Карминный

Сегодня – день большой стирки. Нет, не какая-то религиозная традиция типа Чистого Четверга или чего-то там. Скорее, похоже на горестный марш приюток к прачечной раз в неделю. Бет откровенно ненавидит заниматься хозяйственными делами, поэтому она и близко не подходит к стиральной машинке, пока в полуподвале не накопится угрожающе огромная куча грязного шмотья, где-то в недрах которой всенепременно зарождается новая жизнь. Затем уже можно, отчаявшись, пустить по дому призывный клич и потратить весь день на запуск стирки и раскладывание/развешивание белья на всех более-менее ровных поверхностях в доме в слабой надежде, что оно не потребует глажки. Ещё в такие дни матушка Смит обычно любит выпить, что не всегда хорошо сказывается на чистоте вещей, но у каждого есть свои недостатки. По крайней мере, пока ещё утро – и Морти спешит притащить свои вещи если не к самой первой, то уж точно к одной из самых первых стирок, чтобы потом наслаждаться спокойным осознанием собственного превосходства, скажем, над Джерри, который всё сделает в самый последний момент и неделю будет щеголять с пятнышком от красного вина на воротничке рубашки – незаметно, но раздражающе. И это ещё если повезёт. С Саммер нет никаких закономерностей – разве что, она любит поспать подольше. Скорее, подтянется в середине дня, попадётся в пару неловких объятий и с миром улетучится либо в свою комнату, либо на прогулку с друзьями. Братец посмотрит ей вслед с привычной завистью, но, так уж повелось, в день большой стирки даже с Риком в приключение не отпросишься – дед малодушно улетает в дальние дали сам – и там, вероятно, тоже переживает невероятные приключения, вызванные тягой к чистоте. Ну или просто сдаёт вещи в прачечную как нормальный человек. Как бы то ни было, младший Смит остаётся. А то кто бы, кроме него, находил новые изобретательные места для размещения влажных вещей, не умещающихся просто на сушилке, и недовольно шипел на согнанную в одну комнату родню при любой попытке к бегству через застеленный чистыми футболками коридор. Но до этого ещё, как любит говорить Санчез, когда его разбирает злая тоска, надо дожить. Теперь же Морти безнадёжно заглядывается на выпотрошенное и раскиданное по полу содержимое бельевого бака и его окрестностей, горестно замечает: - Я старался сносить сюда все вещи. Бет непреклонна, как прокуратор Иудеи. - Я уверена, это не всё. Пойди и пройдись по всем комнатам – сам же будешь потом жалеть, если упустишь момент. Выйдет жёсткий кринж. Мать пытается быть «ближе к народу»; младший Смит думает: все, включая её саму, знают, что у неё никогда ничего не получится, но она продолжает пытаться. Это ли не самоотверженность, бессмысленная и беспощадная? Следует оценить по достоинству. Уж кому, как не вечному «куску дерьма» знать, как это иногда бывает необходимо. Приходится вместо закатывания глаз поднять палец вверх и спешно удалиться. Всё равно выходит неловко. От этого нет спасения. Неспешно, пристально Морти проходит комнату за комнатой. Дикий беспорядок – то, с чем можно и нужно бороться, но отважных героев в этом доме по общему убеждению нет. Младший сын на роль рыцаря подходит больше всего и, собственно, иногда он пытается – а когда у него опускаются руки, эстафету уборки мимоходом подхватывают решившая привести друзей в гости Саммер или Бет, которой от приступов тоски кроме вина помогает ещё и лихорадочное натирание полов в три утра. Иногда. Но, собственно, даже при всём при этом грязь непобедима. Да и неряшливость у них – семейное. Вопреки всем своим стараниям убирать всё сразу и по местам, Смит находит пару скинутых впопыхах, испачканных чем-то неудобоваримым вещей в гараже, потом, собираясь переместиться выше, обнаруживает непонятно каким чудом оказавшийся под лестницей носок – или даже два. Запашок – хуже некуда, инопланетное нечто приятнее, поэтому Морти без зазрения совести заворачивает лут в немного окровавленную футболку и продолжает свой квест. Разумеется, не обойтись без забытых вещей и в комнате – немного трусов и носков тут и там, ага, а это лучше постирать самому, руками, глубокой ночью – всё выйдет не так неловко. Сплавив найденное самодовольно кивающей головой матери, Смит отправляется проверять менее вероятные места. На данном этапе уже хочется забить на всё и направить свои усталые стопы в сторону, ну, там, планшета. Может, учебников, но маловероятно, честно. Словом, бесцельное брождение по дому надоедает, но есть ещё одно место, где почти наверняка нашла себе приют хотя бы одна вещичка. Место, где в принципе при особом желании можно найти всё на свете, но некоторые вещи, там находящиеся… ну, лучше им не существовать в природе. Речь идёт, разумеется, о комнате Рика. Удивительно, но Морти там бывать даже нравится – разумеется, когда её полновластного хозяина нет дома. Редко, но с ним случается, что он пропадает на неделю-две – обычно это значит, что он обиделся на всех Смитов, а особенно на самого младшего. И не вернётся! Никогда! Ну, пока не соскучится. Или пока не огребёт по полной, что, стоит отдать должное, бывает гораздо реже. В отсутствие деда комната его представляет собой идеальное убежище. Туда абсолютно никто не заглядывает, так как она закрыта на кучу крутых замков. Морти довольно долго и безнадёжно подбирал к ним комбинации – изначально движимый чистым любопытством, а потом, когда Санчез отчего-то сменил все пароли, уже имея представление, в какой рай он пытается пробиться. Хотя, вообще, не слишком-то понятно, зачем Рику охранять свою комнату с таким усердием, если он там почти не бывает, предпочитая ночевать в гараже и под ним или, ещё чаще, не спать вообще. Часто за всеми паролями даже нет ничего такого запретного типа разбросанных по полу эротических журналов или сомнительных субстанций. Ну, у всех свои тараканы. Морти рассуждает философски. Приближаясь к комнате деда, он извлекает из заднего кармана штанов бумажку с паролями – корявый почерк вполне сойдёт за шифр – и принимается возиться с замками, что-то прилипчивое и мэйнстримное (пару лет назад) мурлыкая себе под нос. Если уж пробраться в святая святых, то можно и немного прибраться заодно – в последний раз Смит немного по-свински сгрёб кучи мусора под кровать в жалкой надежде, что их там никто не заметит. А может, так всё и было. * За стенкой от копошения в замках, не такого громкого, но вполне отчётливого, просыпается Рик. Странно, что он не сделал этого раньше, но в комнате всё равно царит полумрак, так как окно в любое время суток задёрнуто тяжёлыми и, само собой разумеется, жутко пыльными, ни разу в жизни не чищенными шторами. Мало ли, какая светобоязнь нападёт. Санчез сонно протирает лицо сухой до шершавости ладонью и приподнимается на локтях. Нет, голова не болит – конечно, это ни о чём не говорит, механизм, отвечающий за впрыскивание опохмелина, работает исправно и без выходных, но, кажется, вчера Рик всё же не пил. Хуже – судя по хаосу в комнате, он вспоминал прошлое. Ага, фотоальбомы, гитара, обломки фоторамок – и непонятно откуда выплывшие горы мусора справа по борту. О, точно, он же перетащил кровать в центр комнаты, чтобы стены не давили. Боже-боже, какие недра… Замки – это минут на тридцать. Плюс Санчез незначительно изменил один из последних паролей с «бесполезный кусок дерьма_1» на «мой любимый внучек_1» - это прибавит неопределённое количество времени. Или, может, дойдя до этого, Морти покопается с полчасика и, плюнув, уйдёт ни с чем, хотя это, можно отметить с гордостью, не в его характере. В общем, торопиться некуда так и так, а ещё над комнатой с прошлого вечера висит поле заглушения исходящих изнутри звуков – немудрено, что первым делом Рик хватается за гитару и тратит неопределённое количество времени на подбор аккордов к мелодии, столь усиленно и со всё увеличивающейся громкостью напеваемой Смитом за дверью. И, разумеется, на игнорирование утреннего стояка. Не особо успешное занятие, надо сказать. Санчез уже не мальчик, чтобы сталкиваться с такими проблемами, но из-за бесконечных внутренних модификаций иногда случается. И, конечно, чаще всего невовремя. Отложив инструмент, Рик окидывает комнату чуть более пристальным взглядом – срач убирать нет ни времени, ни желания, но кое-что, могущее вызвать вопросы, спрятать всё же стоит. Те же фотографии времён группы, сентиментальные снимки в кабинках с Юнити (далеко не все – приличного содержания), ну и, куда без этого, детские фото Морти, над которыми Санчез вчера ронял скупую мужскую слезу. Трогать их со стояком особенно мерзко, но лучше об этом не думать. Ага, ведёрко от мороженого тоже стоит сунуть подальше – Смит почти наверняка обидится, что его любимое лакомство дед ел в гордом одиночестве. Да и вообще, театрально как-то. Ещё имеет смысл выгрести из хлама вещи внука, за которыми он и ломится так упорно. Пусть забирает их и катится – потом хотя бы для вида надо будет снова сменить все пароли. Хотя, разумеется, Рик давно догадывается, кто хозяйничает в его спальне в его отсутствие. И он не то чтобы особенно против. Он и сейчас мог бы деликатно свалить в закат, но портальная пушка – как неразумно – осталась где-то внизу. Или здесь, но, опять же, в таком беспорядке её не выцепишь даже взглядом, а раскопать из-за осколков представляется тем более проблематичным, придётся, наверное, позволить Морти убраться, раз уж ему вечно так не терпится. Может, от этого всё станет, типа, немного светлее и лучше. А если заставить его разобраться со шторами, можно будет даже ненадолго впустить в комнату солнечный свет. Шутка. Санчез с этим возиться не собирается. Скорее, он займётся чем-то другим. В его распоряжении ещё плюс-минус пятнадцать минут и одна из вечных жёлтых футболок Смита. Отсутствие верхней части одежды – забавное совпадение – и никаких сложностей с расстёгиванием ширинки. При всём при том такие моменты не входят в топ-десять поводов для гордости за самого себя Санчеза. Они просто... ну, есть. Существуют. Жизнь – большая и грязная яма, от этого никуда не деться, ты или тебя. И тому подобные утешения. Морти за стенкой соловьём заливается, додумывая слова к вертящейся в голове мелодии. От этого никак не отгородиться, напротив, Рик чувствует себя поразительно открытым и обнажённым для чужих (отсутствующих, разумеется) взглядов – мда, паранойя, куда уж хуже. Впрочем, футболка весьма кстати (будь рядом что угодно подходящее другое, оно было бы задействовано, но и в этой безвыходности есть что-то затягивающее). Она ложится на лицо Санчеза одним из поразительно огромных солнечных зайчиков, которых этому месту так не хватает. Пахнет прыщами, потом, дезодорантом с ароматом гор, кошачьей шерстью и проблемами. В общем-то, неповторимо и неуловимо – Морти. Рик втягивает так, что ткань забивается в ноздри, бесшумно зажёвывает удобную складку одними губами, почти мгновенно разочаровываясь в текстуре, ничуть не напоминающей что-то человеческое. Ну и не надо. Стоило бы сделать это таким абстрактным, как только возможно, но, увы, у Санчеза на это не хватает чисто взрослости, ответственности за свои поступки. Это состояние разительно хуже опьянения или любого другого помутнения рассудка, точнее, это его наивысшая форма – худшая стадия этой раковой опухоли бессознательности. Двигать рукой, мерно и в такт, без запинки и без зазоринки, наркомански вцепляясь в футболку собственного внука, жадно ловя невнятные образы, которым лучше – для всех – оставаться как можно дальше от суровой реальности. К счастью, влажные салфетки под рукой если не всегда, то довольно часто, а борьба Морти с собственной неряшливостью никогда не приводит к каким бы то ни было серьёзным результатам, так что разжиться его раскиданными повсюду вещами не представляет никакого труда. Как и дойти до пика из нужной кондиции. Забывая про все выставленные меры предосторожности, земные и небесные, Рик всё равно не отпускает себя до конца – не стонет и не матерится, но туго втягивает раскалённый под тканью воздух и, не выдержав, впивается в неё зубами. Вряд ли это оставит хоть какой-нибудь след. Вред. Нет, никогда. Ничего такого не случится. * Санчез добирается до стадии самоненависти, а Морти – до пред-предпоследнего замка, самого, наверное, неприятного. Теша своё самолюбие, вместо «куска дерьма» он сначала вводит несколько более приятных комбинаций – старая привычка, не более, никакой надежды. Поэтому он даже не засекает момент, когда замок щёлкает, но приятное удивление быстро стирает любой негатив. Смит помнит не так уж много хороших слов – ничего, в следующий раз он уж как-нибудь подберёт комбинацию. С ещё большим энтузиазмом он принимается за оставшиеся замки, мимоходом отмечая прошедшее время на наручных часах – ого, двадцать семь, да это, никак, рекорд. * Чутьё Рика никогда не подводило, не подводит и не подведёт – в какой-то момент он понимает, что что-то явно не так. Он перестал считать замки и мысленно следить за успехами внука – теперь понятия не имеет, как у того идут дела. Увы, осознание приходит слишком поздно – дверь распахивается прежде, чем Санчез успевает хотя бы пошевелить конечностями. Морти опасливо замирает на пороге, давая глазам привыкнуть к темноте. Впрочем, уже в следующий момент он коротко вскрикивает и отворачивается, чувствуя, как кровь стремительно приливает к щекам. Рик недолго думает, что же делать с милосердно предоставленной ему паузой. Разумеется, в следующий момент он принимается за то, что умеет лучше всего. Притворяется пьяным и пытается нащупать стиратель памяти в окрестностях кровати. - Это не то, что… это не то, что… - А что это, чёрт возьми?? Что ты делаешь с моей футболкой, я тебя спрашиваю? Ты можешь хотя бы для приличия прекратить? – лучшая защита – это нападение, что так, то так. Санчез бы порадовался за внука, но мысли его заняты совершенно другим – хитровыебанной шутковины, разумеется, нет поблизости, оттого паника нарастает с каждой секундой. Стоило бы меньше расслабляться и больше держать всё под контролем! Хоть изредка… - У тебя много футболок, - ага, да, разумнее ничего придумать не мог. Пытаясь задобрить разгорячённое маленькое чудо(вище), Рик убирает руку с места преткновения. Вряд ли от этого ситуация становится лучше – но хотя бы тишина воцаряется на несколько мгновений, в которые Смит, видимо, дотошно рассматривает место преступления. Санчеза это мало волнует – каким-то чудом он нащупывает под подушкой старый-добрый прибор и, не медля, переводит тело в состояние боевой готовности. - Ты старый извращенец! Ты… - Смит давится слюной почти до смерти, судорожно кашляет. Ему и жарко, и холодно, он одновременно взбешён до белого каления, сомнительно взбудоражен и испуган, на ум лезут худшие мысли, но это всё временно и преходяще – в следующий же миг Рик берёт его на мушку с резвостью, которую, при всех своих достоинствах, никогда не выказывает в пьяном виде. Впрочем, думать об этом Морти некогда. В следующий миг он уже ничего не помнит и без сознания. Санчез наконец-то может перевести дух. Первым делом он приводит себя в порядок, потом – поправляет кровать, ещё после – укладывает поверх мятых простыней непутёвого внука, почти нежным движением смахивая волосы с пропотевшего от тревоги лба. Ну вот, теперь, когда следы вроде как заметены, можно заняться чем-нибудь вроде уборки. Прихватив с собой вещи Смита, Рик спускается за мусорными пакетами и одобрением дочери: - Помогаешь Морти? - Ага. - А он где? - Решил вздремнуть в моей комнате. - Вы – славная команда, ребята. Я с вас умиляюсь. - Мне ты можешь это не говорить, ага? Он возвращается в свою комнату и запаковывает весь хлам, про себя решая потом, когда Смит проснётся, развести с ним славный огромный костёр на заднем дворе, чтобы всё было как у нормальных людей. Шторы так и остаются нетронутыми.