Вадим

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Я сидел в своей камере, большую часть времени просто тупо рассматривая трещинки в краске на стене напротив меня. Я был совершенно растерян: я не понимал, почему меня оставили сидеть здесь, почему не вызывают к следователю, не мучают всякими каверзными вопросами. Должно быть, Рубинчик что-то такое сделал, что не дает им меня беспокоить. Но где тогда он сам? Почему больше не приходит ко мне? Он говорил, не пройдет и недели, как я буду дома, и вот прошло уже кажется, четыре дня… или даже пять? — я точно не помнил, а я все еще здесь. Если бы не охранник, исправно приносивший мне еду три раза в день, я мог бы подумать, что обо мне вообще все забыли. Ну ладно Рубинчик. Но где же Артур? И мама? Почему никто из них не приходит ко мне? Я пытался расспросить об этом охранника, когда он появлялся в моей камере с миской, в которой болталось какое-то неаппетитное варево, но он только безразлично пожимал плечами: мне-то откуда знать? В первые пару дней я ничего не ел: от одного вида гадкой серой слизи, которая хлюпала в миске, у меня начинались такие приступы тошноты, что и подумать нельзя было о том, чтобы попытаться взять это в рот. На третий день воспоминания о «гэфилте фиш», приготовленной «обожаемой женой» Рубинчика стали невыносимыми. Ночью мне снилась еда. И днем тоже всякие бутерброды плавали перед глазами, стоило только их закрыть. Когда появился охранник со своей миской, я просто вырвал ее у него из рук, потому что не мог больше терпеть. Зажмурившись и задержав дыхание, чтобы не чувствовать тошнотворного запаха, я зачерпнул ложкой немного и засунул в рот, стараясь не касаться губами противной скользкой слизи. На вкус это варево было еще более омерзительным, чем на вид. Мое горло сжималось спазмами, пытаясь вытолкнуть наружу эту мерзкую гадость, я давился и плакал, но голод оказался сильнее, и я в конце концов смог пропихнуть в себя все содержимое миски. «Обед» прошел легче, а на следующий день, я справился со всей миской почти без тошноты. Даже гадкий гнилостный запах, исходивший от варева, почти перестал меня беспокоить. Расхожая «мудрость» о том, что ко всему можно привыкнуть, приобрела для меня новое, практическое значение. Еще меня беспокоило, куда подевался Чижик, но об этом я спрашивать и вовсе боялся: чего доброго, вспомнят о том, что я сижу здесь один в этом двухместном «номере», и подселят мне соседа. О том, каким может оказаться этот сосед я даже думать боялся: даже если бы им был кто-то из моих одноклассников, моя жизнь превратилась бы в постоянный кошмар, что уж говорить о перспективе оказаться один-на-один в маленькой камере с настоящим уголовником. Даже от простой мысли о такой возможности меня охватывал настоящий животный ужас.

***

Так проходил один день за другим. Я потерял им счет, хотя на самом деле, должно быть, прошло совсем немного времени: может быть, три дня или пять, но мне начало уже казаться, что я сижу здесь в одиночестве целую вечность, и что теперь так будет всегда. Странно, но это даже не пугало меня так, как, казалось бы, должно было: я будто превратился в какое-то животное, у меня не осталось никаких мыслей, никаких желаний, и даже никаких эмоций. Я механически заливал в себя тюремную баланду, спал, не раздеваясь, на голом матраце, когда было темно, просыпался, когда солнце освещало камеру, и проводил большую часть времени просто сидя на кровати и бессмысленно глядя в одну точку на обшарпанной стене камеры. Я не умывался и не чистил зубы по утрам и, конечно, не причесывался с того самого дня, как оказался здесь. Должно быть, мой внешний вид вполне соответствовал моему внутреннему животному состоянию, но зеркала в камере не было, так что я мог только догадываться об этом, если бы мне даже пришло в голову задаться таким вопросом. Но в мою голову давно уже совсем ничего не приходило. Охранники, которые приносили еду, обычно просто открывали окошко в двери, просовывали в нее мисочку, забирали старую и закрывали окно. Со мной никто не разговаривал, и я уже не уверен был, что все еще могу понимать человеческую речь. Иногда я начинал говорить сам с собой, просто чтобы проверить, что понимаю слова, но уверенности в том, что я правильно произношу их, у меня тоже не было. К тому же, и говорил я вслух какую-то бессвязную ерунду, потому что никаких осмысленных мыслей у меня тоже не осталось. Поэтому, когда однажды дверь камеры открылась и появившийся на пороге охранник объявил: — Кретенко, на выход! У меня заняло, наверное, целую минуту, чтобы понять, что происходит, и чего он хочет от меня. — Давай, давай, побыстрее, — поторопил он, видя, что я сижу неподвижно, как в прострации, и не реагирую. — К тебе адвокат пришел. «Адвокат!» — вспыхнуло знакомое слово в моем мозгу, и что-то похожее на настоящее счастье нахлынуло на меня. Смешной старичок с гостинцами от своей «обожаемой супруги» вспомнил обо мне и пришел меня навестить! Может быть даже, он уже договорился, чтобы меня выпустили отсюда? Сердце радостно заколотилось в груди, плохо понимая, что делаю, я вскочил и начал беспорядочно метаться по камере. Охраннику пришлось остановить меня, схватив за плечи и прижав к стене. — Руки давай! — велел он с каким-то брезгливым выражением на лице удерживая меня за рукав грязного комбинезона. Я послушно протянул руки, и он защелкнул наручники на моих запястьях.

***

Но в комнате, в которую меня привели — той самой, с покосившейся табличкой «11» на двери — к моему огромному разочарованию, Рубинчика не было. Вместо него, я увидел там какую-то незнакомую женщину в строгом деловом костюме, с платиновыми волосами, красиво уложенными на голове в элегантную прическу. Она стояла спиной ко мне, сложив на груди руки и смотрела в окно. Ее осанка со стройной очень прямой спиной, изящной длинной шеей и горделиво приподнятой головой с высокой прической, напомнила мне Снежную Королеву. Она обернулась, и ассоциация стала еще более полной, когда я увидел ее бледное строгое лицо с безупречными чертами, тонкие плотно сжатые губы, слегка подведенные помадой,  и холодные, совершенно бесстрастные глаза за линзами очков в тонкой золотой оправе. В ушах у нее блестели серьги с крупными бриллиантами и еще один камень, более крупный, с холодным голубоватым отливом сверкал в перстне на ее длинном, изящном пальце с ухоженным продолговатым ногтем покрытым светлым розовым лаком. Молча посмотрев на меня, будто пронзив насквозь своим холодным взглядом, она кивнула охраннику, по-королевски наклонив голову, и он молча вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Я совершенно оробел в присутствии этой леди и замер как кролик перед удавом, съежившись под ее ледяным взглядом. — Садись, — сказала она, слегка наклонив голову в сторону стула, который, как я уже знал, был прикручен к полу перед столом. У нее был глубокий и низкий грудной голос, красивое низкое контральто, как у оперной певицы. Я, как загипнотизированный, медленно подошел к стулу на ватных, подгибающихся ногах и опустился на него. — Рассказывай, — велела она тем же строгим тоном, не переставая сверлить меня своим взглядом. — Все по порядку. — Но я… — сам удивляясь своей решительности возразил я. — Но Рубинчик… — Рубинчика больше не будет, — перебила она. — Теперь я твой адвокат. Меня зовут Магда. — Но я… — снова повторил я, как попугай. — А где Рубинчик? Артур сказал… — Артур умер, — сказала она холодно. — Артура больше нет. — Как?!.. — я замер, совершенно огорошенный этой новостью — Как умер??? Внутри у меня все заклокотало от зарождающейся там истерики, глаза мгновенно наполнились слезами, и горло сдавило спазмом, я напрягся изо-всех сил, сдерживая рыдания, цепляясь за глупую надежду, что эта страшная женщина просто вздумала так жестоко подшутить надо мной. Разве такое может быть? Артур был здоровым, спортивным, совсем не старым. Он никогда не болел, занимался спортом, и вообще следил за собой. Он был самым прекрасным, сильным, мужественным, самым идеальным мужчиной из всех, кого мне приходилось встречать. Разве может быть, чтобы такой человек просто так взял и умер? Так не бывает! Это несправедливо! Нечестно! Она все врет! — Обыкновенно, — пожала плечами Магда совершенно безымоционально, разбивая вдребезги мои глупые надежды. — Как и положено подонку. Сдох от инфаркта. Жалко, слишком быстро. Вчера похоронили. Слезы хлынули из моих глаз. Больше не в силах сдерживаться, я разрыдался, завыл горестно, заикаясь и захлебываясь собственными соплями. — Нет! — истерически кричал я, кашляя, сквозь слезы. — Не-e-ет! Вы все врете! Это не правда! Нет! Она не пыталась возражать, и вообще никак не реагировала на мою истерику. Снова отвернувшись к окну, она сложила руки на груди и смотрела куда-да вдаль, слушая мои неудержимые рыдания. Я упал со стула и рыдал, катаясь по бетонному полу, колотясь об него головой, разбивая лоб в кровь, которая заливала глаза перемешиваясь со слезами, застилая все вокруг сплошной розовой пеленой. В какой-то момент я, кажется, начал задыхаться. Рыдания рвались из меня так часто, накатываясь одно на другое, что не было времени, чтобы вдохнуть, я давился и кашлял, мне стало реально страшно, что я сейчас задохнуть, но и сдержать рыдания хотя бы на секунду, чтобы сделать нормальный вдох, я тоже никак не мог. Они клокотали в груди, заставляя ее подниматься и опускаться, сжимая и разжимая диафрагму, но воздух не попадал внутрь через горло, непрерывно сдавливаемое спазмами. Я забился судорожно хрипя, захлебываясь и булькая, и тогда она, наконец, обернулась и, сделав шаг ко мне, нагнулась и подняла меня за ворот комбинезона так, что мое распухшее, искаженное гримасой, залитое слезами и соплями впремешку кровью, лицо оказалось перед ней. Несколько секунд она смотрела на меня, презрительно скривив губы, как будто держала в руках мерзкого слизняка, каким я, на самом деле, и был, а потом размахнулась свободной рукой и хлестнула меня ладонью по щеке, так сильно, что моя голова, отлетевшая в сторону, едва не оторвалась от шеи. От неожиданной резкой боли, я будто пришел в себя, спазм в горле немного ослаб, и я смог, наконец сделать вдох. Воздух с хрипом и свистом рванулся в легкие. Она брезгливо обтерла холеную руку о мой комбинезон, оставив на нем мокрые следы и, подтащив меня к стулу, усадила на него. — Успокоился? — спросила она так же бесстрастно. — Рассказывай. Я хочу узнать, как умер мой сын. «Сын»! Меня будто кипятком ошпарило. Эта женщина — мама Игоря? Если так, то теперь мне точно конец. Она ведь думает, что это я его убил! Как и все остальные, она считает меня убийцей своего сына! Я снова упал на пол, подполз на коленках к ее ногам и, рыдая, заикаясь и захлебываясь, стал кое-как рассказывать ей, что я не виноват, умоляя ее поверить мне и целуя ее блестящие лакированные туфли на тонких высоких каблуках. Не знаю уж, что ей удалось понять из моих бессвязных криков вперемешку с рыданиями и кашлем, но какое-то время она стояла неподвижно, наклонив вниз голову, и слушала весь этот поток, а потом брезгливо отпихнув меня носком своей туфельки, отошла, цокая каблуками и высоко, по-королевски, неся свою надменную прическу, обошла стол и села на другом его конце, там, где давеча сидел Рубинчик, закинув ногу на ногу. Я так и остался лежать на полу ничком, всхлипывая и  вздрагивая всем телом. — Об этом никто никогда не узнает, — сказала она, наконец, после долгого молчания. — Ты понял меня? Я попытался ответить, но слезы все еще душили меня. Тогда она повысила голос: — Я спрашиваю, ты понял или нет? — Да! — выкрикнул я, жалобно скуля на полу. — Если хоть одна живая душа услышит об этом, я сгною тебя в этой камере,  — продолжала она, как будто мне еще требовались какие-то аргументы. — Ты никогда отсюда не выйдешь, понял? — Да, да! — прорыдал я в ответ. — Сейчас сюда придет следователь, — сказала она строго. — Ты перестанешь реветь, встанешь с пола, приведешь себя в порядок и… будешь молчать, как будто ты немой и вообще разговаривать не умеешь. Если хоть один звук вылетит из тебя, то я узнаю об этом, и, клянусь, ты никогда больше не увидишь никого из своих родных, ты останешься здесь навсегда и у тебя будет здесь такая жизнь, что ты будешь молиться богу, чтобы побыстрее оказаться в аду. Тебе все понятно? Она сказала это все таким тоном, что я понял,  она на самом деле собирается выполнить каждое слово из своей угрозы, стоит мне только капельку ослушаться ее. Ужас, охвативший меня от ее слов, был так силен, что я даже не посмел больше плакать. Перестав рыдать, хотя слезы все еще катились из глаз, я поднялся с пола, кое как, ковыляя, добрался до стула, уселся на него и попытался утереть лицо рукавом комбинезона. — А… мама? — спросил я хриплым от слез голосом, когда мне удалось немного справиться с дыханием, и добавил совсем жалобно, как маленький ребенок: —  Я хочу маму! — Обвиняемым в убийстве свидание с родными не положено, — заявила Магда. — Это для твоего же блага. Ты ведь сразу выложил бы ей всю свою несчастную жизнь, если бы увидел ее, разве нет? Я отчаянно замотал головой: — Нет-нет! Она не должна ничего узнать! Я не… Я бы никогда… Я ни за что бы ей не рассказал, даже если бы… Ну, если бы без вас! Она кивнула, кажется, удовлетворенная моим энтузиазмом. И спросила невозмутимо: — Ну, а что ты ей скажешь, если увидишь ее сейчас? Я растерялся. Я так много хотел ей сказать! — Ну… я скажу как я люблю ее! Что я… что она… — я снова начал плакать, и остановился, потому что губы отказывались складывать слова. — Да я не о том, — отмахнулась Магда. — Что ты скажешь, когда она спросит почему ты здесь оказался? Или ты думаешь, что ей все равно? Я оторопел, так и замерев с раскрытым ртом, из которого стекала тонкая струйка слюны. И правда, что я ей скажу? Правду рассказывать Магда запретила, да я и сам ни за что не рассказал бы ей такого, даже если бы меня резали на кусочки. Но что тогда? Я же не могу с ней, как со следователем, молчать, как будто не умею разговаривать. Выходит, что Магда права, не надо мне с ней встречаться? Но как же… Это же моя мама! Мамочка! — Перестань уже реветь, — сказала Магда спокойно. — Пройдет время, ты успокоишься, тогда можно будет устроить встречу. Скажешь ей, что ничего не помнишь. — Да! Да! — обрадовался я такому простому решению. Как это мне самому не пришло в голову? — Я скажу, что не помню. Потерял память! — Но не сейчас, — холодно задавила начавшую было подниматься во мне надежду Магда. — Я должна убедиться, что тебе можно доверять. — Я… буду… стараться! — выдавил я, изо всех сил стараясь сдерживать слезы. — Посмотрим, — кивнула она и, встав со стула пошла к выходу, стуча своими каблуками по бетонному полу. — Не забудь о нашем уговоре, — добавила она на прощанье, открывая дверь и подзывая жестом охранника, ожидавшего в коридоре. — Я обязательно узнаю обо всем, что здесь произойдет. И ты очень сильно пожалеешь, если раскроешь свой рот. У тебя есть только один шанс, ничего исправить потом будет уже нельзя.