Вадим

Оказалось, что проснулся я от громкого лязганья ключей в замке двери камеры. Дверь открылась, и на пороге появился охранник в форме — какой-то новый, не из тех двоих, которых я видел ночью. — Кретенко? На выход! — велел он скучным голосом. — К тебе посетитель. Сердце заколотилось в груди от радости: наверное, мама пришла или Артур! Сейчас я увижу кого-нибудь из них, или даже их обоих! Я вскочил с кровати, поспешно застегнув комбинезон, побежал к выходу. — Не так быстро! — остановил охранник. — Руки давай. Он протянул мне раскрытые наручники, я вложил туда руки, и они щелкнули на запястьях, больно надавив на косточку. Я поморщился и опустил руки вниз. Наручники были тяжелыми и неприятно оттягивали руки. — Вы боитесь, что я на вас нападу? — спросил я, глядя в пол. — Не разговаривать! — буркнул охранник. — Выходи в коридор, лицом к стене. Я послушался. Пока он запирал дверь камеры, я спросил, не оборачиваясь, как будто разговаривал со стенкой в которую уперся носом: — А где Чижик? — Не разговаривать, — снова бросил он мне коротко. — Повернись направо. Я повернулся, и мы пошли — я впереди, а он следом за мной — по длинному коридору с тесно натыканными железными дверями с правой стороны и маленькими зарешеченными окошками под потолком с левой, через которые пробивалось немного дневного света. Дойдя до металлической решетки, перегородившей коридор, я остановился. Мне было снова велено повернуться к стене. Охранник открыл дверь, пропустил меня наружу, где стоял другой солдат в такой же форме, как у этого, он повел меня дальше по каким-то коридорам и в конце концов велел остановиться у закрытой деревянной двери, коряво выкрашенной в грязно-зеленый цвет. На двери не было никаких надписей, только синяя бирочка с цифрой «11» была криво прикручена сверху. Охранник постучал в дверь, протянув руку над моим плечом и, не дожидаясь ответа, толкнул ее и велел мне заходить. С замирающим сердцем я сделал шаг вперед и заглянул в комнату. Но здесь не было ни мамы, ни Артура. Из мебели в комнате были только прямоугольный коричневый стол на металлических ножках, металлическая табуретка, прикрученная к полу в одном его торце и стул со спинкой в другом. На стуле сидел какой-то маленький старичок в встопорщенном на плечах пиджаке с воротником усыпанным перхотью, с торчащими в разные стороны непричесанными седыми волосами. Он уныло подпирал морщинистую щеку маленьким кулачком и, кажется, дремал. — Кретенко доставлен, — скучно объявил охранник. — Наручники снять? Старичок встрепенулся и, вскинув голову, окинул меня взглядом из-под криво сидящих на носу очков в тонкой проволочной оправе, над которыми топорщились косматые черные брови. Из правой ноздри у него торчал длинный седой волос. — Конечно, снимать! — ответил он охраннику скрипучим стаческим голосом с каким-то странным акцентом. — Шо, ви думаете, этот юноша таки меня зарэжет, если ему разрешить? Он таки не похож на злодея. — Просто так положено, — объяснил охранник, показывая мне жестом на мои руки. — Ой, я вас умоляю! — почему-то взмолился старичок, и закатил глаза.  — Шоб я так жил! Положено ему… браслеты на ребенка. Я протянул охраннику руки, и он снял с них наручники. — У вас полчаса, — предупредил он, скрываясь за дверю. — Полчаса… колбаса… — проворчал старичок ему вслед. — Большой клавиш маленького рояля. Присаживайтесь, юноша, будьте, как дома. Я немного оторопел, сообразив, что он обращается ко мне. Меня, кажется, никогда еще не называли «юношей», да еще и на «вы». Да и предложение чувствовать себя «как дома»… здесь… тоже звучало странно. Я присел на табуретку и попытался придвинуть ее ближе к столу, но она была привинчена к полу. Тогда я сдвинулся на самый краешек и наклонился вперед, чтобы дотянуться до стола, на который я оперся локтями. Старичок сочувственно посмотрел на меня: — Они боятся, что ви трахнете меня по моей слабой голове этой тяжелой штукой, и закончите славную линию Рубинчиков на этой невеселой ноте. Осмелюсь предположить, что ви очень голодны, юноша…  — он, нагнувшись порылся под столом, достал оттуда большой кожаный порфель с раздутыми боками, и вынул из него, порывшись, большой сверток обернутый промасленной пергаментной бумагой. — Гефилте фиш с бутербродом! — объявил он подталкивая сверток ко мне. — Подкрепитесь, юноша на здешних харчах люди покрупнее вас усыхали и протягивали ноги. Я вспомнил, что ничего не ел, уже, наверное, больше суток и, развернув бумагу, вытянул оттуда огромный бутерброд, состоящий из разрезанной вдоль пополам мягкой белой булки, намазанной толстым слоем масла, и уложенных в несколько слоев между двумя половинками кусочками рыбы вперемешку с какими-то овощами, и жадно впился в него зубами. — Гэфилте фиш! — снова объявил старичок. — Моя дражайшая супруга, Сара Соломоновна, собственноручно приготовила, когда услышала, что я имею встретиться с юным йингелэ. Пока я, давясь, пропихивал в горло куски булки с рыбой, старичок, начал вытаскивать из своего портфеля какие-то папки с бумагами и раскладывать их по столу. — Я таки сильно извиняюсь, — объяснялся он между делом, — они сказали мне, что вода заключенному не положена, так что вам придется поглощать это произведение кулинарного искусства всухомятку. Они думают, что Рубинчик хочет отравить вас водой, а рыбу Сары Соломоновны считают безопасной. Ой вэй, как говорила моя покойная теща Фира Яковлевна, шоб они так жили, как они думают.  — А вы… кто? — спросил я с набитым ртом, когда мне удалось дождаться паузы в его потоке. — A вам, что, не объяснили? — ужаснулся старичок и сокрушенно покачал головой. — Нет, ну вы видели этих поцов? Браслеты на ребенка надеть они не забыли, а… Я ваш адвокат, разумеется! Адвокат! Я совсем забыл о том, что мне нужен адвокат. Я убийца! Сгорбившись, я опустил голову вниз, чтобы скрыть глаза, в которых блеснули слезы. — А… Артур? — спросил я тихо. — Артур придет? И мама? — Артур Михайлович… пока не смог придти, — объяснил старичок, с каким-то почтением закатывая глаза, когда он произносил имя Артура. — Но он прислал к вам Рубинчика, так что все под контролем! — А кто это «рубинчик»? — глупо спросил я. — Рубинчик это я! — гордо объявил старичок и приосанился расправив свои хилые плечи, выпятив грудь и вытянув шею. — Барух Мовшович Рубинчик, доктор юриспруденции, адвокат и поверенный советник, к вашим услугам! — Понятно, — кивнул я. Мне было грустно от того, что Артур не придет. Наверное, у него серьезные дела, которые он не смог отложить, но мне так хотелось его увидеть. Я всхлипнул, сам этого не заметив, и слезы без предупреждения полились из глаз и поползли вниз по щекам одна за другой. — О нет! — патетически воскликнул Рубинчик. — Ничего вам не понятно, юноша! Что ви знаете о линии Рубинчиков? Ви ничего о ней не знаете! Ви даже представить себе не можете, как вам повезло! Увидев, что я плачу, он подскочил со своего места и, подбежав ко мне, семеня короткими ножками, стал совать мне свой мятый носовой платок. — Ну что это ви, юноша! — восклицал он с чувством. — Ваши слезы не оправдывают воды из которых они сделаны. Ви и оглянуться не успеете, как будете дома в объятиях вашей мамочки. Рубинчик не бросает слов на ветер! Услышав про маму, я совсем расплакался. Рубинчик подошел ближе и погладил меня рукой по голове. — Ой вэй, — пробормотал он грустно. — Ви же совсем ребенок. Что они там себе думают? Я уткнулся носом в его не слишком свежую рубашку на животе и разревелся, а он стоял надо мной обняв мои плечи и гладил рукой по волосам. — Если вы сейчас не перестанете рыдать, то мое бедное сердце не выдержит и разорвется на маленькие кусочки. А от мертвого Рубинчика вам будет намного меньше толку, чем от живого, в этом я могу вас твердо заверить, так говорил мой тесть Соломон Гершович, а он был банкиром, и знал толк в заверениях. Даже моя драгоценная Сара Соломоновна, я уверен могла бы подтвердить, если, конечно, вы застанете ее в хорошем настроении. Он так потешно все это говорил, оставаясь при этом совершенно серьезным, что мне стало смешно. Я поднял на него мокрые глаза и робко улыбнулся. — Ну вот, другое дело! — обрадовался он и стал возить своим платком по моим щекам и глазам, вытирая слезы, и размазывая соус, которым была покрыта его фаршированная рыба, и даже заставил меня высморкаться, как маленького. — Шоб я так жил! Он подтащил свой стул поближе ко мне, и уселся рядом. Я поежился и немного развернулся на табуретке, чтобы не касаться его бедра коленкой. Он нагнулся над столом и прищурился, читая какую-то бумажку. Его лицо было так близко ко мне, что мне был виден рельеф глубоких морщин под глазами. От него пахло какой-то домашней едой и немного нафталином. Помня про доктора Осколкова, я, честно говоря, думал, что все знакомые Артура такие, и с замиранием сердца ждал, когда почувствую руку этого Рубинчика в своих штанах. Это тоже было грустно. Этот смешной старичок был мне чем-то симпатичен, и мысль о том, как он лезет рукой в ширинку, чтобы выпустить оттуда свой старческий член или как его морщинистые губы касаются меня, была отвратительна. — Ви не дали им ваших показаний! — объявил Рубинчик, закончив читать документ. — Гаонише! Это очень хорошо. Артур Михайлович предупредил меня, что ви очень сообразительный юноша! Продолжайте и дальше в таком духе. Эти шлемазлы будут пытаться заставить вас себя оговорить, но вы мужественный и умный бубале. Все, что от вас нужно — это молчатъ как рыба об лед.  Рубинчик скажет за вас все, что стоит сказать. Вы ведь доверяете старому Рубинчику? Я кивнул и, подняв на него глаза, решился спросить то, что меня на самом деле интересовало: — Меня… будут судить? — мой голос вздрогнул и пресекся от этого страшного слова. — Мама дорогая! — ужаснулся старичок. — Какое еще «судить»! Какой шмок поселил в вашей юной голове эту мысль? Он снова выпрямился и приосанился, как давеча и сказал назидательно, высокопарно чеканя слова: — Юноша, ви находитесь под защитой самого Рубинчика. Я не стану просить вас угадать, кто является лучшим криминальным защитником в этом забытом господом уголке вселенной, ви ведь сообразительный молодой человек, и, конечно, уже знаете ответ,  я просто спрошу у вас, горестно воздевая руки горе, — он и правда поднял кверху свои ручки, будто молился: — Неужели, ви могли подумать, что старый Рубинчик позволит этим шлимазлам устроить суд? Вэй из мир! — он демостративно схватился руками за голову и начал раскачиваться из стороны в сторону. — Горе! Неужели так думают о несчастном Рубинчике юные умы! Мне стало стыдно, что он так переживает. Я тронул его за рукав и сказал робко: — Я… ну… так не думаю. Он сразу же перестал горевать, вернул свои руки на место и довольно посмотрел на меня. — Никаких судов, молодой человек! Даже не надейтесь, вам придется искать другой шанс, чтобы выступить перед публикой. Клиенты Рубинчика отправляются домой прямым ходом, без остановок в зале суда! — Но… убийство… — пролепетал я растерянно. — Не «убийство», — поправил он многозначительно подняв вверх кривой корявый палец, — а неосторожное причинение смерти. В состоянии аффекта. Это две большие разницы, как говорила покойница Фира Яковлевна, когда матушка уговаривала ее выйти замуж за начальника станции Арысь. Впрочем, вам не надо загружать вашу юную голову всей этой юридической кишкэс, позвольте старому Рубинчику позаботиться об этом. Ваше дело только набрать воды в рот и терпения в вашу юную голову.  — Я постараюсь, — пообещал я. — Вы даже не спросите у меня, что произошло? — Ни в коем случае! — замахал руками Рубинчик. — Молодой человек, мне шестьдесят девять лет! — он замолчал и сделал паузу такую длинную, что мне уже начало казаться, что между его возрастом и тем, что я не должен ничего ему рассказыватъ существует какая-то очевидная связь, не понятная одному только мне. — Те, кто привык интересоваться чужими секретами, — продолжил он, наконец, — на этом свете не задерживаются. Особенно, при моей профессии. А Рубинчик собирается еще пожить, мой дед, Исаак Абрамович, крупнейший ювелир всего Северо-Востока, может быть, вы слыхали о нем? Так вот, он прожил до ста пяти лет. И уверяю вас, это ему удалось не потому, что он совал свой длинный нос в чужие дела. Я очень старался сдержаться, чтобы не обидеть его, но все-таки хихикнул и испуганно зажал рот ладошкой. — Но как же вы будете меня защищать, если даже не знаете… — начал я, но он перебил меня возмущенно. — Кто сказал, что я не знаю? Ви, может быть, не знаете, юноша, но у Рубинчика за плечами сорок пять лет опыта. За это время даже последний поц мог бы научиться читать. Здесь, — он похлопал ладонью по толстой папке, лежавшей перед ним на столе, — написано все, что мне нужно знатъ. Вы же не думаете, юноша, что Рубинчик — это какой-нибудь шлемазл, который не может прочитать материалы дела? Я горячо затряс головой, показывая, что я совсем так не думаю. У меня на самом деле, почему-то, не было никаких сомнений в том, что этот смешной старичок очень хорошо знает свое дело, несмотря на всю его опереточную гротескность, и что, раз уж он взялся за дело, то я и правда окажусь дома, не пройдет и нескольких дней. — Спасибо вам огромное! — сказал я искренне. — Ништ до кейн фарвус! — махнул рукой старичок. — Рубинчик работает за деньги, а не за спасибо. Артур Михайлович меня уже поблагодарил. Вы не беспокойтесь, юноша, раз Рубинчик взялся за ваше дело, ви таки можете передать вашей матушке, чтобы уже начинала печь пироги. Я едва удержался от того, чтобы броситься ему на шею и расцеловать этого милого забавного старика в его морщинистые щеки. Как здорово, что Артур, оказывается, знает такого прекрасного адвоката! Когда дверь открылась, и вернувшийся охранник снова надел на меня наручники и отвел меня обратно в мою камеру, честное слово, я готов был вприпрыжку скакать по коридору. Я был так доволен, что забыл даже о том, что ни мама, ни Артур не пришли навестить меня. Может быть, так было даже лучше: после встречи с любым из них, мое настроение наверняка было бы намного более мрачным.