя, если честно, лучше бы вам обоим исчезнуть... Но тебе дан шанс как-то этого избежать. Не упусти его. У тебя полтора часа, дорогой друг. Не забудь взять револьвер! :)» Германн грязно выругался, почувствовав, что его затрясло. В этот момент важно было сохранить самообладание, переиграть Джона Доу на его же поле, справиться с ним — с самим собой — как-то оправдать себя и своё честное имя — спасти врага — друга — как же всё запутанно, блять! Александр проверил по картам — за полтора часа добраться было вполне реально. Здоровый глаз защипало, пока он бегом спускался по лестнице — не плакать, не плакать, ничтожество, не плакать, сколько тебе лет, мальчик? Только не снова, только не снова, он не переживёт, весь этот путь был пройден зря — да? В покалеченной руке — тяжёлый Смит-Вессон. В нём все пули на месте — каждая хорошо бы смотрелась в чьём-нибудь черепе; свинцовое сердце юнца из пробирки, маленькая смерть. Германн хотел бы иметь пулю вместо сердца — и хотел бы, чтобы пуля прошила точной линией виски, чтобы больше не было страшно.

***

— Ты мне очень помогла, Нилл. — Ну? Мне хотя бы заплатят за это? Я буду в безопасности? — нетерпеливо крикнула женщина, сложив на груди свои огромные жилистые руки. — Как знать. — В смысле? Я тут, блять, для чего корячилась? Зачем я тогда сюда пёрлась через пол-Европы? Давай сюда деньги, как договаривались, и проваливай. Нилл обернулась, отводя взгляд от обмякшего на стуле щуплого студента. — Давай-да... На неё смотрело безжизненно-холодное дуло револьвера. — Я воздаю всем по заслугам. Нилл взвизгнула: — Да чёрт тебя дери, у нас же был уговор! Убери ебучую пушку, иначе я набью тебе твое наглое лицо! Убери, я сказала! — Ты успешно избежала наказания в тот раз, когда убила своего мужа, сбежала в другую страну, чтобы тебя точно никто не достал, а теперь ради денег снова совершаешь преступление... Тебе не стыдно, Нилл Весперсен? — Почему мне должно быть стыдно? — Весперсен отскочила к стене и сжала руки в кулаки. — Это ты тут какие-то аферы проворачиваешь! Я же не знаю, зачем тебе этот хлюпик, может, ты его убивать собрался или насиловать... Бросай своё оружие, я тебе говорю! Я заявлю в полицию, я... Я тебя в порошок сотру! — А в полиции тебя могут принять не как пострадавшую, а как виновную, Нилл. То, что в тот раз тебя оправдали, может легко потерять свою значимость, если раскроется обман адвокатов, — Джон Доу был предельно резок и холоден. — Давай не будем искушать судьбу. Ты всего лишь винтик в системе, винтик поломанный, ржавый, и тебя нужно устранить. Такие, как ты, не должны существовать. — На себя посмотри, мерзкая рожа! — Я — другое дело, — Джон Доу снял пистолет с предохранителя и начал медленно давить на спусковой крючок. — Я — это «санитар леса», если угодно. Убираю всякую дрянь с лица земли и показываю пример этому гнилому миру. А студент этот, пусть и пытался тебе помешать, вряд ли чем-то сильно лучше. Такая же точно сволочь. Все вы сволочи... — Один ты стоишь невинный и красивый, — зло фыркнула Нилл. — Убери пистолет, кому сказала, меня это нервирует... — Меня нервирует, когда ты ещё что-то вякаешь. Джон Доу явно разозлился. Весперсен могла прочесть в его глазах смертный приговор себе. Она, бывший боец ММА, не решилась напасть на него сразу и мысленно материла себя за это. Быть может, шансы у них были изначально неравны, но... Но что-то точно можно было бы сделать. А сейчас он стоял напротив неё с револьвером — и она физически ощущала, как просачивается сквозь пальцы и утекает её призрачное счастье. Без муженька, без глупых судов, только она, южное солнце и приличная сумма денег... И где она теперь? — Я тебя в порошок сотру! — скрипнула зубами Нилл. — Перестань. Это глупо выглядит. Тебе есть ещё что сказать? Весперсен недолго думая бросилась на него, надеясь выбить пистолет. Выстрел прозвучал особенно оглушительно в стенах этой крошечной квартирки. Грубо пнув остатки черепа, Джон Доу быстро отошёл, пока не успел окончательно испачкаться. В этот момент всё вдруг стало казаться ему бессмысленным. Великие планы, глубокие идеи, намеченные цели — всё рухнуло одномоментно, когда кровь потекла по полу, извиваясь багряной лентой. Он смотрел на Харри Андерсена, которого не заставила очнуться даже пальба, и думал, что занимается глупостями. Жажда созерцания чужих страданий, возведение в абсолют обычного раздражения — разве это дальновидно? Разве то, что он сейчас делает, может принести ему какую-то пользу? Наверное, да. Без риска нет жизни, без риска этот мир никогда бы не сдвинулся с мёртвой точки, колёса бы не завертелись. Он хотел понаблюдать. Посмотреть в зеркало на самого себя, как учёный под лупой изучает лабораторную крысу — он немногим умнее её, а чувство превосходства у него непомерно. Так же и здесь. Дурацкие игры во имя благой цели — или же не во имя цели, а забавы ради, ощутить привкус крови, намеренно замараться, подразнить? Как всё повернулось. Приходи к вершителю судеб испытывать судьбу. Он взял со столика телефон студента, через который тянулась трещина, и поморщился: анализ отпечатка пальца. Пришлось прижать к телефону палец привязанного к стулу Харри. Джон Доу быстро набрал сообщение, отправил, дождался, когда зелёная галочка возвестит о том, что небольшое письмо нашло своего адресата, и через несколько минут удалил, проследив, чтобы собесеник его тоже потерял. Готово. Джон Доу без труда переломил тонкий смартфон надвое и бросил на пол, в лужу крови. Приходи.

***

У Андерсена всё плыло перед глазами. Блёклые обои в цветочек, тёмное пятно, похожее на дверь, в конце коридора. Что-то мерзко хлюпало под ботинками, и его не покидало ощущение, что он стал заложником сонного паралича. Прямо перед ним маячила тень демона, поправшая ногами чужой череп. Харри дёрнул головой, встряхнул плечами — руки не слушались, не двигались... Демон не двигался. Он опустил глаза. Его затошнило. Кровь, повсюду кровь... Такая реальная, совсем не как в фильмах. Эта тень — убийца, что-то... Что-то... Случилось, Андерсен не мог понять, что... Ох... Тень шагнула к нему, и Харри мутным взглядом сначала выловил слепой, налившийся кровью глаз, не скрытый сальной чёрной чёлкой, затем потёртую кожаную куртку, игриво-угрожающе блестящий револьвер... Фрагменты медленно складывались в цельную картинку. Отец в очередной раз пришел на помощь. Снова Александр, приехав по пьяни в родительский дом, проснулся от аромата свежесваренного кофе. Манфред сидел на кухне и пил чай из кружки, подаренной Штефаном. Александр поморгал, привыкая к утреннему свету, и понял, что на плечи его наброшено одеяло, а рядом с диваном, на журнальном столике, стоит чашка с кофе, тарелка с несколькими бутербродами и лежит упаковка таблеток от головной боли. — Спасибо, — сипло пробормотал Александр. — Тебя не было две недели на работе, — тихо произнес отец, — я постарался прикрыть, поговорил с Ленцем, но многие заметили. Александр прокашлялся и встряхнул тяжёлой головой. Горло болело, он явно снова простыл. — Спасибо, пап. Не стоило... Кх-х... Но я перед тобой в большом долгу. Манфред вздохнул. — Без проблем, Саш. Поправляйся, ты ещё не очень здоров. Может, возьмёшь официальный больничный? — Не-а. Отец встал из-за стола и опустился на диван рядом с Александром, глядя, как тот уплетает бутерброды. — Не сиди на сквозняке, хорошо? Отец укутал его в плед. Германн не ответил, он маленькими глотками пил горячий чай, чтобы не травмировать все ещё больное горло. Тяжёлая простуда и долгий запой, из которого Александр выходил под наблюдением Манфреда, подпортили и без того слабое здоровье инспектора. — Пап... Пожалуйста, побереги себя. Мне снова снилась мама... — Пожалуйста, Саш... Лицо Манфреда исказилось болью. — Да, я обещал не говорить о ней, но... В общем, тебе нужно поберечь себя, пап, — Германн шмыгнул носом, — ты в опасности, я всем приношу несчастья... — Не переживай, Сашенька, — отец горько усмехнулся, — я не дам тебе натворить дел. — Гер... манн... Это ты?.. — Там дверь закрылась... Заперта... Блять... Что этот урод с тобой сделал? — потрясённо выдохнул Александр, делая ещё один шаг вперёд, скользя по крови и едва не падая. Андерсен дёрнулся и наклонился — вот сейчас точно стошнит, точно... — Кто... Кто? Лучше скажи мне... Что здесь произошло... Почему ты с пистолетом... Кто эта женщина?! — резко встрепенувшись, взвизгнул Харри. — Неужели это?.. — Я узнаю её. Кажется... Блять... Я видел её на фотке. Не помню, где и когда... От Германна за километр несло резким запахом перегара. Он был не в себе. Пистолет. Всегда с собой — в последнюю минуту окончить всё прощальным выстрелом и раздробиться самому на мелкие кусочки. В комнате, где все окна были закрыты, а ручки вынуты, прятались призраки. Андерсен никогда в них не верил, но они притащились за Германном вслед и затаились по углам, это точно. — Н... Неважно! Это же похищение! И убийство! И все... И все сразу! — встревоженно крикнул Александр. Харри успевал подмечать, как у Германна заплетаются ноги, как его выдают большие пятна на футболке. Ответ-ответ-ответ, искать ответ... Андерсен дёрнулся на стуле, пытаясь — жаль, что безуспешно — высвободиться. — Я тебя вытащу, хороший, я тебя вытащу, терпи, терпи, щас придумаем... Я уже ничего не понимаю, прости меня, прости меня... Пьяный вусмерть инспектор топтался на одном месте. Андерсен обычно был близок к обмороку уже после рассказов о крови, а тут... — Ты? — Я! — панически воскликнул Германн, переступив через тело, словно даже его не заметив. — А что я... А я что... Подожди, сейчас я тебя вытащу... — Ты убил её? — прошептал Андерсен. Александр часто-часто заморгал. Пол пошёл красными трещинами, комната разлетелась на осколки. — В смысле? Нет, нет, я никого не трогал, нет, — отчаянно замотал он головой, опускаясь на колени рядом с Харри прямо в лужу крови. — Это он, это он убил... Он позвал меня сюда... — Кто? — Да этот... Подожди, как тебя распутать... — Германн трясущимися руками попытался высвободить ладони Андерсена, сведённые за спинкой стула, однако у него не вышло — пластиковые наручники, стянутые между собой, было так просто не снять. — Джон Доу? — Да, да, он!.. Подожди секунду, хороший, подожди... — Успокойтесь. Александр включил видеозапись с камеры наблюдения и отхлебнул из начатой бутылки виски. Ещё одна бутылка, уже пустая, стояла рядом на столе, но Германну всё ещё было мало, слишком мало, чтобы успокоить себя, заставить слезы перестать безостановочно течь из глаз. Манфреда не стало. Его, приехавшего на вызов — ограбление банка — застрелили, и всё, что у Александра осталось — видео, на котором запечатлены последние минуты жизни Манфреда Германна. Германн уже второй день подряд пересматривал запись на повторе, пытаясь представить, что в этот момент происходило, смоделировать ситуацию. Мог ли он помочь? Мог ли он быть рядом? Убийцу, этого ублюдка в балаклаве, Германн избил до полусмерти, повалил на пол, не дожидаясь допроса, и наносил тяжёлые удары, вереща, как безумец, пока его не оттащил Штефан. На записи снова появился отец, пока что живой, камера могла показать его профиль, так похожий на профиль Александра. Германн глубоко вздохнул и сделал ещё один глоток виски. В голове завертелся придуманный им сценарий. Андерсен побледнел так, словно вся его кровь сейчас была не с ним, а расплескалась по полу вместе с кровью Нилл Весперсен. — Я вам не верю. Это вы её убили? Ледяным металлом прочертили багровую полосу на шее — у взъерошенного ворона отнялся его хриплый голос. — Ну не молчите же. Белый как мел, растворяющийся на глазах Харри не двигался. Смотрел с укором, как на чужого. — Как я мог... Зачем... Зачем мне было бы это делать? — пролепетал Германн, по полу отползая от Андерсена, пачкая где-то порванные джинсы в красной липкой жидкости и неосознанно пряча за спину уже заляпанный Смит-Вессон. — Ну у вас... Ведь была мотивация, верно? Я же вам рассказывал про дело Весперсена? Вам не занимать чувства справедливости, герр Германн. В логическую цепочку Андерсена точно вкралась ошибка, но Александр не мог её распознать и — ох — сам начинал верить в то, что говорит этот полуобморочный человек. — Где мой телефон? Зачем вы привязали меня к стулу?.. Черт, голова... Болит... — Стой-стой-стой, Харри, я вспомнил, я знаю, я сейчас тебе мигом развяжу руки, не волнуйся только... Смотри на потолок... Германн подёргал заедающую молнию на кармане рукава и вытащил тот несчастный перочинный нож, который использовал на допросе Харри Андерсена уже больше месяца назад. Андерсен дёрнулся, напрягся и всё же отвёл глаза на обои в цветочек. — Вы мне угрожаете? — Да что ты такое говоришь! Я просто хочу помочь... Я... Я сам не знаю, что происходит, я здесь оказался случайно! От выпитого для храбрости — и для заглушения одиночества — виски заплетался язык и все плыло перед глазами. Он не был уверен ни в чем. Он не доверял самому себе. Следователь в любой непонятной ситуации должен уметь соображать. Думать головой. Выпутываться из любой передряги, чтобы не быть раздавленным. А у Германна не получалось думать — он уже давно перестал считать себя следователем. Больше похож на подозрительную грязную тушу, которую кто-то приучил к бутылке. Кто будет верить такому человеку, полагаться на его ум и логику? Да никто. И правильно сделают. Он сам не знал, что делал, он сам боялся, что вдруг мир окажется вывернутым наизнанку, валет — тузом, хороший парень — плохим парнем, а плохой — хорошим. И всё, всё, всё заливала настойчиво пристававшая ко всем поверхностям кровь. Что чувствовал Манфред, когда дуло пистолета смотрело на него черным провалом? Что в этот момент выкрикивал грабитель? «Эй, что за?..» «Мордой в пол, и руки за голову!» Манфред, поджав губы, смотрел на других заложников, послушно упавших на колени, Манфред завел руки за голову, но остался стоять, и какие-то слова срывались с его губ. «Успокойтесь, я из полиции, я не причиню вам вреда...» «А ну стоять, мразь!» Манфред выглядел спокойным, но Германн видел в нем то, что видел в себе — дрожащие руки, нетвердую походку. Отец был пьян. Его била дрожь, и он пытался говорить — Германну рассказали потом, что он пытался разговорить нападавшего. «Вам нужна помощь... Я могу помочь?» «Заткнись, коп!» «Как... Ваше имя?» «Ещё одно слово, и я твоими мозгами тут все украшу.» Пап... Прости, что меня не было рядом. Германн настойчиво пилил пластик, но тот в трясущихся руках пьяницы никак не хотел поддаваться. Андерсен нетерпеливо дёрнул рукой и нервно застучал каблуками по грязному полу. — Я сейчас потеряю сознание, герр Германн. Правда. — Тише, тише, подожди совсем чуть-чуть — приговаривал Александр, сомневаясь в убедительности своих слов. — Привет! Откуда-то треск и противный голосок. Германн вскочил и выронил нож, затравленно озираясь. — Добро пожаловать! Надеюсь, Андерсен уже успел оценить любезность своего друга... Германн благородно прикончил твоего давнего врага, Харри, разве не стоит уважать за это своего напарника хотя бы немного? — Чей это голос? — выдавил Германн, у которого голова моментально пошла кругом. Он даже не мог спорить с этим голосом, давящим на него, раздающимся словно из стен. Его парализовало страхом — что уж говорить о беззащитном Харри! — Пер-Эрик, — обронил Харри, уставившись в одну точку на стене. — Но... Он, кажется, мёртв? — Да. Давным-давно покончил с собой в камере... — Наверное, вы сейчас думаете: «ой, какой ужас, он же помер!» Ну, вот так получилось. Можете попытаться меня разыскать, я вам все равно никакой пользы не принесу! — слегка приглушенный голос словно издевался над перепуганными Германном и Андерсеном. Александр съежился. Ему показалось, что в мозг вогнали тонкую иглу шприца, который собирает мысли и передает их врагу. Глупость, конечно, но в этой жизни всё может быть. Всё может случиться. Кто-то умирает, а кто-то — как всеми много раз упомянутый бог — воскресает, и кто знает, какими силами наделяет человека воскрешение. Был ли бог-отец некромантом? Руководит ли Джон Доу хором мёртвых? Умеет ли Андерсен петь? Манфред улыбался, кивал головой и действовал так, как требовалось — встал на колени, не приближался к преступнику. Грабитель кричал что-то, размахивая пистолетом, а Германн мог только представлять, что в этот момент думал отец. Вспоминал ли Манфред его и маму? Успел ли он попрощаться? Александр снова разрыдался, сделал несколько больших глотков из бутылки, но продолжал смотреть и представлять, заполняя воспаленным воображением недостающие куски. «Послушай, дружище, у нас возникли непонятки. Я Манфред, а тебя как зовут?» «Не подходи ко мне!» « Не подхожу, видишь? Не подхожу... Что тебе нужно, дружище? Деньги? Помощь?» «Ничего!» На записи Манфред вымученно смеялся. «Так не может быть, что-нибудь да и хочется... Я вот, например, хотел бы выпить. Может, ты уберешь пушку, и мы пойдем в бар...» Германн представлял себе что-то такое, как-то так Манфред мог бы пытаться успокоить его. Прошло пять минут с прихода отца. Девушке в дальнем углу, у банкомата, стало плохо, и Манфред инстинктивно дернулся, вскочил на ноги, собираясь ей помочь. «Я же велел не двигаться, мразь!» Германн мог поклясться, что на долю секунды Манфред посмотрел в камеру черными глазами, полными ужаса. — Давайте честно. Вы боитесь. Германн — грязная свинья, повинная в смерти своей напарницы — боится, что наконец-то перед Андерсеном обнажилась вся его мерзкая натура. Андерсен боится, потому что он на самом деле никогда не хотел знать, как люди убивают и что с ними происходит потом. Андерсен повёл плечами. В его глазах — прозрачных, как лабораторное стекло — плескался ужас. Скоро кто-то будет рассматривать кровь под микроскопом. — Эй! — рявкнул Германн не вставая, выжимая последние силы из прокуренных лёгких. — Ты же здесь? Совсем рядом, да? Слышишь нас, урод?! — Если вы думаете, что я совсем рядом, то вы ошибаетесь. Я далеко-далеко, в царстве снов и теней, хе-хе! — Но ты же выжил каким-то образом, я это знаю! — кричал Германн, игнорируя все молчаливые попытки Харри его угомонить. — Иначе ты не разговаривал бы с нами сейчас! — Я не вижу зла, не слышу зла и не говорю о зле — то есть с вами! Я ни о чем не думаю, просто воспроизвожу! Я магнитофон, а не человек, моя задача — приближать ваш скорый конец!.. — Черт бы тебя побрал... — Германн. Тихо. Жалобно. По-ребячески. — Пожалуйста, сделай хоть что-то, чтобы это опровергнуть. Почти неслышно. — Я очень хочу верить тебе. Пожалуйста, докажи, что ты мой друг. — Э-э... Наверное, я посмотрел слишком много фильмов, — нарочито разочарованно протянул Пер-Эрик. — Но лучше посмотреть много фильмов в одиночестве, чем заиметь друзей, дружба с которыми обернётся не просто разочарованием, но и адской болью с обеих сторон! Харри Андерсен, не бойся, если твой идиот постарается, больно не будет. — Он уже постарался... — вздохнул Андерсен и вперил взгляд в потолок. — Разбил мой телефон... И всё в разводах... Вы бы хоть прибрались тут... Германн съежился на полу, сжимая в руках нож, которым неплохо было бы снова прочертить имеющиеся шрамы. Труп Нилл Весперсен смотрел на него с укором. По стенам поскакали глазные яблоки, демоны-тени замигали часто-часто в тёмных углах. — Харри, ну пойми ты наконец, я не желаю тебе зла... Неужели ты не видишь, что всё это подстроено? Вся ситуация... — Не заламывай руки. Встань с пола, — неслышно пробормотал Андерсен. — Ты мог придумать что угодно. Или же вы работаете вместе. — С кем?.. — С Джоном Доу, конечно же. — Что за бред!.. — Германн, знаешь, ты был прекрасным союзником, — снова затрещал Пер-Эрик, — но всему приходит конец. Правосудие настигнет любого — и тебя, убийцу, в том числе. Но Джону Доу было бы скучно просто убрать тебя. Ты особенный человек, как и твой... Напарник. Он предлагает тебе сыграть в игру — ты же любишь азартные игры? Перед глазами промелькнули стройные ряды красных, черных, снова красных и снова черных силуэтов, пятен, цифр. Один неосторожный шаг обеспечивал Германну падение в пропасть, из которой он уже однажды пытался выбраться. — Я... Не хочу... Александр закрыл голову руками, все больше и больше понимая, что приближается к состоянию истерики. — Инспектор, возьмите себя в руки! — неожиданно крикнул своим тоненьким голоском Андерсен. — Вы меня в это втянули, вам с этим и разбираться! — Игра эта тебе уже, наверное, знакома, — хихикнул Пер-Эрик, не обращая внимания на то, что говорят в квартире. — Это русская рулетка. — Я убью себя без вопросов, если это будет нужно, — немного воспрянул духом Германн. Его жизнь не стоила ничего, совсем ничего... — Инспектор, перестаньте! — одёрнул его Харри. — Правила просты: ты стреляешь по цели — то есть по Харри Андерсену — ха-ха — и молишься, чтобы случилась осечка. У тебя есть три выстрела. Игра заканчивается после первого попадания в цель. В общем-то, всё... Как это сделать, ты знаешь, а пистолет у тебя с собой — надо же было тебе чем-то прикончить Нилл Весперсен! В твоем пистолете должно быть не меньше трёх пуль — иначе неинтересно! В руки не стрелять, в ноги не стрелять, мимо не стрелять — иначе мгновенная карма, так сказать... — Я не согласен с такими правилами! — рявкнул Германн, вскочив с пола. — Где ты, ублюдок? Вылезай! Я не буду! — Если тебя это не устроит, то можешь не делать ничего. Но тогда через пятнадцать минут полицейское управление в Грёнланне благополучно взлетит на воздух... А вместе с ним все, все полицейские. Вот так незадача! — Шнайдер-младший рассмеялся. Сквозь его интонации просачивалась жестокость его отца, но текст, который он произносил, был словно зачитан с выражением по бумажке. Германн всё больше убеждался в том, что с ними говорил не просто Пер-Эрик, но записанный голос Пера-Эрика, а это значило, что сейчас они не получат никаких ответов на свои вопросы и не смогут изменить ход событий в свою пользу. — Дверь, кстати, откроется после удачного выстрела, не переживай. Осталось пятнадцать минут. Удачи! Андерсен побледнел. — И что, вы теперь убьёте меня, инспектор? — прошептал он. — Глазом не моргнув? Вы же меня ненавидите, наверное... — Нет, нет, нет... Не надо больше смертей! Пожалуйста, не надо, не надо, не надо... Они все вернулись к нему. Они снова стояли за его плечом. Нилл Весперсен вот-вот была должна подняться и присоединиться к их рядом, и Харри тоже — нет! Только не это! Он глупый, слишком глупый и юный, чтобы умирать... Германн не глядя сделал три выстрела в стену. Андерсен дёрнулся и пробормотал: — Зачем это?.. — Ах, какой ты негодяй, Александр! Зачем ты портишь обои? — наигранно посетовал Пер-Эрик. — Заткнись, говорящая голова, — рыкнул инспектор, поднимаясь с пола. Он был всё ещё не совсем трезв. — Харри, послушай... Я просто пытаюсь дать тебе хоть какой-то шанс на жизнь. Чтобы пуль было не шесть, а три... — Зачем? — уже твёрже повторил Андерсен и посмотрел — нечасто такое происходит — прямо Германну в глаза. Обречённость этого взгляда сразила Александра наповал. Андерсен был холоден и жесток в эту минуту. Германн видел, что жалость его иссякла. — Четырнадцать! — протянул Пер-Эрик. — Зачем вам оставлять меня в живых? В этом нет логики. Вы ненавидите меня. Германн пошатнулся. Сделал несколько пьяных шагов по хлюпающему, грязному, затягивающему болоту и опёрся на стену — провалился. Слёзы замутненно-хрустальными каплями покатились по щекам, застучали по полу. — Харри, я очень боюсь... — пролепетал он, снова закрывая измученное, исхудавшее лицо запачканными руками. — Я очень боюсь смерти... Она везде преследует меня... Тени смеялись над ним. Во взгляде друга не было ответа. — О, не надо слёз, принцесса! Съязвил. Топнул недовольно каблуком, подался вперёд: — Делайте уже, что должно. Вы слышали условия — почему вы мнётесь? — Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось! — взвыл Германн и разрыдался в голос, оседая на полу. — Тринадцать. — Вы истеричка, инспектор! — сердито прикрикнул Андерсен. Для Александра это было равносильно хлёсткой пощёчине. — Вы слышали, что он сказал? Если вы не закончите начатое, мой родной город взлетит на воздух — пострадают мои близкие друзья! — Но иначе... Иначе пострадаешь ты... — тихо всхлипнул Германн. Пляска смерти, хоровод чертей на чужих костях. — Двенадцать. — Как будто вам не насрать, герр Германн. Припечатал. Больно. Не надо больше, не надо, не надо, пусть это прекратится, пусть эта ужасная агония хоть на мгновение перестанет его мучить! — Прекрати-и-и! Вскочил-шаг вперёд-дуло смотрит прямо в лоб студенту-щелчок-прокрутка-зажатый курок. Он даже не думал. Делал всё импульсивно, по наитию. Скорей бы это уже закончилось. Осечка. — Вот так, значит, — отчеканил Андерсен, проговаривая четко и внятно каждое слово. — Хорошо. Я вас понял. Вы не хотите мне ничего доказывать. Тогда играйте по правилам, пожалуйста. Я вас не виню. — Первый выстрел сделан! Ещё две попытки у вас есть, инспектор, — зубоскалил Пер-Эрик. — Одиннадцать. — Что... Что я сделал? — Попытались меня прикончить. Как и должно было случиться, — ровным тоном произнёс Харри. — Жаль, что с ходу в лоб. Но я вам это прощаю, — в его голосе сквозила горечь. — Это по крайней мере честно по отношению ко мне. — Десять. Снова эта липкая, вязкая чернота. Снова она захлестнула разум, въелась в мозг, он совсем потерял контроль над собой, совсем, совсем, зачем он сегодня пил, почему он не может просто быть нормальным, почему он это сделал, пожалуйста не трогайте меня умоляю пожалуйста хоть на секунду перестаньте делать мне больно Господи — — Я не хотел... — Это вы зря. Пожалуйста, не оправдывайтесь и продолжайте, — отрезал студент, невольно заёрзав на стуле. — Мне правда всё равно. Я не буду вас винить. — Прости меня, Харри, прости, я не знаю, что делаю, прости меня, моё солнце, я... Влага продолжала щипать глаза, комната подёрнулась пьяной дымкой, по голове словно ударили кувалдой. Он. Чуть. Не. Убил. Это губительная слабость так повлияла на него. Нет, не слабость — сумасшествие. Нет, он в своем уме, просто он... Просто он самая мерзкая тварь из всех живущих на Земле людей. — Девять. — Прости, пожалуйста, только прости меня... — качнулся из стороны в сторону, плачет, кап-кап — капают слёзы. Больно. Что происходит? — Возьмите себя в руки, инспектор! — гавкнул Андерсен и снова топнул ногой. Каблук ботинка стукнулся об пол — вонзился в голову, был забит туда гвоздём — так Германну казалось. — Вы меня в это втянули, вы сейчас несёте ответственность за всё! Я не знаю, что вы устроили, но если мне суждено умереть, то добейте меня уже! — вскричал студент. Он был в ярости. — Я просто хочу хоть какой-то определённости, мне надоели ваши слёзы! Следствие покажет, что за чертовщина тут происходит, а сейчас, пожалуйста, возьмите всё в свои руки, чёрт вас дери! — Пр... Прости... — Не надо извиняться передо мной! Почему в критической ситуации вы тут развели какие-то сопли? Вы полицейский или кто?! — Я... Я не знаю... — Восемь. — Мне казалось, что за долгие годы такой работы вы уже научились убивать, — хмыкнул Андерсен. — Вот, даже труп... Тому подтверждение... Простите, кровь... Не люблю. Не могу. Давайте вы избавите меня от необходимости на неё смотреть. Или вы такой же трус, как Джон Доу? Даже прибить меня не можете, когда надо? — Я... Я не хочу больше смертей, правда, — бормотал Германн. — Я хочу, чтобы ты жил дальше... Ты же хороший... — Моя жизнь не стоит вообще ничего по сравнению с жизнями других. А вы всё равно мечтали от меня избавиться. Неужели вас останавливают ваши триггеры? Переступите через них, сейчас не время ломаться и ныть! — Семь. — Харри, у меня... У меня руки трясутся, я не могу так... Искалеченные ладони списанного со счетов человека и правда жутко дрожали — меньше пить, меньше бояться, хотя бы иногда быть нормальным... — Эм... Ты... Пер-Эрик, да? Ты можешь прекратить? Затормозить хотя бы ненадолго? — взмолился Германн. Андерсен посмотрел на него устало и безразлично. — Шесть. Комната закружилась в безумном вальсе, под ногами разверзлась бездна. Германну очень хотелось проснуться в этот момент, очнуться от этого пьяного бреда... — Александр, делайте, что должно, блять! Андерсен ругается? Точно сон. Это точно сон. Германн ущипнул себя за руку. Кроме боли и цветных пятен, расплывшихся в единственном глазу, ничего не последовало. — Пять. — Я никогда не был альтруистом, герр Германн, никогда! Я надменная сволочь, эгоистичная мелюзга, называйте как хотите! — просипел Андерсен. — Но моя жизнь в сравнении с жизнями других людей действительно ничтожна, поэтому можете считать, что, прикончив меня, вы не пополните этим убийством список своих жертв. — Дьявол... — Германн наконец смог более-менее твёрдо встать на ноги и взять обеими руками пистолет, родной, тяжёлый Смит-Вессон. — Да кому ты врёшь? Ты меня из дерьма вытащил совсем недавно, хотя я по отношению к тебе вёл себя как скотина. Я сейчас что-нибудь придумаю... Не переживай... — Четыре. — Не стройте из себя хорошего человека. Я тоже не хочу этого делать по отношению к себе, — пробормотал Андерсен. — В таком состоянии вы вряд ли сможете не убить меня. — Это мы ещё посмотрим. Одноглазый нетрезвый стрелок с тремором и в панике — даже звучит смешно. Германн поднял револьвер и начал прицеливаться. — Три. Андерсен весь съёжился. Какого бы храбреца он из себя ни строил, сейчас ему было страшно. Это было заметно невооружённым глазом. Взгляд его бегал туда-сюда, останавливался то на пальцах Германна, то на стволе Смит-Вессона, то на полу — и тут же возвращался к инспектору. — Не бойся... Пожалуйста. — Я и не боюсь, инспектор. Вы это себе придумали, — Харри улыбнулся через силу. — Я буду стрелять... В левый бок. Твой левый... Немного повыше диафрагмы, в ребра скорее... Наверное, т-так получится... Постарайся расслабиться. Руки отведи... Как-нибудь... Андерсен нервно оскалился. — Два. Сейчас... Сейчас. — Один. Прости, пап, я почти не говорил тебе, что люблю тебя. Я закрываю глаза, и вот я рядом с тобой, в этом проклятом банке. Красно. Всё вокруг — не больно, не страшно, не тошно — красно. Руки дрожат, поглаживая темные волосы, путаясь в красном... Два мертвеца, четыре монеты за их несчастные души. Преступник, уходит, а ты... ты, пап, больше не улыбнёшься, не поможешь, не вытащишь из мрака ты в красном красном ярком жутком красном. Не плачь, не плачь, все будет хорошо, не смотри так, все закончилось, ты сам просил меня не плакать, ну? Я отомщу за тебя никто не погиб никто ведь не погиб никто никто никто? Как же больно, надеюсь, тебе уже не больно? Наверное, теперь у тебя всю жизнь будет болеть голова. Прости. Прости прости прости прости прости прости прости. Надеюсь, в твоей голове ещё остались те прекрасные рассказы. Добрые сказки на ночь. Уютные колыбельные, которые ты пел мне. Напой их ветру, напой их звёздам, пап. Горячие слезы падают на твое лицо, так похожее на мое, словно пытаются смыть кровь. А тебе все равно, пап. Я ведь даже не с тобой, это лишь видение моего больного мозга. Не нужен был тебе такой сын, напарник, не нужен. Я никогда не ценил тебя и твою заботу, и вот ты— Ушел. Ты лежишь на красном, и вокруг все красное, и красные ладони гладят тебя по волосам, по лицу, красные пальцы закрывают твои глаза. Красные руки — твоя колыбель. Приглушённый вой горя — твоя колыбельная. Надеюсь, ты спишь спокойно. Мама знает, что ты герой, ты ведь и правда герой, да? Ты мой герой. Ты справился. Засыпай, пап, засыпай. Ты в очередной раз смог помочь. — Даже не больно. Глупости, — прошептал Андерсен и в эту же секунду стиснул зубы и зашипел, завалившись набок. — Харри! — испуганно вскрикнул Германн, выронил пистолет и бросился к нему, перескочив через труп Нилл. Где-то в коридоре послышался громкий щелчок. — Ура, игра окончилась! Ты попал в цель! Молодец, спас что-то там, бла-бла-бла, дверь открылась, все дела, поздравляю с днем смерти дурака. Было приятно иметь с тобой дело! Пер-Эрик наконец-то затих. Александр не был уверен, что у него остались силы добиваться ещё каких-то слов — тем более сейчас окончательно стало ясно, что это всего лишь запись, и не факт, что Шнайдер-младший действительно остался жив. Да и это вообще не было самым главным в ту минуту. — Харри, ты как? Харри, пожалуйста, не молчи... Германн наконец-то смог высвободить студенту руки — тот тут же соскользнул со стула на пол и застонал от боли. — Парадная рубашка... Чёрт... Самая лучшая ведь, — прошептал Андерсен. — Жалко... — Дай я посмотрю... Александр слишком долго пытался расстегнуть пуговицы — без одного пальца это было несколько проблематично — и с ужасом наблюдал, как Андерсен из мертвенно бледного превращался в белоснежного, похожего по цвету на чистый ватман. Кровь на снегу — красивое зрелище. Неудивительно, что братьев Гримм это когда-то вдохновило... — Уже... Раздеваете?.. Хех... — выдал Андерсен, прикрыв глаза и дёрнувшись от боли, когда Германн попытался к нему прикоснуться. — Делайте что хотите, впрочем... — Тише ты, идиот! Дурак, ненавижу тебя, как же мы с тобой в это влипли... — Это у вас... Спросить надо... Ай, черт... — Тут самый край задело только... Жить будешь. Наверное, — постарался убедить скорее самого себя Германн. У него не было времени на подробный анализ повреждений, так что он недолго думая скинул потёртую куртку и рывком расстегнул рубашку на себе — казённая, Ленц отдал в вечное пользование когда-то. Пуговицы поскакали-покатились по полу — жаль, конечно, но ничего, потерпит. — Рука ещё... Ай, — пискнул Андерсен. — Немного зацепило... Ерунда... — Жить будешь, говорю, — Германн, с ужасом глядя на руку студента, на которую явно пришелся основной удар крупнокалиберной пули, стащил с себя рубашку, воткнул перочинный нож в ткань и рванул, разрезая её на неровные куски. — Кха... Герр Германн, это что, приватный танец? — Где ты этого понабрался? Сходил на свидание один раз и теперь думаешь, что умеешь шутить?.. Несмотря на весь ужас ситуации, Александру в этот момент ненадолго стало теплее и спокойнее, хоть он и понимал, что прежнего доверия между ними уже не будет. — Нет времени. Я перебинтую, а там... Черт, — дыхание перехватило, комната качнулась вправо, затем влево... — Что такое?.. Ай! Германн кое-как перемотал раны, затянув настолько крепко, насколько мог, и попытался взять Андерсена за руку. — Я... Могу принести тебе воды, если хочешь. И я сейчас же вызову скорую... Андерсен сморщился — ему было всё ещё страшно, а теперь ещё и жутко больно — но руку не убрал. — Мне холод-дно... Германн укутал его в свою потёртую, уже всю измазанную в крови куртку. Андерсен тут же уткнулся в ее воротник — пытался скрыть слезы, выступившие на глазах. Германн заметил, как из кармана студента выпал какой-то маленький предмет — голубая бусина на шнурке, подарок Теа. Инспектор машинально подобрал бусину в надежде, что ещё сможет её вернуть владельцу. — Пиздец... — выдохнул Александр. — Ты главное не бойся... Не переживай, все образуется... Я что-нибудь придумаю... Он вскочил, побежал на кухню — там было всего два стакана, но Германн и за это мысленно поблагодарил высшие силы. Набрав воды, он бегом вернулся к Андерсену, поставил перед ним стакан и кинулся в коридор, на ходу доставая мобильник из заднего кармана джинс. — Сука, сука, тут сеть не ловит... На лестничную клетку... Надо... — приговаривал он вслух. — Дверь... Дверь не заперта... Трясущимися руками он набрал номер, прислонившись к выкрашенной в блевотный розовый цвет стене на лестничной клетке. Обнажённой спиной он почувствовал отрезвляющий холодок, но это его не взбодрило, а лишь вернуло к реальности — вернуло то ощущение липкого страха, от которого он старался сбежать. — Алло, да?.. Да, простите, только по-английски... Да, человеку плохо... Стрельба... Выстрел... Блять... Он может умереть... Германн протараторил в трубку адрес и сбросил. — Я уже бегу обратно! Андерсен в этот раз сам схватил его за руку, крепко-крепко, пусть и с определённым недоверием. Стеклянно-голубые глаза закатились, он прерывисто дышал — не хватало воздуха. Знакомое чувство. — Всё образуется, я уже всё уладил... — забормотал Александр. — Попей водички, вот, держи... Германн бессильно лег рядом на пол, дрожа и прислушиваясь к тяжёлому дыханию Харри. — Ты только не отключайся, п-пожалуйста, мой хороший... Александр кривил рот, пытаясь не заплакать, и соображал — что бы такого сказать, что сделать, чтобы помочь отвлечь?.. — Знаешь, быть полицейским — полное дерьмо. Приходит щенок наивный, только после академии, и его тут же бьёт по голове весь тот пиздец, который творится в мире, — в горле стоял ком, и голос перехватывало. — А он мечтал быть героем, а он у нас идеалист... Но... Люди умирают, преступники остаются на свободе, и ты уже остаёшься один... Спиваешься... Или на таблетки садишься... Пока не поймёшь, что все умерли, и никого рядом нет, чтобы тебя встряхнуть... Но ты не умрёшь, Харри, я тебе клянусь, я же ещё жив, и не такое довелось пережить... — Я не хочу умирать, инспектор, — еле слышно прошелестел Андерсен куда-то в ворот куртки и закрыл глаза, совершенно выбившись из сил. Он был близок к тому, чтобы потерять сознание. Всё как в тумане. То ли жарко, то ли холодно. Больно. Глупость. Ничерта не ясно. Голоса, вопросы. Врачи, с ними, кажется, полиция, кто-то грубо схватил за плечо, встряхнул... Германн сам себя не слышал. — Можно я с ним? Пожалуйста?! Отпихнули, разъединили руки, оборвали нить. Щёлкнули наручники, повели куда-то. Что случилось дальше с Харри, Германн не знал.

***

Ничего не понимая, ничего не зная, он был приколот на булавку — как бабочка под стеклом. Ничего не хотя, ни о чём не мечтая, он единственным глазом смотрел на безжизненный белый свет — как подопытный кролик. Зачем ты убил его? Где ты потерял себя? Будь добр отвечать. Единственный завет безымянного благодетеля — помни о смерти.