Апокалипсис в Овраге

Фортуна открыла глаза с ощущением, словно не спала трое суток. Она стояла совсем одна посреди разваленного и рушащегося вокруг города, перебирая в голове все поводы, которые могли привести её сюда, но совершенно ничего не могла вспомнить, кроме бесконечно длинного дня, того, что в кармане куртки лежат ключи от квартиры, до которой рукой подать, и какой-то неуловимой мысли, что никак не хотела оформиться и стать понятной и простой. Тихея огляделась: завалившиеся на бок дома и раскиданные повсюду обломки всех видов камня были мелко припорошены снегом и пеплом. Пальцы мёрзли без перчаток, лоб чесался под шерстяной шапкой, ветер мерзко задувал в шею, поэтому Удача ещё раз проверила ключи в кармане и двинулась в сторону чудом сохранившейся квартиры. Лифт работал, хотя перед отправлением и позволил себе угрожающе моргнуть тусклой лампочкой, которую Фортуна честно считала ровесницей Сталина. На стенах кабины, как и прежде, были начертаны всевозможные обвинительные записи в адрес особенно популярных жительниц и жителей дома, из грязного и замызганного зеркала на пассажирку неприветливо глянула её нечёткая, усталая и посеревшая копия, и Тихее вдруг показалось, что она не может увидеть в отражении что-то очень важное, без чего её лицо совершенно и точно неполноценно. Ощущение было в высшей степени странным для культистки, потому что она внимательно вгляделась в свою наружность и нашла, что соответствует всем законам человеческой анатомии. Но чувство недостаточности не отпускало. Движение вверх прекратилось с характерным толчком, от которого и без того тусклая лампочка напоследок моргнула и погасла. Двери открылись со скрипом, сначала пустив узкую полоску света на зеркало, от которого, медленно снимая с себя шапку, отвернулась Тихея, а затем позволив мягкому золотистому свечению охватить всю кабину. Фортуна вышла из лифта и совершенно не узнала этажа, на котором провела, как она сама выражалась, всю свою молодость: вместо полупустого предбанника классической «хрущёвки» перед культисткой раскинулся одновременно светящийся и сумрачный коридор, ведущий в сторону её квартиры. По коридору медленно, прижимаясь к стенам, ползали чёрные и полупрозрачные Тени всех форм и высот, бегали четырёхпалые Птицы, которых без сомнения узнала бы Война, будь она здесь, и всё это странное общество так или иначе интересовалось вышедшей к ним из лифта девушкой. Удача на всякий случай протёрла глаза, но вдруг почувствовала странное движение собственных мышц – словно у неё был глаз на лбу, которому вдруг вздумалось моргнуть. Культистка осторожно подняла руки к вискам и медленно пощупала верхнюю часть лица, чтобы убедиться в том, что у неё из ниоткуда взялся глаз на лбу. - Она теперь пророчица, брат мой? – зазвучал вдруг в голове девушки мелодичный мужской голос. - Воистину, брат мой, - отозвался с гордостью второй мужчина, в котором Фортуна тут же признала Михаэля, хотя и не могла вспомнить, кто это. - И она слышит нас так же, как и?.. - Её предшественники, да. Здравствуй, Фортуна, - Михаэль обратился к ней совершенно неожиданно, так что Тихея смогла только кивнуть, пытаясь осознать всё произошедшее. Тем временем голос увещевал: Тебе должно быть невероятно страшно от того, что ты не до конца понимаешь, что с тобой происходит. Ничего не бойся, всё в руках Отца нашего. Тебе нужен отдых. Иди к себе домой и спи, а по твоему пробуждению ты обнаружишь, что путь к истине лёгок и приятен, ибо с тобой будет надёжный проводник. Не бойся, Фортуна, всё будет так, как должно быть. Пророчица не помнит, как добирается по Сумрачному Коридору до двери, она помнит только, что не спала уже очень долго. Фортуна закрывает глаза на диване в чужой гостиной и не помнит своих снов. *** Рехору не снятся сны уже больше пяти веков. Небольшая плата за бессмертие – потеря сна и сновидений вместе с ним. Рехор не уставал, не испытывал голода, мастерски оставлял эмоции в стороне, когда необходимо было принять решение, не переносил чеснок из-за ужасного запаха после его поедания и всё время повторял, что кто угодно умрёт, если бить его колом или стрелять в него пулями вне зависимости от материала. Гибель многих он видел лично. За пять столетий своей жизни Рехор похоронил почти весь свой род, погибший от охоты на «нечисть», войн и рук особо рьяных энтузиастов, и всего одну невесту, отказавшуюся во время вспышки оспы променять короткий человеческий век на вечные прятки, которыми живут бессмертные. Как ни трагикомично, но единственным настоящим другом бессмертного существа в итоге оказался сам Смерть. Впервые Жнец пришёл к Рехору в его девятнадцатую осень далёкого 1458го года, когда чернокнижник стоял в подвале собственного дома, окружённый ритуальными рисунками и словесными символами, повторяющий сложное и запутанное заклятие. Маленькая каменная комната, предназначавшаяся для хранения бытовых необходимых вещей, теперь пахла сыростью, кровью и наэлектризованным от появления Всадника воздухом, в дальнем углу валялся парадный камзол, а перед Рехором на высоком деревянном пюпитре лежала книга, исписанная мелким почерком по-латински. Осмотревшись и оценив ситуацию, Смерть вежливо кашлянул в свободный от серпа кулак. Будущий вампир обернулся с неподдельным страхом разоблачения в холодных голубых глазах. - Ну, что тут у нас? – протокольно уточнил Бледный. - А… Я… - Перепутал кучу слов в заклятии. Что ты там творил? – Смерть снял книгу с пюпитра, пробежался глазами по тексту, - Вампир? Правда? - Ну, мне всегда хотелось быть вечно… - юноша неуверенно пожал плечами. - Быть вечно вечным. Ясно всё с тобой. Хотел быть бессмертным, а призвал Смерть, будем знакомы. Как тебя, кстати, окликать? - Имя мне, - приосанившись начал чернокнижник, - Граф Франц Венцель Август… - Остановись, - Жнец устало потёр лоб, - А то сейчас я сам себя заберу, чтобы все твои титулы не слушать. Прозвище есть? - Рехор, - обиженно отозвался Франц Венцель Август. - Отлично, не рад встрече с тобой, Рехор. Руки жать не будем, я на работе. Итак, приступим. - Погодите, - вдруг серьёзно произнёс Рехор, - Как граф, человек и чернокнижник, я имею право на последнее желание. - Вот оно как, - усмехнулся Смерть, - Торговаться вздумал? Ну и что же у тебя за такое желание? - Выпить самого прекрасного пива во всей Праге, - молодцевато махнул рукой граф, - Если, конечно, Вы составите мне компанию, Ваше Сиятельство. Смерть никогда не был дураком, а таланта упускать возможность ему не досталось, поэтому уже через пять минут стройный молодой граф, гордость семьи и завидный жених выходил из подвала собственного дома в парадном камзоле и в компании неизвестного никому в городе бледного, сутулого юноши с серпом в руке. Картина создавалась если не пугающая, то настораживающая, возможно именно от того в заведении, где осела странная парочка, вскоре не было ни одного человека. - Позволите ещё поторговаться? – усмехнулся Рехор перед тем, как взять две кружки пива. - Изуми меня, чернокнижник. - Вы говорили мне в пути, что перепробовали всё, что возможно. Если я сумею Вас приятно удивить, Вы позволите мне уйти достойно. - А мне так хотелось повесить тебя на городских воротах на твоём же камзоле, - огрызнулся Смерть. - Успеется, Ваше Сиятельство. Так Рехор выпросил себе красивую и безболезненную гибель. Алкоголь, к сожалению чернокнижника, не работал на Смерть, однако Жнец поощрял красноречие. Вскоре они разговорились по душам, обнаруживая для себя много общего начиная от простой любви к хорошему хмелю и заканчивая отрешённостью от жизни общества. - А ты хорош, вампир, - усмехнулся Бледный в ответ на очередную изящную шпильку Рехора в свой адрес, - Жаль будет такого собеседника терять… - А Вы не теряйте, Ваше Сиятельство, - почти оскалился юноша, - Отпустите меня. - А знаешь, что? Я могу помочь тебе с ритуалом, - глаза Жнеца блеснули, - Но будь готов к тому, что встретить меня единожды лучше, чем видеть меня частым гостем в своём доме и знать, что я снова не к тебе. Ты готов к этому, вампир? За пять сотен лет Рехор несколько раз допускал мысль, что тогда дал неправильный ответ, но сейчас, разогревая электрический чайник, чтобы сварить кофе Четвёртому и его сёстрам, вампир абсолютно точно знал: жизнь никому не дала бы шанса просто так уговорить Смерть. *** Мор ушла спать позже остальных, до последнего с надеждой глядя на Войну, которая морально готовилась уходить. Война не спала вообще. Голод ещё до рассвета была на ногах, проводив сестру и помогая Рехору с завтраком. Смерть подтянулся на запах утреннего кофе. - Сестра уже?.. - Полчаса назад, - с точностью хронометра отозвался вампир. - Н-да, в кухне образовалось царство тощих бледных шпал, - тихо заметила Старшая, внимательно глядя на брата с хозяина квартиры, бывших на полголовы её выше, - Кто-то с молоком кофе пьёт? А, ну да… Завтрак состоял из варёных яиц, бутербродов с маслом и чёрного кофе, но особого выбора продуктов не было: вампир не был ни запасливой личностью, ни великим кулинаром. «Когда частично мёртв, есть особо не тянет,» - объяснил он, когда они с Голод смотрели на полупустые внутренности холодильника; фраза Старшей приглянулась. - И всё же, - с ничего начал Старший, греющий руки о чашку, - Ты вчера была слишком жестока к Мор. - А она была жестока к тебе и к хозяину дома, - спокойно отозвалась Голод, когтями снимая скорлупу, - Будем считаться? - И всё же не стоило так на неё шипеть, - не слишком уверенно продолжил гнуть свою линию Смерть. - Наверно, я сама разберусь, как мне реагировать в ситуациях, когда на нас открыта охота, а мы сами друг друга поубивать готовы, - оскалилась сестра, отпивая кофе, - Единственное, что я сделала, если ты помнишь, это один раз повысила на них голос. - Вы обещали каждого спорщика лично пару раз лицом в воду опустить, - учтиво напомнил Рехор, - Кажется, это не самый педагогичный метод. - Согласна, но остановить их надо было. - А ты вообще с их мнением считаешься? – вдруг спросил Четвёртый. Тишину, повисшую за столом, можно было сдавать в палату мер и весов – это была образцовая звенящая тишина, тишина, звенящая самым чистым звоном. Голод медленно, почти с хрустом позвонков повернулась к брату, параллельно наклоняя голову к плечу; Смерть отвечал сестре долгим пронзительным взглядом в упор, щёлкая хвостом; Рехор скрестил пальцы под столом, почти не дыша наблюдая за разворачивающейся сценой. - Ты считаешь их детьми, сестрица. Не так ли? - Я считаю их Младшими, братец. Я не права? - Их опыт твоего не меньше и не хуже, Голод. - Правда? Но раз мы назвались… я назвалась их старшей сестрой, я обязана заботиться о них. - А как ты заботишься? Затворничеством, лишением своей воли, навязыванием своего мнения… - Затворничеством? – остро улыбнулась Старшая, - А где сейчас Война? Кажется, она не заперта в квартире. Смерть размеренно и выразительно указал на обёрнутую вокруг его запястья красную нить: - Далеко от тебя она не уйдёт. - Уж не считаешь ли ты меня тираном и врагом семейного спокойствия? – голос Третьей не дрогнул, ни пёрышка на крыльях не шевельнулось. - Нет, - Четвёртый взял паузу, - Но ты должна быть снисходительнее к ним. - Я могу позволить Войне гулять там, где ей вздумается, - Крылатая поправила бинты на незаживающих до конца ранах, - Она может постоять за себя. Но Мор и выглядит, и мыслит как дитя. - Правда? – Смерть поднял бровь, а значит, был крайне увлечён этой дискуссией, - И в чём же?.. - В наивной вере, что мир состоит исключительно из добра и радуги. Вспомни, почему мы здесь? Из-за кого? - Тебе стоит вспомнить, что у тебя был шанс оказаться не среди людей сейчас, а гораздо ниже и гораздо раньше, - сверкнул глазами Жнец. - А тебе стоит вспомнить, что я падший Всадник, а не падший ангел, с которым ты пытаешься провести параллель, - рыкнула в ответ задетая за живое Тёмная, - И что я не поощряю разговоры о нём. - Прости, - поднял такие же забинтованные, как и у сестры, руки Бледный, - Но про ссылку ты утрировала, признай. - Хорошо, мы все хороши. Но и ты должен признать, что нам стоит опекать Мор по мере наших малых возможностей. *** Целительница ненавидела хорошую слышимость в квартире Рехора всеми фибрами всаднической души. Но больше этого она ненавидела, когда её считали маленьким и несамостоятельным ребёнком, который обязательно, совершенно точно и неоспоримо, расшибётся о ближайший угол без постоянной поддержки и заботы. Мор ненавидела, что её доброту истолковывают как слабость и атрибут детства, хотя это, наоборот, признак силы – быть доброй к миру, который постоянно пытается поставить тебе подножку, обидеть посильней, ударить побольнее. «Да что Голод вообще о себе возомнила?» - лёжа на жестком высоком матрасе думала первая, выслушивая раздающиеся из-за стены рассуждения сестры о старших и младших, - «Кто вообще назначил её старшей над нами? Не она ли сама, а? А как она, рождённая в безвременье, может быть старше чем я, если я родилась в то же безвременье? Бред же! Времени же не существовало! Она сильнее меня? Тогда почему только я смогла укротить свою силу, направить на благо? Мы с Рыжей можем разжигать болезни и войны просто заразив одного человека, а Голод что? Носится с серпом и весами, чтобы работать. Так почему же она старшая? Почему брат старше, просто из-за пола? Они не лучше нас с Войной, вообще ничем не лучше меня. Они просто выше. И высокомернее.» - Но и ты должен признать, что нам стоит опекать Мор по мере наших малых возможностей, - раздалось из-за стены. - Ненавижу тебя, - прошептала в исступлении Мор, и что-то кольнуло под рёбрами.