Вадим

Привет, меня попросили рассказать эту историю, и я согласился, хотя и не без колебаний, потому что сам я предстаю здесь не в очень хорошем свете. Но мне пообещали анонимность, поэтому вот… Давайте, будем считать, что меня зовут Артем Воронцов, хотя это, конечно совсем не мое имя. То, о чем я собираюсь рассказать, началось с того, что мои родители решили провести уикенд в Альпах. На лыжах они кататься не умеют, но зато любят ходить по магазинам и тусоваться в барах и клубах. Поэтому, они решили договориться с этой семьей поехать вместе. Их, этих знакомых, было трое — папа, мама и их мелкий пацан, младше меня года на три. Моя мать, кажется, работала где-то с этой мамой раньше, так они и познакомились. Папа — его звали Артур — как я потом выяснил, был не родной, они с этой Наташей не так давно поженились. Так вот, эта семья поехала в Альпы на лыжах кататься, а мои родители сели им на хвост с такой идеей, чтобы, во-первых, на комнате сэкономить (этот Артур — он, типа, богатый какой-то, и так снял номер с тремя спальнями,  так что для нас это вышло бесплатно), а во-вторых, чтобы меня выгуливать (сами они не катаются, я уже говорил, а одного меня отпускать боятся — вот и решили, что я могу покататься с этим Артуром и его сыном, пока они с Наташей шоппингом развлекаются и всяким там альпийским массажом). Меня вся эта возня с одной стороны не особенно радовала — что я, ребенок какой-то, что меня подкинули какому-то мужику, чтобы он присматривал за мной? — но с другой, конечно, прикольно в Альпы прокатиться. Так-то, мои родители черта лысого меня свозили бы туда — им самим эти лыжи до лампочки, ну и денег жалко тоже. А тут на халяву, типа, подвернулась возможность… И еще, мне нравилось, что я буду с этим мелким кататься, будет кому пыль в глаза пустить. Так-то, по-честному если, я лыжник так себе. Не чайник, конечно, но и хвастаться особенно нечем. С горки скатиться могу, но не так, чтобы прямо вся гора засматривалась на мое искусство. Да и страшновато, если честно. Но перед этим малым покрасоваться — милое дело. Ему-то, небось, и моя корявая техника высшим пилотажем покажется. Покажу ему мастер-класс.

***

На утро, мы втроем — Артур, Вадим и я — вышли из нашего коттеджика с лыжами под мышкой и покатились к подъемнику. Классно, конечно, богатым быть, че. Мало того, что он целый коттедж снял в Альпах, так еще и на горе прямо. Выходишь из двери — и сразу тебе трасса, встал на лыжи и покатился. Одеты они оба тоже были по первому классу: костюмчики от «Десенте». У Артура синяя куртка с темными штанами, а Вадим — в ярко красной с желтыми. И так это все сидит на нем, как будто специально для него пошито. Честно, я прямо залюбовался его фигуркой — тоненький, изящный в этом ярком костюмчике, в черных блестящих ботинках и с большим черным круглым шлемом на голове. Красивый мальчишка. Я еще в доме обратил внимание, когда мы одевались. Фигурка у него была хрупкая, совсем еще детская, но очень стройная, пропорциональная. И на лицо он был милашка: большие голубые глаза под пушистыми ресницами, тонкие черты лица, чуть выдающиеся скулы, острый носик и тонкие розовые губы. Как с картинки сошел, из какого-то рекламного журнала… для геев. Вот честно, никогда за собой не замечал такого, а тут прямо гляжу на него и чувствую, как между ног шевелится. Наваждение какое-то! Лыжи у них тоже — не то, что мои рентованные «Хеды». У отца — «Нордика Энфорсер», последняя модель, темно-синие под цвет куртки, а у Вадима — красные с белым «Саломоны — Люкс» — тоже новейшая технология, с «рокером» — выгнутые  так, что по прямой катятся только носком и пяткой, чтобы скорость была, а когда давишь ногой на середину, они выпрямляются, так что надавливают на снег всей поверхностью для лучшего сцепления, искривленным ребром врезаются в снег и сами в поворот входят. Сам-то я не пробовал такого — одна такая лыжа стоит наверное, как годовая зарплата моего отца — просто слышал, как продавец в магазине кому-то впаривал. И вот, встали они на эти свои супер-лыжи и покатились вниз к лифту, а я за ними на своих стареньких «Хедах», которые взял напрокат по двадцать баксов за день. Тут, в общем, сразу стало видно, что мои планы покрасоваться перед этим малым позорно провалились: глядя сзади на его ладную фигурку, непринужденно управляющую лыжами изящными движениям сложеных вместе коленок, и на облачко снега вьющееся за задниками его лыж, я сразу понял, что моей косолапой техникой этого парня не впечатлишь. Даже палки свои он держал как-то професссионально — я давно мечтал так научиться — сложив руки спереди под животом и приподняв концы палок так, что одна была почти горизонтально направлена назад, а вторая смотрела в сторону и вниз под таким небрежным углом. В принципе, понятно же, что то, как ты держишь палки, совершенно не влияет на результат, но почему-то все профи держат их именно вот так, в каком-то хитром положении, которое сразу выделяет их среди чайников. Он подъехал к подъемнику и остановился, развернувшись по красивой дуге. Я подлетел следом, с трудом справившись со скоростью, лихо затормозил, обдав его кучей снега, выброшенного из-под ребер лыж и пристроился рядом. Артур тоже подъехал и аккуратно встал с другой стороны. — Ты где так классно кататься научился? — спросил я с завистью, когда мы уселись на сиденье подъемника, и оно, подхватив нас холодной подушкой, потащило наверх. Он смущенно улыбнулся и, пожав тонкими плечами, ответил тихо: — Артур научил. — Здорово, — оценил я. Он ничего не ответил, только снова улыбнулся и качнул головой в шлеме — мол, «да ладно, ничего особенного». Остаток пути наверх они о чем-то тихо говорили с Артуром — кажется, тот давал ему какие-то советы по технике, — а я исподтишка любовался нежным румянцем на его щеке, выглядывающей из-под шлема… и сжимал бедрами увеличившийся член, нелогично мечтая о том, чтобы он не «встал» окончательно.  Изящная лыжная техника не сильно совместима с торчащим колом дрыном в паху. Сверху подъемника было три трассы — «синяя» прямо вперед, «красная» влево, и «черная» вправо. — Артем, выбирай! — предложил мне Артур таким тоном, что было ясно, он считает меня самым слабым в этой компании. Мол, если бы не я, они, конечно на «черную» поехали, но мало ли, может быть, мне это слишком трудно? Я фыркнул, дернул плечом и молча поехал направо. Склон был таким крутым, что сначала показался мне почти отвесным. Я поставил лыжи поперек горки, стараясь тормозить ребрами, чтобы не слишком набирать скорость. Лыжи плохо цеплялись за твердый утрамбованный снег, и я начал, быстро разгоняясь, сползать боком вниз, скребя по склону острыми боками лыж и одновременно двигаясь поперек склона к левому краю. Доехав так до края трассы, я кое-как остановился, воткнув палку в снег и посмотрел наверх. Я спустился метров на двадцать. Артур помахал мне рукой и, оттолкнувшись палками, быстро поехал вниз, размашисто заворачивая в узком коридоре, как будто ребра его лыж резали масло, а не слежавшийся и превратившийся в лед старый снег. Я и икнуть не успел, когда его яркая куртка, мелькнув мимо меня, пропала где-то внизу синей точкой. Вадим остался стоять наверху. Я удивился, почему он не уехал вместе с отцом, но у меня сейчас была проблема поважнее. Дальше соскребаться боком было нельзя, потому что я стоял уже у самого левого края трассы. Если убрать палку, которая удерживала меня на месте, я бы просто уехал в лес. Мне нужно было как-то исхитриться развернуться, так, чтобы оказаться левым боком к склону, а не правым, тогда можно будет скрести вниз дальше, пока не доеду до правой границы, а потом — снова поворот. Проблема же была в том, что для того, чтобы развернуть носки лыж в обратную сторону, мне придется сначала направить их вниз по склону, и я был совсем не уверен в том, что смогу справиться со скоростью, которую наберу, несясь вниз по этому отвесному обрыву. Но не мог же я тут стоять до бесконечности. Глубоко вздохнув и согнувшись, чтобы понизить центр тяжести, я тронулся с места и надавил на правую лыжу, немного наклоняя обе лыжи вправо, позволяя им начать поворачивать вниз. Лыжи послушно развернулись и понеслись вниз с бешеной, быстро увеличивающейся скоростью. Я изо всех сил давил на правую лыжу, пытаясь заставить ее зацепиться ребром за снег, чтобы закончить поворот и начать тормозить, но тут прямо передо мной оказался большой бугор из снега, наметенного лыжниками, которые поворачивали в этом месте до меня. Я сделал отчаянную попытку объехать его, правая нога подпрыгнула вверх, а левая, зарывшись лыжей в сугроб, ушла куда-то в сторону, я потерял равновесие и кубарем полетел по склону, треснувшись головой в шлеме о твердый снег так, что в глазах потемнело. Крепления отстегнулись, и я, выпустив из рук палки, и оставив лыжи где-то возле злополучного сугроба, перевернулся на живот и заскользил вниз по крутому скользкому склону, загребая снег под воротник куртки и отчаянно пытаясь вцепиться руками и ногами в снег, чтобы остановиться. Так я проехал довольно долго, пока склон не стал более пологим, и сугроб снега, который я сгреб со склона своим телом не остановил меня. Я полежал несколько секунд, приходя в себя, осторожно подтянул под себя ноги и, поднявшись на коленки, стряхнул с себя налипший снег, потом протер перчаткой залепленные снегом очки и сразу увидел тонкую фигурку Вадима, приближающуюся ко мне сверху горы широкими, непринужденно-красивыми дугами, будто он не по отвесному ледяному склону вниз летит, а просто на променад прогуляться вышел. Его ноги, красиво изгибаясь сложенными коленками то в одну, то в другую сторону, так что лыжи описывали дуги, котролируя скорость, двигались и поворачивались, как будто сами по себе, отдельно от остального туловища, которое, не отклонялось от прямого направления, только слегка наклоняясь то влево, то вправо, следуя за поворотами лыж, как будто он пританцовывал на ходу. Доехав до моих лыж, разбросанных по склону, он заложил вираж, зажал свои палки под мышкой, и, не останавливаясь, быстро присел, согнув сложенные вместе коленки, и подхватил с земли разбросанный там инвентарь. Потом, чуть притормозив и объехав дугой злополучный сугроб, снова нагнулся и подхватил мои палки, которые я выронил ниже. Он выпрямился, держа в каждой руке по одной лыже и палке и, так и не остановившись, покатился дальше в мою сторону таким же красивым размеренным зигзагом, плавно изгибая ноги и наклоняя в стороны изящное тело. Я смотрел на все это, стоя на коленках в снегу, забыв о том, как выгляжу со стороны. Наверное, я слегка обалдел от удара головой, когда летел кувырком. Голова все еще слегка гудела, и в глазах, кажется, немного двоилось, хотя, может быть, это казалось из-за снега, налипшего на ресницы. Он подъехал ко мне и, описав красивый полукруг вокруг меня, плавно остановился рядом, чуть ниже по склону. — Все в порядке? — спросил он озабоченно, нагибаясь ко мне. Он положил на снег мои лыжи и воткнул рядом палки, потом протянул мне освободившуюся руку в трогательной варежке, чтобы помочь подняться. Я ухватился за его ладошку, чувствуя как шевельнулись хрупкие пальчики под толстым слоем утеплителя и кожи, и с трудом поднялся на ноги, отряхиваясь и осторожно двигая головой из стороны в сторону, как будто хотел проверить, что она все так же прочно приделана к туловищу, как и раньше. Шея неприятно хрустнула. — Как ты? — повторил он, озабоченно заглядывая мне в глаза, его юная мордашка оказалась совсем близко к моему лицу, и я поймал себя на мысли о том, что, если сейчас попробовать поцеловать его в губы, то из этого ничего не выйдет, потому что мы столкнемся нашими шлемами. — Ничего, — буркнул я мрачно. — Все в порядке. Спасибо. Конечно, приятного было мало в том, что этот мелкий шкет, которому я еще утром собирался показывать мастер-класс горнолыжного спорта, так трогательно ухаживает за мной и беспокоится, не ушибся ли я, но что поделаешь? Яростно сопя, я подтащил к себе лыжу и принялся всовывать ботинок в крепление. — Не так, — подсказал Вадим робко, явно стесняясь. Я удивленно посмотрел на него. — Сначала нижнюю лыжу надеть надо, — объяснил он. — Чтобы опора была. Иначе потом вторую не наденешь на склоне. Я недовольно буркнул себе под нос и поменял ногу. Конечно, я знал, что нижнюю лыжу надо первой надевать на горе, кто же этого не знает? Просто, наверное, еще не совсем оправился после своего падения. Нехило, все-таки, головой треснулся. Повозившись немного, я, наконец, застегнул крепления, взял в руки палки, и был готов ехать дальше. — Ну давай, — сказал я Вадиму, кивая вперед на склон. — Спасибо за помощь. — Езжай, — кивнул он. — Я за тобой. Мне стало совсем уж стыдно. Ясно было, что он хочет ехать сзади, чтобы, когда я снова упаду, ему не пришлось карабкаться в гору, чтобы мне помочь. Слышать такое, конечно, было неприятно, но я понимал, что в этом есть смысл. Даже не знаю, что бы я делал сейчас, если бы он не оказался сзади. Я только кивнул, радуясь, что ему не видно моего лица за очками и маской, и поехал вниз. Самую крутую и опасную часть склона я, по ходу, уже проехал на животе. Дальше горка стала более пологой, так что мне удавалось более-менее контролировать скорость и добраться до низа без приключений. У подножья склона на пригорке стоял Артур, видный издалека в своем ярком костюме. Я подкатился к нему и затормозил, не очень удачно, окатив его снегом из-под лыж. Мне показалось, что он недовольно поморщился, но промолчал. — Все в порядке? — спросил он, без особого интереса. — Что так долго? — Да… — ответил я, немного запыхавшись, и улыбнулся ему, подняв очки на лоб. — Я там… упал. Вадим помог мне. Он кивнул, глядя вверх на гору. Там по склону красивым обтекаемым болидом летела вниз фигурка Вадима. Он сильно разогнался, и, пригнувшись вперед, чтобы уменьшить сопротивление воздуха и зажав под мышками поднятые вверх палки так, что они перекрестились над его согнутой спиной, несся вниз управляя полусогнутыми в коленках ногами, которые вылетали далеко в стороны на поворотах, описывая плавную дугу, так что он, наклоняясь, едва не чиркал плечом по снегу. Подлетев к нам, он снова объехал широкий полукруг, чтобы погасить скорость и, остановившись, поднял очки и посмотрел на Артура, улыбаясь. — Ну как? — спросил он, тяжело дыша. — Так себе, — Артур недовольно поморщился. — Пятки сбрасываешь все время, едешь, как каракатица. Забыл все с прошлого раза. Довольная улыбка пропала с мордашки Вадима, как будто кто-то стер ее. Он отвернулся и быстро опустил очки, но мне показалось, что я отчетливо заметил слезы, блеснувшие в его глазах. Мне было очень жаль парня, и я рассердился на Артура, который по моему мнению был совсем не справедлив к нему: малец реально катался как бог! Я бросил недовольный взгляд на мужика, которого он, думаю, даже не заметил, повернулся к нему спиной  и покатился следом за Вадимом вниз к подъемнику. Когда мы сели на сиденье подъемника, я посмотрел на Вадима. Он сидел как-то сгорбившись, сжавшись комочком, как воробышек на жердочке, совсем не такой красивый и изящный, как только что летел на лыжах. Мне хотелось как-то поддержать его, и я положил руку на его бедро. Оно было таким тоненьким, что я мог половину его обхватить пальцами. Он вздрогнул от моего прикосновения и поднял на меня глаза, прикрытые очками. — Не расстраивайся, — сказал я, почему-то смущаясь. — Он, типа, не с той ноги встал или что? Ты реально здорово ехал! Он благодарно улыбнулся, чуть-чуть растянув свои бледные губы, и ответил грустно, шмыгнув носом: — Да нет, он прав. Я увлекаюсь и перестаю за техникой следить. — Да и хрен с ней! — возразил я убежденно. — С техникой в смысле. Ты же не в олимпийскую сборную поступаешь. Можно просто для удовольствия покататься иногда. Ты и так уже ездишь так, как 99% людей даже мечтать не могут, нафига тебе еще какая-то техника? — Ну… нет предела совершенству, — возразил он философски и улыбнулся, явно довольный моими похвалами. — Может и нет, — согласился я, — но это еще не значит, что всем, кто его не достиг, надо откусить голову. Он засмеялся, и я обрадовался, что мне удалось его развеселить, и он больше не огорчается из-за дурацкого «наезда» отца.

***

В этом коттеджике, который Артур снял для нас, было три спальни. Получается, одна для них с Наташей, одна для моих родителей, и третья — для нас с Вадимом. Артур что-то такое говорил, что Вадим мог бы в их комнате спать, чтобы мне было удобнее, но родители, конечно, сказали, что это не нужно, чтобы не доставлять лишних неудобств и все такое. Так что, нам с Вадимом досталась одна комната на двоих. Там была двухэтажная кровать, и, когда мы приехали утром, он уже занял нижнее место, так что я просто забросил свои вещи наверх, и мы пошли кататься. Вообще-то, у нас считается, что наверху должнен младший спать иначе это немного западло, но я решил не возбухать, потому что его отец по ходу платит за все, так что я тут вообще на птичьих правах. А еще у нас была своя ванная. В этом доме вообще ванн было как грязи: в каждой спальне по ванной, еще одна общая в гостиной возле кухни, и одна внизу, где баня и джакузи. Пока я возился внизу, пристраивая свои ботинки сушиться, Вадим как-то шустро с этим всем справился и забежал наверх, так что, когда я поднялся, на полу комом валялись его шмотки, которые он стащил с себя и бросил прямо здесь, а из-за двери ванной раздавался шум бегущей воды. Я сразу же снова почувствовал шевеление и тесноту в штанах, представив себе, его гибкое тельце с порозовевшей от теплого пара нежной кожей, по которой стекают яркие прозрачные капли. Я скинул на пол толстые «снежные» штаны, чтобы не мешались и остался в тонком обтягивающем трико, недвусмысленно растянутом напряженно выступающим бугром между ног. Быстро твердеющему члену было тесно внутри, и я сунул руку под резинку, чтобы расположить его как-то поудобнее, но ощутив ладонью прикосновение теплой пульсирующей плоти, возбудился еще сильнее и, тихо застонав, так и оставил руку внутри, сжимающей в ладони твердый как палка член. Неуклюже переступая ногами, я подошел к двери ванной,  приоткрыл ее свободной рукой и заглянул в щелку. Там внутри все было, как я себе и представлял: Вадим стоял под душем спиной ко мне, его изящное тонкое тело плавно изгибалось под струями воды, когда он проводил рукой по боку сверху вниз, и меня всего пронизывала сладкая дрожь с ног до головы, как будто бы это меня он так поглаживал своей мокрой ладошкой. Его кругленькие аккуратные ягодицы, блестящие от капель воды на них, выступали двумя маленькими полушариями. Мне невыносимо хотелось дотронуться до них рукой, ощутить ладонью прикосновение к его нежной и мягкой бархатной кожице. Сдерживать это желание казалось совершенно невозможным, я протянул руку и нежно положил ладонь на одну из половинок, обняв ее пальцами так, что подушечки оказались снизу возле трогательной складочки у бедра, а большой палец — сбоку, в маленькой ямочке, которая образовалась там, когда он мгновенно напрягся от моего прикосновения и шарики ягодиц, резко сжавшись, превратились в два твердых камешка, почти таких же твердых, как мой, лопающийся от напряжения член, торчащий почти вертикально из-под приспущенного на бедра трико. Он обернулся и испуганно посмотрел на меня широко раскрытыми удивленными глазами. Вид его мокрой мордашки, покрытой румянцем от горячего пара в душе и от испуга, и плоской груди с розовыми кружочками сосков, под которыми проступали хрупкие подвижные ребрышки, еще сильнее возбудил меня. Бросив взгляд вниз, где под дрожащим от мелкого дыхания животиком, болтался маленький бледный пенис, я буквально затрясся от возбуждения, схватил его свободной рукой за шейку и, притянув к себе, поцеловал в губы. Его худенькое туловище задрожало в моих руках, он попытался вырваться, но я крепко прижал его к себе, не давая оторвать губы от моих. Второй рукой я продолжал сжимать его попку, впиваясь пальцами в нежную влажную кожу на ягодице. Ему наверное, было больно, он приподнимался на цыпочки, как будто надеялся этим высвободить свой зад. Я провел языком по его влажным от воды, немного обветренным губам, и попытался пропихнуть его между ними. Он сопротивлялся, отчаянно сжимая губы, но я не сдавался, немного втянув их себе в рот, сильно надавливал языком, и  в конце концов, мне удалось немного раздвинуть их, и проникнуть внутрь. Я провел языком из стороны в сторону, расширяя щелку, и ощупывая кончиком стиснутые зубы и внутреннюю сторону губ. Он тихонько заскулил и расплакался, затрясся в моих руках. Я увидел, как из его глаз прямо перед моим лицом одна за другой покатились крупные слезы. Моя рука, лежавшая на его ягодице, чувствовала, как попка сжимается и разжимается в такт его всхлипам. Мне вдруг стало стыдно и жалко пацана. Я чуть ослабил свои объятия, позволяя ему немного отстраниться от меня. Он чуть отодвинулся, но не оттолкнул меня и не кинулся бежать, как я думал он мог бы сделать, а так и остался стоять передо мной, жалобно глядя на меня мокрыми глазами и часто всхлипывая и вздрагивая, вздергивая вверх острые, чуть ссутуленные плечики. Я посмотрел вниз на его член, который увеличился и торчал под острым углом вперед, подпрыгивая ритмично от его всхлипов. Он был похож на маленькую бледную сардельку. — Ну чего ты? — спросил я, придерживая его рукой за подрагивающее плечо. — Не бойся. Он ничего не ответил, только всхлипнул в очередной раз и слеза, выкатившаяся из глаза поползла вниз по щеке. Я чуть наклонился вперед и слизнул ее, проведя языком по его гладкой коже. — Ты что, никогда не пробовал? — спросил я, проводя рукой по его спинке, ощупывая пальцами выступающие гибкой цепочкой маленькие шарики позвонков. Он шмыгнул носом и помотал головой. Не пробовал. Ну конечно, он же мелкий совсем, откуда бы. — Не бойся, — повторил я. — Тут нет ничего страшного, это просто приятно. Смотри… Я опустил руку вниз и приподнял подушечками пальцев его набухший член. Он был неожиданно холодным на ощупь. Я провел большим пальцем по нежной кожице сверху, легонько надавливая и наслаждаясь податливой упругостью набухшей плоти, и обнажил кончик розовой головки. Вадим напрягся, сжавшись еще сильнее, и я почувствовал, как его член быстро теплеет и набухает в моей руке. Я начал водить рукой вперед и назад, обнажая и снова закрывая головку. Он положил свои влажные ладошки мне на грудь, как будто хотел оттолкнуть, но почему-то так и не сделал этого. По лицу его катились слезы, тонкие плотно сжатые губки кривились, сдерживая рыдания, но в то же время я чувствовал, как напрягся и потяжелел его член. Он налился кровью и стал горячим, но так и не  затвердел окончательно, и почему-то мне было особенно приятно сжимать его рукой, такой полумягкий и податливый. Вадим вдруг напрягся еще сильнее, задрожал, сжав бедра и чуть нагнувшись вперед, издал какой-то тихий писк и из раскрывшегося маленького «ротика» в его аккуратной розовой головке ударила тонкая белая струйка. Меня затрясло от возбуждения. Я крепко сжал свободной рукой свой огромный по сравнению с ним, твердый как камень член и начал яростно дрочить. Я был так возбужден, что успел сделать всего несколько движений и сразу же кончил, так сильно и ярко, что едва удержался от того, чтобы не заорать во все горло. Обессиленный, я, наконец, отпустил его и опустился на край ванны, тяжело дыша. А он так и стоял напротив, вздрагивая бледным плоским животом, обляпанным каплями моей спермы,  с тяжелым все еще набухшим членом неуклюже оттопыренным под ним, и раскачивающимся из стороны в сторону, когда он всхлипывал. Заметив мой взгляд, он прикрылся ладошками и заплакал сильнее. — Ну чего ты? — я поднялся на ноги и обнял его за плечи. Мне было стыдно. — Не плачь. Он доверчиво прижался ко мне, положив голову на грудь. — Я же ничего не делал такого? — оправдывался я, осторожно направляя его к выходу из ванной. — Разве плохо тебе было? Он качнул своей стриженой макушкой, не отрываясь от моей груди. — Стыдно, — донесся до меня его тонкий жалобный голосок, приглушенный из-за того, что он зарылся лицом в мою майку. — Да ладно, чего «стыдно-то»? — удивился я. — Подумаешь, подрочили вместе. Все так делают. Я погладил его рукой по спине, чувствуя, как приподнимаются выпирающие «крылышки» лопаток и шевелятся, поднимаясь при вдохах тоненькие ребрышки. Рука дошла до поясницы и нащупала выпуклость ягодиц. Мой член снова начал «вставать» и уперся головкой в его живот, двигающийся его дыханием, и я почувствовал, что вот-вот снова кончу. — Правда? — он оторвался от моей груди и поднял заплаканную мордашку, глядя на меня наивными широко раскрытыми глазами с блестящими на ресницах слезинками. — Правда, дурачок, — улыбнулся я и погладил его рукой по макушке. Так, обняв за плечи, я подвел его к кровати, и он улегся на бок, подтянув к подбородку острые коленки. — Ты не плачь больше, ладно? — попросил я. — Ладно, — пообещал он, закрывая глаза. Я провел рукой на прощание по его бедру, чувствуя, как электрические разряды бегают от этого по всему телу, не удержавшись, просунул пальцы в пах и нащупал там маленький, «сдувшийся» уже членик. Он испуганно сжался и жалобно посмотрел на меня. — Не буду, не буду, — успокоил я, погладив пальцами яички и с сожалением убирая руку. — Спи.

***

На утро я проснулся рано, он еще спал, лежа в той же позе «зародыша», обняв обеими руками подушку и, кажется, всхлипывая во сне. Приглядевшись, я увидел, что у него «стояк»: член торчал между ног тонкой прямой палочкой, блестя капельками спермы на кончике. Я протянул руку и дотронулся до него, он был твердым и напряженно подрагивал. По ходу, у пацана поллюции… Он жалобно заскулил и зашевелился, и я отдернул руку, чтобы он не проснулся. Я побежал в ванную и с наслаждением подрочил, закрыв глаза и представляя себе его заплаканную мордашку и тоненький прямой и твердый членик, елозящий по моему бедру. Потом, одевшись и спустившись вниз, я разбудил родителей и сказал им, что заболел, и меня надо везти домой. Больше я никогда не встречался с этим Вадимом. Боюсь, что не смог бы смотреть ему в глаза, если бы пришлось. Честно говоря, первые несколько дней я побаивался, что он кому-то пожалуется на меня и расскажет, чем мы с ним занимались вечером, но прошло время и я успокоился. Похоже, он никому ничего не сказал. Видимо, ему и правда понравилось.