Вадим

С Зойкой я был знаком еще в детском саду. Это был какой-то крутой садик, для детей разных «шишек», не знаю, как я туда попал. Кажется, у мамы на работе какой-то знакомый устроил меня по блату. Тогда я еще не был таким зашуганным «кретином», в которого меня превратили в школе, и в садике мне нормально жилось. Отец Зойки был дипломатом, он постоянно разъезжал по разным странам и привозил ей оттуда всякие заграничные штуки. Она была добрая девчонка, и делилась со мной всеми этими игрушками. Мы были еще в таком возрасте, когда «статус» не имеет значения, и ей не приходило в голову хихикать над мои штопаными колготками. Думаю, она вообще не понимала, что мы с мамой — просто нищие по сравнению с ее семьей. Малышам вообще пофигу такие вещи, это потом уже они вырастают и превращаются в говнюков. В общем, мы с Зойкой подружились, бегали вместе купаться на речку, гоняли на великах и были, можно сказать неразлучными. Мальчиков я тогда уже побаивался и сторонился, да и они не спешили принимать меня в свою компанию: я был слабым и болезненным ребенком, типичным «маменькиным сынком» и, к тому же «плаксой». Однажды, мы играли в футбол, и кто-то случайно попал мячом мне в лицо. Я не удержался и разревелся прямо перед всеми. Прибежала воспитательница и, не разбираясь что к чему, устроила огромный скандал, наорала на пацанов и поставила всех по углам. С тех пор, за мной закрепилась репутация «ябеды» (хотя я совсем не собирался ябедничать, даже наоборот, пытался объяснить ей, что никто меня не обидел, но так и не смог справиться со слезами, стоял просто и ревел посреди площадки, пока она там вершила свой суд). Короче говоря, с мальчиками дружба у меня не заладилась, а Зойка была добрая и веселая, и какая-то пофигистка, мне нравилось с ней дружить. Она все время звонко хохотала, так заразительно, что и мне передавалось ее веселье, придумывала всякие веселые игры и заводила меня, таская за собой буквально за руку, если я загрустил. У нее была собака чау-чау, такой прикольный лохматый пес, похожий на маленького медвежонка. Я вообще боюсь собак, но этот пес был такой милый, что опасаться его было совсем уж странно. Он был добрый, веселый и дурашливый, как сама Зойка, носился, пыхтя, за палками, которые мы швыряли в речку, а потом выбирался из воды и, я уверен специально, подбегал к нам поближе, чтобы, отряхиваясь, окатить нас фонтаном ледяных брызг под звонкий зойкин хохот. При этом, это все-таки, была не какая-то глупая болонка, а серьезный, грозный пес. Мама боялась отпускать меня одного с Зойкой (нам всего-то было лет шесть), но ее мама сказала, что с Мамбо (так его звали) ничего не страшно, он за нами последит. Он и правда очень серьезно относился к своим обязанностям, и, если думал, что мы слишком уж расхулиганились, предостерегающе рычал и строго смотрел на нас своими оливковыми глазами. Там, на речке, бывало, приходили купаться деревенские пацаны, которых я привык обходить стороной. Они были постарше нас и, казалось, постоянно искали повода устроить какую-нибудь драку. Один раз, они попробовали было докопаться до нас, просто так, чтобы поиздеваться, но Мамбо, моментально бросил свой мячик, который он увлеченно грыз под кустом, рыча, подошел к нам и встал между мной и высоким деревенским пацаном, который требовал, чтобы я «родил» ему сигарету и грозно оскалился. — Если он вцепится тебе в горло, я не смогу его оттащить, — совершенно спокойным, обыденным тоном предупредила пацана Зойка. Мамбо сделал шаг вперед и громко рявкнул. Я никогда раньше не слышал, чтобы он лаял. Деревенский позорно драпанул, а я с тех пор очень зауважал этого пса. После этого случая, я долго умолял маму завести и нам собаку, мне даже сны снились о том, как я иду где-нибудь по улице с моим замечательным псом, а тут какие-нибудь хулиганы обижают кого-то слабого, вроде меня самого, и я отважно вступаюсь за справедливость, и хулиганы бегут, а моя собака летит за ними со всех ног с громким лаем. Но мама наотрез отказалась, даже слушать не захотела ни про какую собаку, объяснив мне, что у нее и нас двоих-то прокормить едва денег хватает. А Зойка, когда услышала про это, только махнула рукой беззаботно, и сказала: "Да плюнь, Мамбо нам на двоих хватит". Это была ее любимая фраза - "да плюнь", она всегда так говорила обо всех проблемах, и своих и моих ... и тут же находила какое-нибудь замечательное решение. В общем, от этой дружбы с Зойкой Белоцерковской у меня остались самые теплые и радостные воспоминания о моем детстве. Я очень грустил, когда садик закончился, и нам пришлось расстаться. Она уверяла, что будет ко мне приходить, и что мы и дальше будем дружить, как и раньше, но ее отца назначили работать в какую-то африканскую страну, и Зойка уехала вместе с ним, чтобы учиться там французскому.

***

И вот однажды, когда мы уже жили у Артура, мама подозвала меня и, улыбаясь сказала: — Вадим, у меня есть для тебя хорошая новость. Я обрадованно посмотрел на нее. Мы с мамой всегда были очень близки (я ведь говорил, что мы всегда были с ней вдвоем с самого моего рождения и до того момента, когда она познакомилась с Артуром), и я хорошо знал этот ее тон и это выражение лица, когда она собиралась чем-то неожиданным порадовать меня. — Помнишь Зою Белоцерковскую, с которой ты раньше дружил? — спросила мама. Я кивнул. Еще бы мне ее не помнить. Она и сама, конечно, отлично помнила, как я рыдал, когда узнал, что Зойка уезжает в свою Африку. Мама улыбнулась, заглядывая мне в глаза, чтобы не пропустить момента, когда они вспыхнут от счастья, и, наконец, выдала свою новость: — Они возвращаются домой, насовсем! Я задохнулся от радости и остолбенел, не зная, что на это сказать. — Ну? — торопила мама. — Ты рад? — Откуда ты знаешь? — спросил я глупо. — Ее мама мне позвонила, — объяснила мама. — Она тебя помнит. Первая радость схлынула, и я внезапно почувствовал страх. Что мне теперь надо делать? Придется, наверное, звонить ей, чтобы договориться о встрече? То есть, практически, взять и пригласить девочку на свидание. Я, «кретин», жалкий, никому не нужный заморыш, затырканный, униженный и в буквальном смысле трахнутый в зад пидор, должен позвонить девочке, дочке дипломата, вернувшейся из какой-то далекой страны, и пригласить ее на свидание? У меня просто коленки затряслись и засосало в животе от одной мысли об этом. Я не могу. Не могу! Та девочка, которую я помнил, шестилетняя малышка с ободранными коленками и стянутыми в хвостик выгоревшими на солнце волосоами, со звонким хохотом летящая по зеленой лужайке за своей лохматой собакой, похожей на медвежонка, она, эта Зойка, которую я запомнил, навсегда осталась в моем детстве, ее больше нет. А эта взрослая девочка-подросток, приехавшая из Африки, какая она? Наверняка, такая же, как и все мои одноклассницы, гадко хихикающие над шуточками Бугая и его компашки. Красивая, гордая, популярная иностранка. Что она скажет, когда узнает о том, как меня называют в школе? Что ответит, услышав мой дрожащий от страха голос в телефоне? В лучшем случае, просто пошлет подальше такого «поклонника». А в худшем, устроит какую-нибудь веселую подлянку, позовет подружек, чтобы вместе поиздеваться. Зачем она вернулась? Я ведь давно уже смирился с тем, что потерял ее навсегда. Почему она не могла просто оставить мне мои воспоминания? Зачем мне это мучение? Скорее всего, она и знать не знает, о том, что ее мать занялась этим сводничеством. Наверняка, для нее, так же, как и для меня, все, что было между нами раньше — просто глупое детское воспоминание. Она выросла, у нее другие интересы, и сама она другая, взрослая, незнакомая девчонка. Скорее всего, у нее уже и парень есть, какой-нибудь подходящий ей по статусу франкоговорящий денди. Трудно представить себе, что она вообще вспомнила бы о маленьком плаксе из своего далекого детства. — Ты что? — испуганно спросила мама, увидев, наверное, как я побледнел и изменился в лице. — Что случилось? Мама у меня пессимистка, и всегда предполагает самое ужасное. Она говорит, это от того, что у нас с ней была тяжелая жизнь, и все такие ожидания как правило оправдывались. Вот и сейчас, увидев мое лицо, она, наверное подумала, что у меня есть какой-то ужасный секрет, о котором знает Зойка, и что я перепугался, что она может его раскрыть. Ну какой у меня может быть секрет, если, когда я ее видел последний раз, мне было шесть лет? Что я оторвал руку ее кукле? — Да ничего, — поспешил я успокоить маму. — Ничего такого, просто… Я замолчал, не решаясь выложить ей все эти мысли, которые только что пронеслись у меня в голове, но она настойчиво схватила меня за плечи и озабоченно смотрела мне в глаза, поднеся лицо так близко к моему, что я чувствовал ее дыхание. Я понял, что она не отстанет от меня, пока я все не объясню, деваться мне некуда. Я был очень зол на себя за то, что не смог справиться со своими эмоциями и дал ей почувствовать, что что-то не так. Можно же было просто порадоваться для виду, и забыть об этом навсегда. Не станет же Зойка сама меня разыскивать. А маме можно было бы наврать, что мы с ней встретились, поболтали и все… Но теперь, конечно, ничего такого уже не сделать, из-за моей глупой морды, на которой отражаются все мои переживания. Я вздохнул и сказал грустно: — Ничего такого, мам. Просто мне стремно ей звонить. Столько лет прошло, может, она вообще не помнит про меня. Наверняка, у нее куча новых друзей, зачем ей эти розовые сопли про какого-то шестилетнего карапуза? — Ну вот еще! — решительно возразила мама. Она вообще очень решительная и, если ей пришла какая-то идея, то все, теперь только держись. — Старая дружба — самая крепкая! И ценная, понял? Вот увидишь, все будет отлично. Хочешь, я сама ей позвоню, и договорюсь, чтобы вы встретились? Я посмотрел на нее озадаченно и молча пожал плечами. В первую секунду, меня обрадовало это предложение, показалось, что оно прекрасно решает все проблемы. Мне не нужно будет звонить Зойке и унижаться ее насмешками, а с мамой она не решится разговаривать грубо. Просто скажет, что очень занята или еще что-то такое придумает, чтобы отмазаться, и все. Но конечно, это ужасно стыдно быть таким маменькиным сынком, чтобы мама за тебя звонила девочке договариваться о встрече. Позор, конечно, ужасный. Но мне уже нечего терять, все равно, человеку в моем положении глупо беспокоиться о таких вещах.