Карминный

Они в Цитадели - редкий случай. Бродят по торговому центру, своеобразно подготовленному к Рождеству, стараясь не привлекать внимание - Морти не может, так как всё время пялится, а сердящемуся раз от раза всё больше Санчезу приходится то и дело отлавливать его за ворот в кои-то веки надетой вместо счастливой футболки рубашки и напоминать, где они и чем заняты. А зачем? Кажется, Рик не считает, что его подопечный нуждается в пояснениях, впрочем, они ему и вправду без надобности – скорее всего, дед по-сорочьи оглядывает окрестности с целью утащить у самого себя что-нибудь, что он ещё не изобрёл. Они тщательно рассматривают обстановку тут и там, напоследок заскакивают в уборную - вряд ли со шпионскими целями, но именно там случается нечто, по-настоящему выбивающее Смита из колеи. Из закрытой кабинки они слышат стоны. В двух слишком знакомых голосах. По полу разбросана весьма узнаваемая одежда. Ну, чего ещё можно было ожидать. Это же место для Риков и Морти. Санчез недовольно кривится, у его глаз и губ залегают желейные желтоватые складки. Смит тоже не в особом восторге от того, что слышит; разумеется, краснеет, неловко косится на деда. Поскорее разобравшись со всем, они выходят на относительно свежий воздух, обратно в шум, огни и лихорадочное кружение рождественских причиндалов (иногда – прямо-таки действительно неприличных, ну, чего ещё от них самих можно ожидать). Говорить о том, чему они только что практически стали свидетелями, Рику явно не хочется. Морти вроде как понимает, спокойно плывёт рядышком, огибая своих бесконечных двойников, не слишком сближаясь, не нарушая личное пространство, но то и дело оглядываясь назад – не то чтобы сильный интерес, но да, ладно, это ужасно странно. Он, разумеется, уже видел издалека такие чудаковатые парочки. Просто вблизи – это, ну, немного другое, раньше Санчез, видно, не на шутку стыдящийся таких версий себя, просто спешно утаскивал внука в сторону и тщательно (тщетно) пытался отвлечь его внимание буквально чем угодно. В результате Морти до этого ни разу полностью не успевал прочувствовать - противно и как-то странно волнующе. Грязно и неожиданно, но почему-то интригующе. - Вот чудаки, да? – всё-таки Смит не сдерживается. На два-три его шага Санчез делает один – широкий, негибкий. В лице его почти очевидно «заткнись, задохлик» борется с «какая мерзость». Изо рта, вопреки логике, вырывается короткое, немного с отдышкой от быстрой ходьбы: - Всё нормально. - А я думал, тебе тоже было неприятно, - Морти сам не знает, чего хочет, говорить или замолчать. Если он прикроет глаза, в голове, несомненно, снова раздадутся эти звуки, едва заметное пошатывание стенок, косые, слитные до неразборчивого тени поперёк пола. Будет ещё дерьмовее, если они продолжат преследование и сопроводят Смита до его спальни, где он будет лежать в ночи в тяжких раздумьях и утешать себя тем, что это всё-таки лучше кошмаров. - Я н-не лезу в чужую постель, Морти, - Рик смачно рыгает, - и тебе советую. Если, конечно, тебя туда не зовут – тогда… не знаю, я никогда не отказывался. Будешь играть в святое целомудрие – расскажешь, каковы на вкус упущенные возможности, ага? - Ты подозрительно равнодушно к этому относишься, - Санчез ещё ускоряется. Теперь приходится уже почти бежать. Полы куртки хлещут Смита по бёдрам, но он не собирается отставать. Пусть он в жизни не посещал физкультурные занятия, и без них ему хватило практики в беготне. – Не уходи от темы. Ой. Он спотыкается и, конечно, падает. Растягивается поперёк плиточного пола молла. Оказывается, на потолке, под самым куполом, украшения тоже красивые – что-то вроде жёлтых звёзд и сине-чёрных дыр, или это в глазах рябит? Рик останавливается, но поднимать его не спешит – стоит и смотрит сверху вниз, мрачно кутается в халат, при случае заменяющий любую одежду, даже самую тёплую. С этим лицом явно творится что-то неладное, но нечитаемое. Почему-то Морти вдруг не хватает опыта в распутывании дедовских клубков эмоций (непрочно и зыбко, из такого не свяжешь носки или, там, свитер, да Санчез и вряд ли умеет адекватно обращаться со спицами, а его непутёвый внук – и подавно). Он пытается подняться хотя бы на колени, но конечности разъезжаются, точно на льду. Один из рождественских приколов, которые Рики беспричинно находят забавными. А может, и Морти за компанию, почти наверняка так. Санчез молчит и пялится. Помогать и не думает. - Может, руку подашь? – не выдерживает Смит после пятой попытки. Рик нехотя выбрасывает вперёд вечнохолодную конечность, которую его внук ловит с долей благодарности, смущения и раздражения. Круглогодичный глинтвейн чувств, вызываемых родным дедом. Пить только горячим и маленькими глоточками. А то мало ли… - Так что с..? – Морти слишком рано полагает, что твёрдо встал на ноги, и открывает рот. В следующий миг он снова плюхается животом о рыжую с искринкой плитку – маленькая рыбка, выброшенная на берег. Громадная сумрачная чайка издевается над своей жертвой, пока может, то есть постоянно. - Ты слишком много об этом размышляешь, - колоссально возвышается сверху Санчез. – Я думал, что ты толерантнее. Вас же сейчас этим пичкают в таких количествах, что даже при твоих редких посещениях школы ты обязан фонить радугой направо и налево. - Но это же фактически мы с тобой! – Смит, усвоив урок, больше не просит помощи. Да и попытки встать предпринимает всё реже. Если бы не тёплая одежда, он бы давно уже сбил все коленки и локти. У Риков странное чувство юмора и ещё более непредсказуемая и хаотичная позиция насчёт всего на свете. Пристальный взгляд нервирует. - Да. Об этом я предпочитаю не думать – и тебе тоже советую. Иначе ещё сочту тебя испорченным мальчишкой, - Санчез смешно пародирует британский времён королевы Виктории, царство ей небесное. Морти не хочет улыбаться, но улыбается. - Испорченным тобой. - Да ладно, - в следующий момент его резко подхватывают под мышки и тянут вверх. На затылке чувствуется горячее, почти лихорадочное дыхание с нотками похмелья. – Когда ты успел стать таким тяжеленным? - Дети быстро растут, - умничает Смит. Он откровенно наслаждается этим глупым и смешным моментом – как раз потому, что это такая редкость. В конце концов, равновесие установлено, но, кажется, Рик прижимает его к себе немного дольше и чуть крепче, чем это оправдано логикой. И потом – потом, Морти уверен, его целуют в затылок, прежде чем отпустить. Но если упомянуть об этом вслух, Санчез точно не преминёт назвать его испорченным мальчишкой. Более того, будет всё отрицать и, ещё чего доброго, раскричится. Лучше уж промолчать, сохранить этот маленький секрет где-нибудь между рёбрами. Такие звёзды падают раз в сто лет по рикоисчислению. Куда чаще, например, Смит получает подзатыльник за то, что медлит на входе в портал. Когда они уже дома, разбирают покупки и стараются не прислушиваться к тому, как за стенкой костерят друг друга Джерри и Бет (точнее, Джерри пытается защищаться, но это практически невозможно, Санчез даже отпускает парочку малоприятных ремарок по этому поводу), тема разных Риков, Морти и их взаимоотношений снова всплывает в разговоре как-то невзначай. Рик шумно отпивает из всегда оказывающейся под рукой фляжки. Возможно, это развязывает ему язык. - В Цитадели и не такое творится. Я, н-наверное, не должен ломать твою детскую психику и всё такое, но в одном из диких районов, на восточном краю Сквончеплощади (дом восемь и ступеньки в подвал, я хуже этих ступенек в жизни не видел, прям самые кривые ступеньки во всей мультивселенной, можно подумать, ни один гениальный Санчез не в силах поднять свой зад и их выровнять - или что там со ступеньками делают), так вот, там есть даже бордель Морти. Академия - в общем-то, н-не худший вариант, если тебе вдруг случится меня потерять. Но это так, на крайний случай, потому что хуй там ты от меня отделаешься в ближайшую сотню лет, пёс. Динозавров пережил – и тебя переживу. Рик замолкает, давит суховатый, но в целом тёплый смешок. Где-то на периферии сознания он и сам уже понимает, что что-то не то сказал, позволил потоку бреда струиться слишком свободно. Улыбки ещё не угасли, можно выкрутить радио погромче, сделать вид, что ничего и не было – или просто не услышать вопрос. Но, как назло, перерыв между песнями подкрадывается из-за угла. Тишина аж звенит. Морти неуютно ёжится, но его длинный язык сам не знает своего места, особенно в такие моменты, когда всё ещё недавно было в порядке и даже хорошо, а теперь у тебя такое ощущение, что ты, откусив рождественскую сладость, почувствовал во рту вкус могильных червей и сырой земли. - Если это такое ублюдское место, Рик, от-откуда тебе знать, какие там ступени? Становится совершенно не смешно. Воспоминания о смехе ещё витают в воздухе, но с каждым мигом тают, как сахарные паутинки. - Я не собираюсь оправдываться, - ленивым голосом, половина слов беспощадно проглочена без разжёвывания, но в воспоминании фраза всё же представлена в целости и сохранности – как-никак, это последнее, что можно услышать. Это – и щелчок, похожий на спуск курка, производимый приставленным к макушке Смита пистолетообразным устройством. У Риков всегда было странное чувство юмора.