Вадим

И наконец, день настал! Я пас папика с малым почти целый месяц, и вот наконец, я увидел его крадущимся по коридору со скомканной простыней в руках и понял: вот оно! Внутри у меня, все сжалось от возбуждения и сладкого предчувствия. Я выждал еще несколько минут, вышел из комнаты и осторожно подошел к двери малька, из-за которой доносились глухие рыдания. Не понравилось, что ли? Приоткрыв дверь, я заглянул в комнату и увидел в тусклом свете луны за окном скрюченную фигурку на кровати. Малой был так занят своими несчастьями, что не заметил, как я вошел в комнату. При виде его худющей попки, и тонких плечиков, вздрагивающих от рыданий, я снова почувствовал тесноту в паху. Подойдя к креслу в углу, я спустил штаны и выпустил наружу твердый, налитый кровью член, обхватил его рукой и, прислушиваясь к волнам удовольствия пробегающим по всему телу, от макушки до пяток, начал поспешно дрочить. Малек вдруг замолчал и вскочил на кровати. Когда он увидел меня, на его зареванной мордашке отразилось такое отчаяние, и такой неподдельный ужас, что меня просто затрясло и я сразу начал кончать, глядя на его тонкую фигурку со стоявшим торчком тонким писюном (папик-то, видать, хорошо поработал). Мне до смерти захотелось потрогать его. Я встал, подошел к кровати и, не обращая внимания на его всхлипы обтер член об его мокрые от слез щеки… Больше всего на свете, мне хотелось сейчас схватить его за волосы, заставить раскрыть рот и вставить туда мой снова начинавший набирать твердость член. Но я знал, что этого делать нельзя. Зная повадки папика, я понимал, что он вернется через час-два, и испортит мне все удовольствие. Не-е-ет, наш первый раз заслуживает быть долгим и запоминающимся. Нельзя допускать, чтобы нам помешали. Поэтому, я ограничился тем, что несколько раз провел головкой по его губам, содрогаясь от наслаждения, велел ему убраться в комнате и сказал, что завтра буду ждать его в студии. В том, что он послушается, у меня не было никаких сомнений.

***

Весь следующий день, я провел в сладких фантазиях. Твердый стояк по-моему, не пропадал ни на минуту. Несколько раз я был на грани того, чтобы уединиться где-нибудь и снять напряжение, но останавливал себя, не желая притуплять остроту того, что предстояло ночью. За ужином, малец был сам не свой, я специально спустился вниз, чтобы посмотреть на это. Глаза у него были «на мокром месте», несколько раз мне казалось, что вот-вот он разревется, но нет, он держался молодцом, хотя и убежал в свою комнату, не досидев до конца ужина. Я не отказал себе в удовольствии показать ему знак под столом и насладиться его затравленным взглядом в ответ. После ужина, я скинул с себя одежду, переоделся в халат, чтобы было удобнее, и заранее засел в студии. Воображение разыгралось, время от времени, я подрачивал член, но волевым усилием останавливался, чтобы не испортить будущего кайфа. К двум часам, он был уже весь мокрый от обильно выделявшейся смазки, но мне, все же, удалось сдержаться и не выпустить ни капли спермы. Я берег ее всю для малька, дрожа от возбуждения при мысли о том, как я буду пропихивать ее в его тонкое горлышко.

***

Стук в дверь ровно в два, прозвучал для меня небесной музыкой. Все получилось! Момент настал! Я велел ему подойти ко мне и раздеться. Малек пытался возражать, но меня это только еще больше возбуждало, если такое вообще было возможно. Я знал, что в конце концов он подчинится и сделает все, что я потребую, небольшая прелюдия, где мы с ним делаем вид, будто у него есть какой-то выбор, а я подавляю остатки его воли, делала то, что должно было произойти еще более желанным. Я не хотел принуждать его силой, это было бы самым легким. Особый кайф здесь был именно в том, чтобы заставить его все делать «добровольно», сломав его волю, просто не оставив выбора. Постепенно, до него доходило, что все его возражения ничего не значат, а то, что я вообще их слушаю — просто игра. Он начал всхлипывать, и я, подумав о том, будет ли мне приятнее сперва довести его посильнее, и потом, оттрахать ревущего в голос, решил, что всему свое время и просто стянул с него штаны, чтобы дело пошло побыстрее. Малек трогательно прикрыл свое достоинство ладошками, мордашка скривилась, и он тихонько заскулил. Я, легко преодолев его слабое сопротивление, притянул его к себе поближе, зажав бедрами его попку, и заставил убрать руки. Писюн его был маленьким и бледным. Я представил, как папик вчера лизал его и ласкал губами. Взявшись рукой за маленькие сжатые яички, притянул их к себе и потер о свой твердый и мокрый от смазки член. Он снова жалобно заскулил. — Не сцы, — сказал я. — Чего ты застеснялся-то? Смотри какой красивый! Я заставил его сжать ладошкой мой член, от чего по всему телу пошли электрические разряды. — Давай, дрочи! — велел я. Он начал робко водить рукой туда-сюда, как-будто, погладить хотел. Это меня рассердило. Он что, дрочить до сих пор не научился? — Быстрее! — рявкнул я. Малек послушался и начал дрочить по-настоящему. Я закрыл глаза и постарался отдаться этому моменту. Он дергал рукой туда-сюда, время от времени всхлипывая и прерывисто выдыхая. Я пыхтел, как паровоз, и чувствовал, что еще секунда и можно будет расходиться по кроватям. Тогда, я схватил его за руку и остановил. — Полижи его! Малек, снова попытался возразить, проскулил что-то жалобное, но я не слушал его, а просто схватил одной рукой за яйца, чтобы не вырывался, а другой насильно нагнул его голову. Он согнулся надо мной и осторожно, как будто она была раскаленной, провел по головке языком. Я напрягся изо-всех сил, сдерживаясь, чтобы не кончить. Мне показалось, что его писюн тоже немного набух и стал чуточку больше. Ага! Нравится, видать… Тут он начал давиться и кашлять, и мне показалось, что он сейчас станет блевать. Меня это разозлило. Вот же чмо маленькое! С папиком у него любовь, значит, а мной брезгует? — Только попробуй наблевать мне здесь, — сказал я зло. — Языком соберешь все, до капли. А потом, я тебе жопу разорву. Если сосать брезгуешь, будешь в жопу получать. Его мордашка перекосилась от ужаса и так побледнела, что я подумал, что он вот-вот грохнется в обморок. — Не хочешь? Тогда соси! — смилостивился я. — Только добросовестно! Он засунул мой член к себе в рот, и я почувствовал прикосновение зубов к головке. Это было неприятно и, честно говоря, страшновато. Не долго думая, я вмазал ему по уху сбоку: — Зубами не трогай, придурок! Он тут же разинул рот так, что туда можно было ногу пропихнуть, наверное, не задев зубов, не то что член. — Зубы губами оберни, просто, — подсказал я. — Губами ласкай головку, а зубами не трожь. И встань на колени, так удобнее будет. Он послушался, опустился на коленки и стал водить губами по члену взад-вперед. Сосать по ходу, этот вафлер тоже не умеет. — Соси, блин! — велел я. — Не поглаживай, а соси: чмок-чмок! У него получилось неплохо, я закрыл глаза и приказал: — теперь головку погладь языком! Он снова послушался. Прикосновение шершавого язычка снова привело меня на грань оргазма. — Теперь все вместе! — бросил я сквозь зубы — Соси и лижи, только быстрее! Я боялся, что если малец не поторопится, то я кончу прямо сейчас, и останусь без половины удовольствия. Я схватил его за уши, и стал водить его головой так, что он тыкался носом мне в живот, чувствуя, как каждый раз головка, чиркнув по его небу, упирается в гортань. Из глаз его потекли слезы сплошным потоком, вся мордашка была мокрой и красной. На губах пенилась слюна. Он жалобно мычал в такт моим движениям, и это все вместе возбудило меня так, что сдерживаться дальше было невозможно. Он, кажется, пытался вырваться, когда струя спермы, наконец, ударила ему в горло, но я громко зарычал и что было сил прижал его голову к себе, вогнав в нее брызжущий спермой член по самое основание. Спермы было чертовски много. Она сразу заполнила его рот и хлынула наружу. Он забился у меня в руках, из горла послышались какие-то булькающие звуки. — Глотай, дурень, — подсказал я. — Захлебнешься же. Он стал поспешно глотать, видно было, как сжимается и разжимается его горлышко. Я, наконец, кончил, испытав самый охренительный оргазм в своей жизни. Даже то, что делал мне папик, не шло ни в какое сравнение. Этот малой — по ходу, какой-то волшебный мастер. Папик нашел себе игрушку, что надо! Обессиленный, я расслабился, наконец, вынул опадающий член из его рта, и обтер слюни и остатки спермы о его мокрую мордашку. Потом, наконец, выпустил его голову из рук, и расслабленно откинулся назад. Мальчишка повалился на пол, и заревел навзрыд, так громко, что мне оставалось только порадоваться, что я выбрал для наших развлечений звукоизолированную студию.

***

— Ну ладно, хватит тебе! Я подошел к рыдающему мальку и похлопал по выставленной кверху попке. Она была бледной и прохладной на ощупь. Я задержал ладонь на гладкой бархатной коже, и почувствовал, что снова начинаю возбуждаться. Больше суток воздержания не прошли даром. Он так жалобно ревел, что мне, можно сказать, даже жалко его стало. Я потянул его за ворот рубахи: — Ну, чего ревешь-то? Ничего такого страшного я тебе не сделал. Подумаешь, пососал немного. Это же не больно. Давай, вставай, уберешься здесь, потом в душ пущу. Он поднялся на ноги и снова трогательно прикрыл писюн ладошками. — Да ладно тебе стесняться, — усмехнулся я. — Все свои. Ты лучше одежду скинь, удобнее будет. Он стоял, жалобно глядя на меня большими мокрыми глазами и, время от времени, всхлипывая, и вздрагивал своим худеньким телом, так что писюн весело подпрыгивал между ног. — Ну все, все, — снова сказал я и положил руку на его тонкое острое плечо. — Хорош реветь. Протри здесь все рубашкой, все равно стирать. Малек послушно снял рубаху и стал ползать на коленках, размазывая сперму. Надо будет домработнице сказать, чтобы хорошо помыла потом. — Ладно, хватит, пойдем, — решил я, когда брызги на полу стали почти не видны. Он поднялся с пола, и я увидел, что он снова плачет, скривив губы в жалобной гримаске. Крупные слезы скатывались по мордашке и он, устав, видимо, утираться руками, просто слизывал их языком. — Ну, успокойся уже. — я обнял его за плечи и повел к себе в спальню. — Не плачь. Все кончилось уже. Сейчас помоешься и спать. Ничего с тобой не случилось, жив-здоров. Нечего реветь. Он, кажется, хотел что-то ответить, но передумал и только шмыгнул носом и всхлипнул. — Давай, рубашку в стирку, а сам в душ. Только быстро, а то спать охота! Малой полез в душ и хотел закрыться там, но я его остановил, не желая отказывать себе в удовольствии полюбоваться еще раз на его попку и потрогать ее, положив на нее ладонь, от чего она прикольно сжималась, как кулачок. Пока он мылся, я не удержался от того, чтобы еще раз подрочить, и даже это доставило мне больше удовольствия, чем все мои игры с папиком. Жаль, все-таки, что завтра надо уезжать на целых две недели. Я буду скучать. — Ладно, иди спать, поздно уже, — сказал я, в последний раз потрепав по попке. — Вернусь — займемся ею, она у тебя классная! Малек, услышав это, кажется, опять собрался реветь и пулей вылетел из комнаты. Ночью я спал плохо. Никак не мог заснуть, все представлял себе, как он там лежит и рыдает о своей попке, которой оставалось оставаться девственной еще две недели. Утром вся простыня была в «следах». Я стянул ее с матраца и отнес в стирку, где уже валялась его обспусканная рубашка.