Вадим

Все вышло не так, как я рассчитал. Мама позвонила Зойке, и та, вместо того, чтобы вежливо отшить ее, как я ожидал, очень обрадовалась, по крайней мере, судя по маминым словам, и пригласила меня в гости к себе домой. Мне, конечно, все еще было страшновато, но как можно отмазаться от этой встречи я так и не смог придумать. После того, как мама сама позвонила и обо всем договорилась, она ни за что не отстала бы от меня до тех пор, пока я не отправлюсь на это свидание. Я подумал было, что можно попытаться ей наврать: сказать, что поехал к Зойке, а самому просто погулять где-нибудь в парке несколько часов и вернутъся домой. Но это, конечно, тоже был не вариант: мама наверняка замучает меня расспросами о том, как все прошло, и мое вранье быстро раскроется, я ведь не знаю даже, как Зойка выглядит теперь. В общем, отругав себя в очередной раз за глупость — все это можно было бы пережить намного легче, если бы я тогда не проболтался маме о своем страхе — я оделся в нарядный джинсовый костюмчик, купленный мне Артуром, причесался и пошел в гости. Мама уговаривала меня купить и взять с собой букет цветов, но я отказался наотрез: еще не хватало, чтобы Зойка подумала, что я в нее влюбился! Оказалось, что жила Зойка со своими родителями в обычной девятиэтажке с обшарпанными подъездами и старыми скрипучими лифтами, несмотря на дипломатическую крутость отца. Видимо, ему просто в лом было заниматься получением квартиры получше, все равно, наверное, скоро опять за границу уезжать. Во дворе тусовалось несколько пацанов моего примерно, возраста. Я прошел мимо них, чувствуя затылком их изучающие взгляды и ожидая в любой момент окрика. Я решил, что, если они вздумают докопаться до меня, я попытаюсь просто убежать от них, заскочу в зойкин подъезд. Скорее всего, они побоятся поднимать шум в подъезде. Все это были просто мои глупые мечты. Я отлично знал, что ни за что в жизни не решусь удирать от них, если они сейчас окрикнут меня и велят подойти, то я повернусь и покорно побреду к ним на слабых от страха подгибающихся ногах. Как баран на бойню. Но никто меня не позвал. Потея от страха, я добрался до зойкиного подъезда, проскользнул внутрь и, закрыв за собой дверь, вздохнул с облегчением.

***

Зойка открыла мне дверь и, не дав мне опомниться, сразу же с радостным криком бросилась мне на шею. Ну, «бросилась на шею» — это, конечно, не совсем правильно. Оказалось, что она почти на целую голову выше меня и к тому же, располнела за эти годы. Не то, чтобы она была толстой, но и далеко не худышкой. Вообще, она показалась мне совсем взрослой, оформившейся девушкой, особенно, в сравнении со мной. Я рядом с ней выглядел совсем ребенком, несмотря на то, что мы были одного возраста. Она обняла меня и крепко прижала к себе, так, что я уткнулся носом в ее вполне уже взрослую мягкую грудь. Мне было ужасно неловко, мое тощее тело безвольно утонуло в ее объятиях. Я неуклюже поднял руки и положил ладони на ее мягкую спину. — Как я рада тебя видеть! — весело сказала она, стистивая меня в своих объятиях. — Ты не представляешь, как я соскучилась! Уткнувшись лицом в ее грудь, и вдыхая ее приятный запах, я вдруг понял, каким был идиотом со своими дурацкими страхами. Это была все та же Зойка, веселая добрая девчонка, с которой я так весело играл ребенком, и которая, как я думал, осталась только в моей памяти. Слезы сами собой потекли из глаз, и я позорно заревел, прижимаясь лицом к ее мягкой груди. — Ты что? — испугалась Зойка, прижимая к себе мои вздрагивающие плечи. — Чего ты ревешь? Что случилось? — Ничего, — прохлюпал я, оторвавшись от ее майки. Она намокла от моих слез, и сквозь нее проступил большой круглый сосок. Мне стало стыдно, я отстранился от нее и виновато посмотрел снизу вверх. — Ничего, — повторил я, утираясь рукавом. И признался: — Просто, я боялся, что ты… изменилась. — Я не изменилась! — расхохоталась Зойка, втаскивая меня в квартиру. — Пойдем, я угощу тебя кофе! Она и правда совсем не изменилась, если не считать внешности, ее взрослой женской фигуры, полного доброго лица с трогательными ямочками на щеках и пышной мягкой груди, проступавшей через натянутую маечку. Если не считать всего этого, она была все той же Зойкой, веселой девчонкой из моего детства с огромными добрыми глазами, искрящимися весельем и озорством и широкой открытой улыбкой. Мы сидели на ее маленькой кухне, пили сладкий крепкий кофе, который она сама сварила в джезве по-восточному, из тонких фарфоровых чашечек, заедали его хрустящими сладкими печеньями и болтали о том-о сем. Точнее, болтала, в основном, она. Рассказывала мне про Африку, про свою посольскую школу, про джунгли и сaфари, про тропические ливни, про обезьян и африканских слонов, про доброго ручного льва Феликса, которого она подобрала крошечным котенком и выкормила молоком из детской бутылочки, про двух своих сестренок близняшек Веру и Надю, которые родились в Африке и почти совсем не умеют говоритъ по-русски… И еще про множество разных вещей, про то, как она жила в своей Африке. А я молча слушал ее, завидуя и жалея о том, что мне совсем нечего ей рассказать. Не мог же я рассказывать ей о своей школьной жизни, о Бугае и Некромане, о том в какое жалкое подобие человеческого существа превратился ее друг. Ну, и конечно, нечего было и думать о том, чтобы рассказать ей о том, кем я стал на самом деле, о моих сексуальных опытах, об Артуре и Игоре. От одной мысли о том, что она может узнать мой секрет, у меня перехватывало спазмом горло, и я сдерживался изо всех сил, чтобы снова не разреветься. Я понимал, что, если не смогу справиться со своими эмоциями, то просто разрыдаюсь и выложу ей все… и тогда моя жизнь просто закончится. Я выйду из этой квартиры, полностью раздавленный, сопливый жалкий слизняк, пойду по пустой ночной улице к ближайшему мосту и спрыгну с него вниз головой в темную холодную воду. Потому что невозможно продолжать жить, увидев однажды как в этих темных глазах озорные искорки веселья сменяются презрительной жалостью к ничтожному отвратительному пидору. Каким-то чудом мне удалось сдержаться и не выдать Зойке мою тайну. Мы проболтали так до позднего вечера, когда нужно было уже возвращаться домой. Зойка снова обняла меня на прощанье, и я на этот раз тоже отважился обнять ее руками и прижать к себе. Странно, прижимаясь щекой к ее мягкой груди, я не чувствовал совсем ничего, что, должно быть полагается чувствовать мальчику, впервые обнимающемуся с девчонкой. Мне было приятно, обниматься с ней, чувствовать тепло ее тела, вдыхать его свежий аромат, но это было чувство, скорее похожее на то, которое я испытывал, когда меня обнимала мама. Радостная приятная близость, защищенность и спокойствие. В нем не было совершенно ничего сексуального. Зойка же, кажется, была настроена романтически. Она поцеловала меня в губы и, обнимая руками мою талию, притянула к себе и попыталась раздвинуть бедром мои ноги, плотно прижимая его к паху. Мне стало стыдно и страшно: еще немного, и она поймет, почувствует мою неполноценность и тогда просто потеряет ко мне всякий интерес. Высвободившись из ее объятий и тяжело прерывисто дыша от страха, который, я надеялся, она принимала за возбуждение, я с трудом выдавил: — Зой, мне надо идти. Мама будет беспокоиться, — и, круто развернувшись, бросился бежать вниз по лестнице, забыв про лифт.

***

Выскочив из подъезда на улицу, я перевел дыхание и пошел через двор в сторону автобусной остановки. Я был так погружен в свои мысли и переживания, что совсем забыл про дворовых пацанов и внезапный окрик застал меня врасплох: — Эй, красавчик, а ну, подгреби сюда, есть разговор. От неожиданности, я замер на месте, чувствуя, как страх разрастается в животе холодным гадким комом, заставляя внутренности мелко противно дрожать. Я говорил уже раньше, что Артур, когда он познакомился со мной, хорошо поработал над моей внешностью. Он полностью сменил мой гардероб, накупив красивых дорогих шмоток, сделал мне красивую модную прическу и постоянно напоминал о том, что я должен следить за своей осанкой. Объективно, я выглядел теперь намного лучше, чем тот зачуханный чмырь, которым я был раньше. Но от привычки так легко не избавишься. Я послушно выполнял все его советы, одевался в этот дорогой прикид, но при этом чувствовал себя каким-то обманщиком, пытающимся выдать себя за кого-то другого. Как будто жалкого зачуханного чмыря, которым я на самом деле являлся, всунули в чужую, неподходящую для него, оболочку, и теперь он ходит по улицам под постоянными осуждающими взглядами прохожих, которым, конечно, видно с первого взгляда, что перед ними обыкновенный самозванец, видно по его затравленному, вечно испуганному взгляду, по втянутой в плечи шее, по поднятым плечам, по постоянному напряжению, в котором он находится, каждую минуту ожидая «пенделя», тычка в бок или, как минимум, злобного или насмешливого окрика. Поэтому, это издевательское «красавчик» прозвучало для меня закономерно, не оставляя никаких сомнений, что обращено оно именно ко мне. Обернувшись, я увидел тощего длинного паренька моего, примерно, возраста. Он сидел на детских качелях, болтая ногами, и курил сигарету. Рядом с ним, облокотившись на опоры качелей стояли двое пацанов помладше, и с интересом смотрели в мою сторону. — Сюда иди, — повторил парень. — Дело есть. — За… чем? — выдавил я хрипло, прерывающимся от страха голосом. Пацаны захохотали. — Ты, че вообще придурок? — спросил один из младших. — Сказано же тебе: «дело есть». Пытаться убежать, конечно, нечего было и думать. Они запросто догонят меня, и тогда уже точно изобьют. А так, может быть, просто поглумятся и отпустят. Я медленно пошел в их сторону. — Ты че, инвалид, что ли? — нетерпеливо кринул старший, соскакивая с качелей. — Че плетешься, как будто в штаны насрал? Быстрее давай! Я послушно ускорил шаг. Глупо было упрямиться из-за этого, только злить его напрасно. — К Зойке ходил? — спросил парень, когда я подошел и остановился в паре шагов от него. Я кивнул. — Не слышу! — повысил он голос. — Словами отвечай, бля, тебя что не учили, как со старшими разговаривать надо?  — Обурел, что ли, салага? — выкрикнул один из мелких и, подскочив ко мне, замаxнулся кулаком. Я отшатнулся и сделал шаг назад. — Погоди, Димон, дай поговорить с человеком, — старший отпихнул Димона в сторону, подошел ко мне и закинул мне руку на шею, заставив немного ссутилиться и пригнуться, притянул меня к себе. — Ты не ссы, братан, — сказал он доверительно. — Никто тебя не трогает, просто поговорим и пойдешь себе. Так что? — Что? — не понял я. — Хуй в пальто! — окрысился он и сильнее сжал мою шею, так что я поморщился от боли. — Я спрашиваю, ты к Зойке ходил? Я хотел соврать что не к Зойке, но это было бы глупо, потому что он сразу спросил бы к кому тогда, а здесь никого больше не знал. Поэтому, я просто сказал: — Да. — Дружбан ее, что ли? — усмехнулся пацан и сплюнул на землю. У него был поломан передний зуб, что такому опытному человеку, как я, безошибочно выдавало в нем сильного и опасного драчуна. Я понял, что влип серьезно. — Ну… просто знакомый, — ответил я уклончиво, подумав, что не стоит пускаться в долгие объяснения истории нашей с Зойкой дружбы. — Классная телка, скажи? — поделился откровением парень. Я пожал плечами: — Ничего… — Короче, слушай, братан, такое дело, — он решил закончить наконец предисловие и перейти к делу. — Чтобы я тебя возле нее больше не видел, понял? — Да я не… — начал я было объяснять, что не имею к Зойке любовного интереса, но осекся, решив, что такое признание, чего доброго, породит целую кучу лишних вопросов о том, что со мной «не так», раз мне такая классная телка не нравится. А со мной ведь и вправду было кое что «не так», и обсуждать эту тему с дворовой шпаной мне совсем не хотелось. — Чего «не»? — усмехнулся пацан. Он выпустил, наконец мою шею и встал передо мной, нахально оскалившись своим щербатым ртом и опустив руки, как будто приглашал ударить его. Но я знал, что эта расслабленность фальшивая. Он только и ждет, чтобы я пошевелился, и они все втроем набросятся на меня. — Ну… а почему? — я не нашел ничего лучшего, как прикинуться дурачком. — Потому что эта девочка не твоего разряда, чмыреныш, — объяснил он. — Нечего ей с тобой ловить. Понял теперь? — Может быть, лучше дать ей самой это решить? — отважился я, сам с трудом веря в свою неслыханную дерзость. — Слышь, Димон? — парень повернулся к мелким пацанам, которые топтались в шаге позади него. — Он хочет дать ей решить! Пацаны захихикали, хотя мне было непонятно, что смешного они увидели в моем предложении. Внезапно, старший снова повернулся ко мне и неожиданно сильно ткнул меня кулаком в живот. Я согнулся и присел от боли, и слезы брызнули из глаз. «Нельзя плакать!» — подумал я, это их совсем обозлит. Я изо всех сил стиснул губы, пытаясь удержать на месте трясущийся подбородок, но они не слушались меня, сами собой скривились и растянулись в стороны, и изо рта у меня вырвался тихий жалобный писк, как у побитого щенка. Ненавидя себя за это, я расплакался. — Оба-на, — удивился старший парень. — Ты чего разнылся-то? Я же легонько… Тут ему пришла в голову какая-то мысль: — Слышь, Димон, ну-ка подержите мне его, — велел он пацанам. — В натуре, пусть телка сама решает. Двое мелких подскочили ко мне и, схватив под локти, поставили на ноги. Я попытался было рвануться, но сразу получил оплеуху и безвольно повис у них в руках. — Стой, не рыпайся, бля! — рявкнул один из мелких сзади. — Хуже будет! Я послушно замер. Старший подошел ко мне ближе, схватился за пояс моих джинсов и дернул так резко, что пуговицы, оборвавшись, поскакали по траве, а сами штаны упали вниз. Я снова заплакал, а парень, не останавливаясь, стянул с меня и брифы, и мой маленький бледный член повис беззащитно под животом. Рыдая, я попытался сжать бедра, чтобы как-то прикрыться, но кто-то из мелких, звонко хлопнул меня сзади ладонью по жопе и прикрикнул: — Стой ровно, бля! Я снова испуганно замер, вздрагивая от плача. Старший достал телефон и стал снимать меня на камеру. - Поссы на него, Димон, - велел он. Один из младших мальчишек, выпустил мой локоть и стал расстегивать ширинку. Высунув наружу кончик своего маленького, совсем еще детского членика, он изогнул спину, выпятив вперед таз, и выпустил тонкую струйку, дымящуюся в прохладном воздухе. Горячая моча ударилась в мой оголенный лобок, забрызгав подол майки, и потекла вниз по бедрам. — Не надо! — жалобно умолял я сквозь слезы. — Ну пожалуйста! Но он продолжал мочиться на меня с блаженной улыбкой на лице до тех пор, пока напор не ослаб. Тогда он подошел ко мне ближе, и, выпятив член вперед еще сильнее, обтер его об мой голый живот. Выждав несколько секунд, старший парень потыкал пальцем в телефон и развернул его экраном ко мне. Я увидел несчастного зареванного ребенка со спутанными у щиколоток штанами и красными узкими брифами, брошенными поверх них, бьющегося от рыданий в руках своих мучителей. Сморщенный жалкий членик, блестящий от капелек мочи, раскачивался и подпрыгивал между ног в так рыданиям, вырывающимся из полуоткрытых перекошенных губ. Покрасневшее лицо, мокрое от слез и соплей, блестящих в свете луны, было сморщено жалобной гримаской. Голые бледные ноги, полусогнутые в коленках казались такими тонкими, как будто в меня снизу воткнули две сломанные спички. — Отправим Зойке, — глумливо улыбаясь, объяснил парень, с удовольствием слушая новый взрыв моих рыданий. — Пусть знает, кого она выбирает. Пацаны заржали и выпустили мои руки. Я упал на колени и, рыдая, принялся умолять старшего: — Не надо! Пожалуйста, не надо! Я… больше… никогда! Ну пожалуйста. — Чего не надо? — спросил пацан лениво. — Чего не будешь? — Не надо… посылать! — послушно проревел я. — Не буду… к Зойке! Ну пожалуйста! — Ну ладно, — сжалился парень, засовывая телефон в карман. — Не хочешь, значит, чтобы сама решала? Давай, вали отсюда. Но имей в виду, если я тебя еще раз здесь увижу, ты знаешь, что будет. Он сплюнул через свой обломок зуба, попав в мое поднятое кверху лицо и брезгливо пнул меня ногой, опрокинув на бок. — Вали отсюда! — повторил он, — Пока я добрый. Я кое-как поднялся на ноги, натянул мокрые трусы и, придерживая одной рукой спадающие, тоже мокрые, штаны, и пытаясь другой утереть лицо, не переставая рыдать в голос, поковылял на улицу.