Карминный

Морти занимается этим чёрной, дегтярной, дотла сгоревшей ночью, чтобы точно не было видно ничего лишнего, например, ну там, собственной совести или благоразумия, заикающимся голосом отца вышёптывающего: «ну что ты делаешь-то? ты хоть сам знаешь?». Сигареты давно заготовлены, стащены из чужого шкафчика во время занятий (космические отмычки и право выйти в туалет - это вещь). Шкафчик, возможно, принадлежал школьному хулигану, который до этого чуть не макнул Смита в унитаз и пару раз на его глазах пытался флиртовать с Джессикой, а в нагрудный карман его рубашки охваченный мстительным духом юноша подложил весьма похожую по форме и раскрасу коробочку с пластинками вениарского острого перчика, прожигающего человеческую слизистую насквозь, но какое кому теперь до этого дело? Есть только ночь, рассеянный свет фонарей и сигареты в подрагивающих от предвкушения пальцах. Это даже смешно - Морти бороздил вселенную, убивал пришельцев и тысячу тысяч раз был на волоске от гибели, но никогда не пробовал курить. Просто курить. Это не что-то, требующее особой подготовки, по крайней мере, хочется верить, что беспроблемно выйдет справиться хотя бы с такой ерундой. Смит приваливается к стене дома и тихонько чиркает спичкой. Первый блин комом - отсыревшая с краю сера отколупывается, смазывается, но никак не желает гореть. Приходится взять спичку с другого конца коробка. Теперь всё проходит удачно, но Смит никуда не торопится - он греет озябшие пальцы, пока не становится больно, а после втаптывает догорающий огонёк в грязь и чисто из упрямства зажигает третью. Это выходит легко и естественно, как дышать. Обёртка шуршит, Морти ногтями впивается в грязно-белый стерженёк и обращается с ним куда церемоннее, чем, скажем, с незнакомым инопланетянином – выходит, не по его прихоти, конечно, что таких обычно приходится дрожащими руками держать на мушке. Сигарету же Смит тоже держит, но уже непосредственно в пальцах и на расстоянии вытянутой руки, поджигает, но ничего не выходит – бумага с табаком не занимается, хоть ты тресни; потом только, пробуждая в памяти воспоминания о том, что он наблюдал в школьном дворе под сенью чахлых платанов, Морти понимает, что всё делает неправильно, и не слишком уверенно прикусывает фильтр, втягивает воздух со всей силы. Опять же, выходит не с первого раза, а когда наконец получается, Смит давится дымом и осознанием собственной никчёмности. Глухо кашляет и, глупо пытаясь заглушить это, держит ладони у рта. Всё вокруг покрывается дымом, туманом, а за стуком сердца в ушах совершенно не слышно, как скрипит, открываясь, гаражная дверь. Рик, конечно же, работает допоздна - иногда появляется чувство, что он не ложится спать из принципа, всё надеяться побороть глупую человеческую природу - ну или славно умереть, пытаясь. Силуэт отчётлив до боли даже на фоне тусклого света – ещё бы, после почти полной темноты. Смит замирает ланью в свете фар – ну, или енотом в помойном ведре, что скорее, переживая неожиданное и, есть надежда, недолгое вторжение. Ещё не хватало – попасться с потухшим давно окурком во рту главному насмешнику семейства. Лучше уж сразу сдохнуть от интоксикации прямо здесь – и пусть койоты или, там, совы обглодают его хладный героический труп. Санчез щурится, вглядываясь в темноту, шумно вдыхает ночь со всеми её колючими пузырьками звёзд, от которых наверняка, как и от дыма, першит в горле. Хрипит, видимо, от долгого молчания, напоказ перезаряжая пушку: - Я, бля, думал, что на твоей планете население среднестатистически умнее. Сказал же: за деньгами можешь не заходить. Морти переформулирует давешнюю мысль от греха подальше – умереть, конечно, неплохо, но не сейчас – и слабо выкашливает сигнальное: - Стой, стой, - свет фонарика, подобный во мраке сценическому прожектору, больнее, чем ожидалось, бьёт по глазам. Роняя сигарету в подмёрзшую траву, Смит сгибается пополам - тошнота накатывает, как всегда, некстати. - Не стреляй! - писк полузадушенной мыши. Надрывно и унизительно. Рик, отложив пушку, с усмешкой почёсывает затылок: - Еба, кто это тут у нас. Любимый внучок становится взрослым мужчиной. И как оно? Несмело выпрямляясь, определённо радуясь, что желание выронить внутренности на лужайке перед домом так легко отступило, Смит на всякий поднимает большие пальцы вверх, сам, впрочем, понимая, как это выглядит неубедительно. Санчез вообще только фыркает, старый конь, по одному этому звуку можно определить, что кто-то крепко попал. И точно - минуты не проходит, как внимательным взглядом уже подмечены спички, пачка сигарет и едва подпалённая белая палочка на земле. - А ну-ка, и покажи мне, что ты там куришь, - Рик, конечно, не ждёт, он сам, подойдя в несколько больших шагов, выхватывает из рук внука курево и еле слышно присвистывает: - Ничошно, - по одним этим странным словечкам можно догадаться, что очередную свою смертельно опасную штуковину Санчез, вечно кичащийся интеллектом, клепал под какое-нибудь тупое шоу на ютубе, но воспоминания о том, что он любит этим заниматься, исчезают с завидной периодичностью, поэтому Морти просто пожимает плечами. Всё лучше, чем признаться, что он понятия не имеет, что делает. Наверное, стоило хотя бы заглянуть на страничку викихау перед грехопадением. - Так что... тебе не пора? - Скрыться в гараже и не мешать тебе травиться? - Рик хохочет так, что гиенам с дискавери и не снилось. Он явно в хорошем расположении духа. - Ну уж нет. Потом посмотришь, с чем я там ебусь, но, в общем, перекур честно заслужил, - конечно, тупая отговорка. Санчез много чем от скуки страдает, но, что правда, то правда, младший Смит ни разу ещё не видел его курящим. Поэтому и протянутую ему сигарету он игнорирует - с нездоровым интересом следит за тем, как Морти снова сражается со спичками, от волнения путая сырые и сухие, а потом ещё добрых минут пять пытается закурить. И наконец-то делает первую нормальную затяжку. Рик ждёт этого момента даже вежливо, даже почти добродушно. Потом только не выдерживает и ржёт в голосину. - Ну, что? - Смита немного ведёт от дыма, но лучше уж не сбавлять темп, покончить с этим и вернуться в дом, запереться в комнате и растянуться поперёк кровати, снова и снова чувствуя злость и неловкость. Даже такую ерунду Рик умудряется отравить своим присутствием – будто тут без его токсичности не хватает токсинов. Что ж, отсмеявшись, он хотя бы нисходит до пояснений: - Ты так надуваешь щёки и плюёшься дымом, будто в твоей ротовой полости случился ядерный взрыв. А ну смотри, - Санчез проворно вырывает из пальцев внука уже наполовину прогоревшую сигарету и бывало затягивается, прижмурив глаза. Морти сквозь обиду вынужден признать - курение ему нихуёво идёт. Это не выглядит смешным или церемонным. Рик затягивается с такой же светской непринуждённостью, как пацаны у школы. Он классный, наверное, круче, чем младший Смит хотел бы признавать, так и тянет завистливо отвернуться, зажевать губы, чтобы не сморозить глупость. Вместо этого Морти почему-то продолжает смотреть – по-панковски неопрятный ёжик светло-синих в сумерках волос, тонкие почти до музыкального пальцы – неудивительно, у деда же была своя группа. Чего у него только не было… Об этом яснее слов свидетельствуют шрамы всех размеров и расцветок – их и на открытых частях тела столько, что всегда есть за что зацепиться взглядом. Санчез постоянно экспериментирует с телесными модификациями, но никогда не избавляется от рубцов – и то верно, на красоту ему плевать с высокой башни. Просто как-то так само собой получается, что дед при всей его мерзотности и развратном образе жизни весьма неплохо сохранился, да и боевые отметины его, скажем прямо, не портят… И дым он выдыхает непринуждённо, и насмешливо косится на внука: - Чего уставился? Залип? Научить, что ли? Морти нездорово краснеет и просто надеется, что в темноте не видно. Было бы всё так просто… «Рик, а научи меня быть как ты. Просто крутым, умным и гадким – такие нравятся девушкам и не только». Но эта фраза даже в мыслях отдаёт чем-то настолько неисполнимым, что Смит остаётся только сжать губы в тонкую ниточку и из чистого упрямства противоречить если не всем решениям Санчеза, то абсолютному большинству. Маленький, совершенно ни к чему не приводящий бунт за порядочность и человечность. Иногда и Морти устаёт отстаивать весь этот за века запылившийся и проплесневевший насквозь набор идеалов… - Ну, было бы круто, Рик, - без нотки энтузиазма в голосе, если честно, без разницы, всё на свете, чтобы не ложиться спать и не мучиться снова от лютых кошмаров, перемежаемых невыносимым ощущением собственной никчёмности. На вкус как неделю ношенные без снимания носки, никому не пожелаешь, но Смиту и не такое приходилось запихивать в рот. Санчез явно замечает этот настрой. Иначе почему он вмиг становится самым заботливым дедушкой во вселенной и нескольких параллельных? Впрочем, с ним это иногда случается. Небольшая компенсация за ежедневный вынос мозга. В такие моменты Морти обычно не может поверить в свою удачу, а когда расслабляется и начинает пользоваться ей вовсю, как правило, уже слишком поздно, Рик возвращается в ворчливое состояние и снова запирается в себе, огорчая этим, возможно, не только внука, но и себя, однако не зная и даже не задумываясь, что с этим можно сделать. Не в этот раз. Он бесконечно терпелив, а Смит, в принципе, самостоятельно освоивший начальные принципы и попросту не успевший их отточить, вполне ожидаемо обнаруживает, что научиться курить легче, чем собирать какие-нибудь там реактивные двигатели из леденцов и шпаклёвки, хоть Санчез и искренне не может понять, насколько велика разница. Спустя парочку сигарет Морти чувствует себя почти крутым и даже привыкает к привкусу дыма на языке. На улице становится холодновато, Рик затягивает его в гараж, обещая, что они придумают, что солгать Бет о характерном запахе и, не прекращая шутить и смеяться, двое копаются с какой-то новейшей пушкой, которую дед так вовремя изобрёл – точнее, он как раз что-то делает, а Смит иногда подаёт отвёртку и то и дело порывается закурить. Хотя бы чтобы ещё некоторое время чувствовать себя пафосным и взрослым. Ну, или найти предлог никуда не уходить, хотя его вроде и не гонят. Санчез сегодня и впрямь в удивительно хорошем расположении духа и, глядя на него, с энтузиазмом орудующего какими-то неназываемыми штуковинами, Морти в который раз со стыдом и облегчением приходит к выводу, что его дед офигенный, а такие вот вечера стоят любых переживаемых ими вдвоём (!) странностей и сложностей. Слишком легко его купить, конечно. У Рика каждый раз выходит, но, может, дело в его гениальности (как будто её можно тратить на такие пустяки), а не в мягкотелости Смита, есть такая вероятность. Ну, или, может, в их взаимной (ни капли не токсичной) привязанности. Он надеется на это и на то, что со временем всё будет становиться только лучше, а возможно, к тому же, сигареты и редкие уроки математики не подведут и однажды из него, маленького разочарования Морти, получится что-нибудь гораздо более стоящее. Он будет сильным, ну, там, как сто быков, и умным, точно Санчез, а вероятно, кто знает, даже капельку умнее. И Джессика придёт к нему сама, заберётся на коленки одичавшей кошкой и промурлычет на ушко что-нибудь более-менее о любви. Когда Смит начинает нехило крениться в пространстве, он сначала просто думает, что замечтался, а потом уже ничего не думает. Подростки не предназначены для бессонницы и выкуривания такого количества сигарет за столь короткий промежуток, хоть и пытаются этим заниматься большую часть отведённого им времени. Может, новому, ужасно хрупкому механизму, пока ещё не запакованному в корпус пушки, дым и не вредит, а вот Морти – вполне. Ну и он в падении таки задевает штуковину рукой, роняя её за собой следом и, разумеется, разбивая на мелкие осколочки. Рик, конечно, матерится три тысячи лет и похлёстывает внука по мягким, словно мокрое тесто, щекам, но это вряд ли ему поможет – то ли глубокий обморок, то ли чёрт знает что. Приходится, поднатужившись, подхватить пиздюка на руки и оттаранить его под землю, на одну из коек для жертв бесчеловечных экспериментов. Санчез, конечно, не доктор, но всякие штуковины у него тут есть, а уж аптечка и сильнопахнущие пузырьки – и подавно. Смит приходит в себя быстро, даже пытается встать, но ему откровенно фигово и, разумеется, его тошнит. Лучше в таком состоянии вообще не подниматься и, возможно, немного поспать, решает Рик. Наверняка он не знает, конечно, точнее, не помнит – бурная юность осталась далеко позади, - но всё же вкалывает внуку снотворное, не переставая костерить его на чём свет стоит: - В твоём возрасте уже нужно знать свой предел, молодой человек, и, разумеется, блевотину свою ты сам потом ототрёшь! Неправда. Просто вымещение злости. Да и Морти уже спит, да и откуда ему знать, хорошему мальчику, свой максимум, если он в жизни ничем таким не занимался? И не продолжил бы, если бы Санчез его не подначил, ушёл бы в свою комнату и уже видел бы десятый сон. Совершенно ненормально для подростка, ещё и мужского пола. Так что да, Рику совершенно не жаль. Он прибирается (не руками, разумеется, он в силу брезгливости и разгульной жизни ещё в юности изобрёл штуки для всех видов загрязнений, а теперь активно пользуется усовершенствованными моделями) и присаживается на край койки, с некой настороженностью рассматривая спящего внука. Невольно приходит в голову мысль стереть ему память, но, в конце концов, ничего и близко настолько криминального не произошло, нельзя же забрать из этой и без того пустоватой головёшки каждое неприятное воспоминание, а Рик и так непростительно злоупотребляет. Подумаешь, шалость не удалась. Теперь эти хилые лапки трижды остерегутся брать взрослые штуки, впрочем, ладно, Санчез не без гордости признаёт: его внука такая ерунда не остановит. Да и вообще мало что, в принципе. Упрямый малый. Иногда с этим возникают проблемы. Ну, как будто у Рика их нет. Ведь он же сидит и пялит зенки на спящего Морти вместо того, чтобы хоть изредка говорить ему приятные вещи вслух. А сверху доносится подозрительный аромат, вероятно, пока Санчеза не было, что-то взорвалось. Может быть, начался пожар, но и хуй с ним, уходить никуда не хочется – а дом всегда можно отстроить ну или… Ладно, на этой стадии безумия Рик, как обычно, приходит в себя. Он матерится. Взбегает наверх по ступеням. Долго и муторно борется с пламенем, врубив на фон что-то эпичное-энергичное для порядка. Потом уже можно позволить себе немного расслабиться, там, глотнуть из фляжки, побегать, раскидывая золу ногами, под старые хиты, которые любое уважающее себя радио проигрывает разве что по ночам, когда его и слушать некому, кроме страдающих бессонницей пьяных дедов. Ну и вспомнить о Смите – нехорошо будет, если он проснётся в комнате, мягко говоря, напоминающей пыточную. Его стоит осторожно отнести наверх – правда, действие снотворного уже заканчивается, парень может и проснуться в процессе. Кто знает, вдруг ему захочется это запомнить. Не ужасное головокружение и желание умереть, в смысле, а редкую заботу Санчеза, то, какие крепкие у него руки и как осторожно они умеют держать, ну или… чего он так пялился чуть раньше вечером? Рик ведь знает этот взгляд, но он может и ошибаться. На него давно так никто не смотрел. Он сам давно так ни на кого не смотрел – ну или он просто не знает, как каждый раз сверлит взглядом спину уходящего внука, будто это не на полдня школьных занятий, а навсегда. Нахуй всё это. Санчез не собирается рисковать. Пусть хотя бы из этого ребёнка вырастет что-то путное. Он спускается вниз и вкалывает Морти вторую дозу снотворного – и лишь потом позволяет себе ещё немного побыть заботливым.