Вадим

Когда я немного успокоился и начал засыпать, Артур, как обычно, ушел, забрав с собой мое белье, измазанное спермой и кровью, и вернулся позже (я уже спал и не видел этого) со свежим. Но когда я проснулся, мои трусы были влажными на ощупь, и на чистой простыне были кровавые пятна: рана в моей разорванной заднице продолжала кровоточить. Я попробовал встать с кровати, и чуть не вскрикнул от резкой боли в заду. Слезы брызнули из глаз, и я, согнувшись и держась руками за ягодицы, чтобы они не соприкасались между собой, медленно поковылял в ванную. Кое-как умывшись, я напихал в трусы салфеток, чтобы сочащаяся из ануса кровь впитывалась в них и не пачкала брюки, натянул штаны и рубашку и стал спускаться вниз к завтраку. При каждом шаге, меня пронизывала острая боль, как будто кто-то втыкал мне зад длинную острую пику. Я морщился от боли и старался как можно шире расставлять ноги. На глаза все время наворачивались слезы. Артур, стоял у плиты, и жарил омлет. — О, Вадим! — обрадовался он, увидев меня. — Доброе утро. Я тут завтрак готовлю. Я поздоровался и сел за стол напротив мамы. Она сидела возле окна и пила кофе с молоком из большой фарфоровой чашки. Сидеть было еще больнее, чем идти. Я поерзал на стуле и устроился кое-как, перекосившись на одну сторону, чтобы большая часть попы оставалась на весу. Так было более-менее терпимо. — Вадим, сядь нормально! — прикрикнула на меня мама, увидев мои кривляния. — Выпрямись, перестань дурака валять! Я медленно выпрямился, осторожно опуская на стул вторую половинку и стараясь не скривиться от боли. Артур кинул на меня сочувственный взгляд и, подойдя ко мне, легонько тронул рукой за плечо и погладил по спине. Он поставил передо мной тарелку с омлетом и чашку какао. — Вадим, мне не нравится, как ты себя ведешь в последнее время, — продолжала воспитательный процесс мама. — Совсем не разговариваешь со мной, не рассказываешь о своей жизни. Я пожал плечами и молча уставился в тарелку, ковыряя вилкой омлет. Аппетита не было. Ненавижу такие разговоры. — Почему ты молчишь? — начала заводиться мама. Я снова пожал плечами. Почему я молчу? А что я должен ей сказать? Что она ни разу не спросила меня о моей жизни с тех пор, как вышла замуж? Что она в упор не видит ничего, что со мной происходит, и рассказывать ей об этом бесполезно? Что я сижу на одной половинке задницы, еле-еле удерживаясь от того, чтобы разреветься от боли, а она думает, что это я «дурака валяю»? Что ей даже в голову не приходит спросить меня, почему я так сижу, но я этому даже рад, потому что, если бы она спросила, то мне нечего было бы ей ответить? Что я маленький глупый идиот, который сам попросил своего отчима трахнуть его в задницу, и теперь сидит с полными штанами насквозь пропитанных кровью салфеток? Я почувствовал, как у меня защипало в глазах и понял, что сейчас разревусь. Боясь разжать дрожащие губы, я сидел и молча ковырял вилкой омлет. Слеза выкатилась из-под века и, медленно сползя вниз по щеке, упала на тарелку круглой лужицей. А мама между тем и не думала успокаиваться. — Вчера пришли твои оценки из школы. У тебя в четверти будет три четверки! А по физкультуре — тройка! Вадим, ты стал меньше времени уделять учебе, и вот результат. Ты, может быть, решил, что раз мы теперь живем с Артуром, то тебе больше не нужно думать о поступлении в университет? Это было слишком!  Я ведь и так все время думал о том, как все это выглядит: мама нашла себе богатенького мужа, который содержит нас в обмен на секс… со мной, а услышать такое вслух было совсем уж невыносимо. И это еще при том, что она же даже не знала на самом деле до какой степени она права. Она-то намекала на то, что я, такой неблагодарный, думаю, что она себя продает Артуру за мои оценки, а на самом деле, она, сама не зная того, продала ему меня. Слезы хлынули из глаз. Я вскочил из-за стола, с грохотом опрокинув на пол стул, бросил вилку и, не разбирая дороги из-за застилающих глаза слез, едва ли не на ощупь бросился к лестнице. Ну, «бросился» — это сильно сказано. От первого же шага, меня будто насквозь пронзило резкой болью в заднице, о которой я совсем забыл, и я, вскрикнув, и споткнувшись о ступеньку, повис на перилах лестницы, цепляясь за них руками, и заковылял вверх, рыдая и широко расставляя в стороны подгибающиеся дрожащие ноги.

***

В комнате я бросился на кровать, обхватив руками подушку и прижавшись к ней красным горячим лицом, по которому катились огромные соленые слезы. Мне было стыдно и жалко себя. Я горько рыдал, подвывая и хлюпая в подушку, от стыда и обиды, от боли и, главное, от безнадежности. Если вас кто-то обидел, к примеру, и довел этим до слез, то вы можете, выплакаться и пойти себе дальше, постараться не встречаться с этим человеком, найти себе друзей, которые будут к вам хорошо относиться. Пожаловаться маме, наконец. Или папе. А если вы — маленький гадкий пидор, который получает удовольствие когда отчим лижет его член, лежащий на кровати с разорванной в кровь жопой по его собственной просьбе? Если ваша мама упрекает вас тем, что вы живете на содержании ее мужа, который за это трахает вас по ночам, причем, это на самом деле правда, и вас даже никто не заставлял? Если все так, то кому вы станете жаловаться, когда перестанете плакать? На что вообще вы можете рассчитывать в своей жизни?

***

Я не слышал, как в комнату зашел Артур. Он опустился на кровать и положил руку на мою трясущуюся от рыданий спину. — Болит? — спросил он участливо, нагнувшись ко мне, и осторожно погладил рукой мой зад. Я инстинктивно сжал ягодицы от его прикосновения, и внутри меня сразу же возникла новая волна резкой боли. — Что у тебя там? — удивился он, нащупав через ткань набухшие от крови салфетки. Приподняв меня за талию, он просунул руку под мой живот, расстегнул пуговицу и стянул вниз штаны вместе с промокшими брифами. Окровавленные обрывки мокрой бумаги рассыпались по кровати. Я подтянул коленки к подбородку (оказалось, что в такой позе ягодицы расходятся в стороны, и боль в анусе становится почти терпимой) и снова заплакал от стыда. Он сгреб меня в охапку, положил к себе на колени и прижал к себе. Я уткнулся лицом в его теплый живот. Всхлипывая, я то и дело вздрагивал, и мои ягодицы сжимались от этого, окатывая меня новой болью. Это не помогало успокоиться, конечно. — Бедный малыш, — прошептал Артур, гладя меня по спине. Его рука спустилась ниже и мягко коснулась ягодиц. — Прости, я не думал, что тебе будет так больно. Я поднял на него мокрое лицо. — Артур, как же я… В школу… Он мягко приподнял меня повыше и нежно поцеловал в щеку, сняв слезинку своими горячими губами. — Не надо в школу, Вадим. Меня сразу же будто обдало волной облегчения. Даже все тело расслабилось и дышать стало легче. Оказывается, я до ужаса боялся, что мне придется идти в школу в таком виде, встречаться там со своими любыми одноклассниками, объяснять Синяку с Некроманом почему у меня зад оттопырен. И то и дело испуганно щупать рукой штаны, не проступила ли наружу кровь. — Я сказал маме, что ты заболел, — продолжал Артур. — Отвезу тебя к врачу. Я испуганно посмотрел на него, и он поспешно успокоил: — Не бойся, я знаю очень хорошего доктора. Он все сделает и… — он замялся на секунду и закончил: — И не станет ни о чем тебя расспрашивать. Я облегченно вздохнул.