Вадим

Разговор со следователем я плохо запомнил. Он что-то говорил мне, но звук доносился до меня, как будто издалека, я не разбирал слов и, в общем, даже не пытался. Помню, что лицо мое было мокрым, кажется, я все время плакал, и все вокруг запомнилось мне таким размытым и расплывчатым за пеленой слез. Я думал про Артура, мне было трудно поверить в то, что то, о чем сказала Магда — правда. Я просто не мог представить себе, что Артура больше нет. Я так привык к тому, что он всегда был рядом со мной последние несколько лет, что просто не понимал, как должен выглядеть мир, в котором его нет. Мне казалось, что, если Артура нет, то и меня тоже не может быть. У меня просто не было никакой индивидуальности отдельно от него. Я был будто частью Артура, я, кажется, совсем разучился воспринимать себя отдельно от него. Если бы, допустим, ампутированная нога могла что-то чувствовать сама по себе, отдельно от своего хозяина, то, наверное, она чувствовала бы себя так, как я.  Если Артура нет, то… кто я такой? Почему я здесь? Я не мог ответить на эти вопросы и даже не пытался. Зачем? Червяк, размышляющий о смысле мироздания. Смешно. Мне не было смешно. Слезы душили меня, сжимая горло, я вздрагивал, всхлипывая, и тихо скуля сквозь плотно сжатые губы, зажимая их ладошкой, чтобы приглушить звук, но заплакать в голос не решался, помня слова Магды о том, что я должен быть немым. Странно, даже сейчас, когда весь мир рухнул вокруг меня, и жизнь потеряла для меня всякий смысл, кажется, единственным чувство, которое у меня осталось, был страх. Сколько помню себя, я всегда чего-то боялся — врачей, уколов, расстроить маму, рассердить учителя, попасться на глаза одноклассникам, собак, девчонок, незнакомых людей… Почему-то, один только Артур никогда не пугал меня. Я был уверен, что он никогда в жизни не обидит меня. Это странно, конечно, если вспомнить, что именно он превратил меня в это жалкое ничтожество, которым я стал, и тем не менее, я никогда не боялся его. Даже мама иногда пугала меня: я боялся расстроить ее своим поведением, или рассердить, иногда она строго наказывала меня, один раз даже выпорола за что-то ремнем, довольно сильно, не помню за что. Она сама потом долго плакала, закрывшись в комнате, и у меня разрывалось сердце от ее рыданий, которые доносились до меня через стенку. А потом, она вышла и обняла меня, и, прижав к себе, стала просить прощения и обещать, что никогда больше не тронет меня. И я тоже плакал, прижавшись к ней и обещал, что никогда больше не рассержу ее. Она очень любила меня, и мы всегда были с ней очень близки. Но потом, когда появился Артур, это как-то постепенно изменилось. Он будто перетянул меня от нее, к себе, заполнил собой весь мой мир, вытеснил ее оттуда. А заодно вытеснил и мой страх. А теперь он умер, и мир оказался совсем пустым, и страх снова заполнил его, в нем не осталось ничего, кроме страха. Даже мамы.  Я снова всего боялся, боялся не чего-то конкретного, не боли и не смерти, не унижения, это был не рациональный страх, основанный на понимании рисков, а липкий, холодный животный ужас, парализующий сознание и волю, тот, что заставляет ребенка свернуться клубочком, накрывшись с головой одеялом и жалобно плакать, засунув в рот большой палец. Но я больше не был ребенком. У меня не было одеяла, чтобы накрыться им с головой. Не было рядом мамы, чтобы успокоить и напоить горячим молоком.  И единственный человек, который мог понять, что со мной происходит, мог обнять меня и, нежно прижав к себе, прошептать что-то на ухо, окружить меня собой, оттесняя в сторону мой ужас перед этим миром, прогнать его прочь… Единственный человек, который мог это сделать, взял и умер, ушел навсегда, даже не попрощавшись, и бросил меня здесь одного.

***

Следователь, который оказывается все это время что-то говорил мне или спрашивал что-то, с досадой захлопнул лежавшую перед ним папку и поднялся из-за стола, с грохотом опрокинув свой стул. Это вернуло меня к реальности. — Значит, в молчанку играть решил? — сказал он сердито, делая шаг к двери. — Ладно, посмотрим, какой ты герой-партизан, блядь. Молчанов! — крикнул он в коридор, и на пороге появился охранник в форме. — Давай этого к Гвоздю посели, достал он меня. — К Гвоздю? — нахмурился охранник, так, что мне сразу стало понятно, что этим именем они называют кого-то страшного, и сердце внутри оборвалось. И спросил с любопытством, застегивая на мне наручники: — А че он натворил-то? — Да ниче, — пожал плечами следователь. — Сидит, блять, ноет тут, как девочка. У меня день не резиновый возиться тут с ним. Пусть Гвоздю поплачет, уводи его нахуй. Охранник повел меня по коридору, но не в ту сторону, где была моя камера, а в противоположную.   Я понял, что, меня переводят в другую  камеру… к этому Гвоздю.

***

— Дроздовский, гляди, я тебе нового жильца привел, — сказал охранник, отперев дверь камеры и подтолкнул меня в спину, чтобы я зашел внутрь. За дверью была комната побольше той, в которой я жил до этого, но такая же темная, с грязными ободранными стенами и несколькими маленькими зарешеченными окошками под самым потолком.  Слева вдоль стены стояли две двухъярусные кровати, справа напротив, у самого унитаза с умывальником, отгороженного самодельной занавеской сделанной из рваной простыни,  была еще одна. На кроватях, что были слева, сидели рядком трое парней, на вид постарше меня на несколько лет, а может быть просто такие крупные и здоровые, что казались мне старше, чем они были. Почему-то, они не были одеты в тюремные комбинезоны, как у меня. На всех троих были одинаковые треники «Адидас» и шлепанцы, надетые на босу ногу.  Двое были в белых майках без рукавов, а третий, самый жирный, сидел с голым торсом, с выпирающими белыми грудями, почти как у женщины, и жировые складки некрасиво свешивались над поясом его штанов, как тесто из кастрюли. Он поднялся с кровати и, неуклюже выбравшись из-за стола, пошел в мою сторону. — Оооо! — пропел он сладеньким, неожиданно высоким голосом. — Новый петушок! Какой сладенький! Я подумал, что это и есть Гвоздь, но, видимо, ошибся, потому что один из двух других, худощавый невысокий парень с обритой налысо головой и сбитыми в кровь косточками на руках, коротко бросил ему: — Буба, не кипиши, — и жирдяй тут же «сдулся» и, сбавив тон, ответил: — Ну, а че… я ниче такого… — А че он плачет? — спросил лысый парень у охранника. — Били что ли? — Да хуй его знает,  — пожал тот плечами. — Никто его не трогал. — Де-е-евочка, наверное, — снова пропел толстяк. — Вот и плачет. Лысый сердито зыркнул в его сторону, и он снова заткнулся. — Короче, гляди Дроздовский, особо не беспредельничайте тут, — охранник снял с меня наручники и вышел, с лязгом закрыв за собой железную дверь, а я остался стоять в центре камеры, переминаясь с ноги на ногу. Лысый парень поднял на меня глаза. У него было плоское неподвижное лицо с перебитым, каким-то приплюснутым носом, длинным розовым шрамом, перескающим левую щеку, и голубые, почти прозрачные, глаза, которые он сонно прикрывал веками с короткими бесцветными ресницами. — Почему не здороваешься? — спросил он, не сердито, а как-то безразлично. — Здрасте, — пробормотал я тихо. — Здравствуй, коли не шутишь, — кивнул он. — Ты кто? Я растерялся. И молча посмотрел на него. Что он имеет в виду? Третий парень, который сидел ближе всех ко мне, поднялся и, взяв со стола ложку, больно треснул меня по лбу. — Ай, — всхлипнул я и прижал ладонь к лицу. Из глаз снова брызнули слезы. — Отвечай, когда тебя спрашивают, — сказал он строго с сильным кавказским акцентом. — Вадим, — представился я. — Бля, точно девочка, — вставил толстый. — Отвечаю! Гвоздь — теперь я думал, что так зовут лысого — дернул плечом. — Ответишь, — кивнул он, ухмыляясь. И кивнул мне: — Покажи ему. — Что показать? — не понял я. — Ну, что ты мальчик. Я, замирая от страха и стыда, медленно расстегнул комбинезон и распахнул полы, чтобы предъявить «доказательство». Сморщенный маленький членик беззащитно повис, приподнятый втянутыми до предела вверх от страха яичками. Все трое громко весело заржали. — Ну бля! Что я говорил! — закричал жирдяй, корчась от смеха. Слезы снова покатились по моим щекам, я понял, что сделал что-то не так. Я хотел утереться рукавом, но боялся без разрешения поднять руку, держащую распахнутыми полы комбинезона. — Ша! — сказал Гвоздь и оба пацана перестали смеяться и замолчали. — Вижу, что хуй есть. Но это не доказательство. Может, ты пидор? «Как он догадался?! — ужаснулся я. — Неужели это так заметно???» А вслух сказал только: — Я не пидор. — Значит ебарь? Я пожал плечами. — Бля, ну как не знаешь? Если хуй есть и не пидор, значит ебарь, так? — Ну… да… — пробормотал я, боясь, что, если промолчу, могу снова получить в лоб. — Ну классно, че… — удовлетворенно заключил Гвоздь. — Сейчас проверим. Буба! Я сжался от ужаса, представив себе, как толстяк сейчас станет меня «проверять», но он не двинулся с места, а только пропищал слащавым приторным голосоком, как раньше: — Петуш-о-ок! Петушок! Золотой гребешок. Приходи в наш городок. Я подумал, что он снова обращается ко мне, но тут под койкой справа что-то зашуршало, и оттуда на четвереньках выползло подобие человеческого существа, совсем голого, перемазанного грязью и какими-то засохшими подтеками на коже, густо покрытой синяками. Гвоздь торопливо сдвинул в сторону посуду, стоявшую на столе, и это существо, неуклюже перебирая руками и стуча коленками по полу, торопливо подползло,  вскарабкалось на него и замерло на чеверньках выгнув спину так, что тощие ягодицы напряглись и поднялись кверху, оказавшись прямо возле меня. Карабкаясь на стол, мальчишка на секунду приподнял голову, и я с ужасом увидел чумазую, перепачканную какой-то гадостью, мордашку Чижика пересеченную светлыми дорожками от засохших слез. Он скользнул по мне пустым взглядом и отвернулся.

***

— Ну, давай! — кавказец, стоявший рядом со мной, приспустил свои треники, выпустил оттуда набухший тяжелый член и начал медленно поглаживать его, прикрыв глаза от удовольствия. — Чего давай? — не понял я. — Известно чего, — пожал плечами Гвоздь. — Показывай, какой ты ебарь. — Я не… не… У меня не стоит! — испуганно сказал я, инстинктивно сгребая в кулак яички и член, который, я почувствовал, начал раздуваться. И добавил: — На него не стоит! — Во бля, брезгливый типа? — усмехнулся толстяк. — Не стоит у него, бля. А у меня на тебя стоит! Я испуганно сжался, плотнее сжимая бедра. — Бля, Буба, я тебе сказал не кипиши, — сердито прикрикнул Гвоздь. — А то че-то я беспокоюсь в натуре, что у тебя на всех стоит. — Ни хуя себе, наезды, Гвоздь! — взвился жирный. — Ты в натуре, меня сейчас пидором назвал? Ответишь? — Малхаз ответит, — сказал Гвоздь спокойно, и кавказец, который был на голову выше их обоих, и шире в плечах, чем даже жирдяй, но не толстый, а накачанный и мускулистый, подошел к толстяку и без предупреждения, сильно размахнувшись, врезал ему кулаком в нос. Толстяк взвизгнул своим тонким голоском и, отлетев к стене, скорчился на полу, зажимая ладонями лицо. Между пальцев у него струилась кровь. — Не тявкай на смотрящего, шавка, — сказал Малхаз презрительно. — Знай свое место. А то, его можно и поменять, если что. Толстяк ничего не ответил, он молча копошился на полу у стены, пытаясь подняться на ноги. Малхаз вернулся на свое место рядом с задницей Чижика и продолжил, как ни в чем не бывало растирать рукой свой твердый стояк. Чижик за все это время даже не пошевелился. Он так и продолжал стоять на четвереньках на столе, свесив вниз голову и выставив зад. Между расставленных в стороны тощих бедер мне был виден маленький мешочек с яичками и кончик бледного членика. — Так, что, не стоит, говоришь? — Гвоздь снова повернулся ко мне. — Ну, это дело поправимое. Петя, поставь-ка ему. Прежде, чем я успел сообразить, что он имеет в виду, Чижик проворно развернулся на столе, переступив коленками и ткнулся мне в пах своей чумазой мордашкой. От неожиданности я разжал кулак которым стискивал свои яйца, и сразу же почувствовал прикосновение его горячих мягких губ. Чижик приоткрыл рот, и обнял мои яички и сразу же отвердевший член своими влажными губами, начал посасывать и ласкать языком. Меня поразило, как умело он это делал, даже лучше, чем Артур. Должно быть, его успели уже научить здесь. Мне было отчаянно жалко его, я едва сдерживал слезы, вспоминая себя самого в его положении, и понимая, какое унижение он испытывает… и это, как ни странно, возбуждало меня еще сильнее. Мой член затвердел и напрягся, распираемый прилившей к нему кровью. Я случайно бросил взгляд на лицо Чижика, оно было совершенно безучастным. От ритмично двигал головой, елозя мокрыми губами по моему члену, слюна пузырилась в уголках рта и стекала вниз по подбородку, но глаза оставались такими же пустыми, какими я увидел их раньше, как будто он был каким-то роботом, механически выполняющим монотонную унылую работу. Разрываемый на части возбуждением и жалостью к нему, я схватил его голову руками, сжав ладонями его нежные щеки, в которые изнутри ритмично тыкалась моя собственная головка, прижал его лицом к своему лобку, загнав член вглубь до упора, и стал двигать им там, по его шершавому языку. Сладкие судороги волнами прокатывались по моему телу, непроизвольно напрягая мышцы и заставляя сильнее сжимать в руках его лицо. Наверное, я делал ему больно, но он терпел, не делая попыток высвободиться и так и не издал ни одного звука.  — O-oo, другое дело! — довольно заключил Гвоздь. Он ритмично двигал под столом правой рукой, время от времени запрокидывая голову и удовлетворенно мыча. — А говорил не стоит! Давай теперь в очко! Петя! Я снова не успел понять, что он имеет в виду, когда Чижик неожиданно вывернул голову из моих рук, и попятился на четвереньках, оставив мой блестяжий от влаги тяжелый и твердый член болтаться на весу, раскачиваясь из стороны в сторону. — Еще как стоит! — резюмировал Гвоздь разглядывая меня, растерянно стоящего перед столом. — Понял, Буба? Не пизди в следующий раз. Чижик снова развернулся на столе подставив мне свою задницу. — Ну давай, ебарь, покажи класс! — подбодрил Гвоздь. Я нерешительно шагнул вперед и положил руки на чижиковы маленькие ягодицы. Кожа на них была гладкой и нежной, как бархат, несмотря на то, что почти сплошь покрыта синяками и ссадинами. Я погладил их ладонями, чувствуя, как они подрагивают и шевелятся от моих прикосновений, и, подойдя еще ближе медленно ввел свой лопающийся от напряжения член в щель между ними. Выпятив вперед таз, я просунул член между двух булочек, приятно сдавивших пульсирующую головку. Чижик напрягся в моих руках, и я снова почти физически ощутил себя на его месте, почувствовал его страх и унижение. Мне хотелось как-то утешить его, но я не знал, что я могу сделать.   Почувствовав кончиком головки сжатое колечко ануса, я напрягся от предвкушения и попытался проникнуть дальше, но тут возникло новое затруднение. Оказалось, что мой жалкий членик был слишком коротким. Или я что-то делал не так. Вжавшись лобком то упора в его ягодицы, я едва доставал кончиком головки до дырочки ануса. В такой позе проникнуть внутрь было никак не возможно. На секунду, я замер, растерявшись и не зная что мне делать. Пытаться как-то раздвинуть его бедра, чтобы мне было больше места? Попросить его перевернуться на спину? Я не мог бы заставить себя сейчас заговорить с ним. Мне было стыдно. «Ляг на спину, чтобы мне удобнее было тебя насиловать…» Но внезапно я сообразил, что ничего этого не нужно: мой член, мокрый от теплых объятий его мягких розовых губ, зажатый между круглыми дрожащими булочками, которые я стискивал своими ладонями, прижатыми к его нежной кожице, был уже настолько возбужден, что никакие специальные ухищрения были не нужны. Я просто плотнее сдавил руками его попку, стискивая надутую головку члена между ягодиц и принялся двигать тазом вперед и назад, как будто трахая его в задницу, но на самом деле просто проводя туда-сюда головкой в щелке между двух половинок попы. Чижик, кажется, понял, что я пытаюсь сделать и немного сдвинул бедра, чтобы его задница плотнее обхватывала мой член. Я почувствовал как напряглись половинки, сжимая мою мокрую раздувшуюся головку. Гвоздь тем временем поднялся с кровати и, спустив на бедра штаны, выпустил твердый длинный член, который выскочил на волю, как пружина и замер, нацелившись почти вертикально вверх, подрагивая от возбуждения. Взяв свешенную вниз голову Чижика снизу за подбородок, он приподнял его лицо и, присев, с размаху вогнал член снизу в его приоткрытый рот. Чижик впервые жалобно заскулил, и Малхаз, стоявший рядом, треснул его ложкой по затылку. — Молчи, петушина, не кукарекай! Чижик напрягся и вздрогнул от удара, еще плотнее сжав мою, и так готовую уже разорваться, головку. Я сделал всего несколько движений членом между его ягодиц и, замерев и  вцепившись пальцами в его напряженную попку, кончил, дрожа и выгибаясь всем телом. Сперма из щели медленно поползла вниз толстой белой струей по его голым бедрам. Малхаз оттолкнул меня в сторону и, заняв мое место, быстро высвободил член, прижатый резинкой треников, торопливо смочил слюной, плюнув на ладонь, и резко натянул на него чижикову попку подхватив его под живот обеими руками, смяв в кулаке маленький, вздувшийся от напряжения пенис и сильно рванув его на себя. Чижик снова не удержался и громко закричал от боли, а Малхаз начал размашисто трахать его, громко по-звериному рыча. Гвоздь кончил Чижику в рот и, обтерев член о его блестящие от слез щеки, упал на кровать и откинулся к стене тяжело дыша. Жирдяй протиснулся в пространство между столом и кроватью, дрожащими руками, спеша, стянул с себя штаны, и принялся просовывать член, между чижиковых губ, перемазанных спермой. — Шире, шире открывай, — командовал он. — Укусишь сука — зубы повышибаю нахуй. Хуй у него был такой же толстый, как и он сам, и Чижик послушно разевал рот изо всех сил, чтобы случайно не коснуться его зубами. — Соси, падла нормально, не сачкуй! — прикрикнул толстяк, отвешивая ему оплеуху. Чижик послушно обнял его член губами, и начал сосать, усердно двигая головой. Жирдяй зажмурился и застонал от удовольствия. Малхаз кончил и, бросив дрожащую задницу Чижика, из которой стекала струйка крови, обтер член о его выгнутую спину и, отойдя в сторону, уселся на краешек стола. Коленки Чижика подогнулись, когда кавказец бросил его на стол, и он начал заваливаться на бок, но толстяк крепко держал его за голову и продолжал ритмично насаживать ее на свой член, дергая взад и вперед, заставляя тонкое тельце елозить по поверхности стола. Пытаясь восстановить равновесие, Чижик инстинктивно попытался ухватиться руками за его бедра, но тут же получил еще одну оплеуху: — Куда ручонки тянешь, чмо ебаное?! Зафаршмачить меня вздумал! Стой сука ровно! Пацаненок замер, уперевшись руками в столешницу. Наконец, и толстяк тоже кончил, тоненько запищав под конец и отпихнув от себя несчастного Чижика, расслабленно плюхнулся на кровать рядом с Гвоздем. — Ух, хороший петушок! — пробомотал он. — Давай, приберись тут и уебывай на место. Дрожащий мальчик кое-как слез со стола на пол, и поковылял в угол отгороженный занавеской, еле слышно всхлипывая. — Быстрее давай, бля! Птицей полетел! — вомущенно рявкнул Малхаз и сильно пнул его ногой в окровавленную задницу. Чижик вскрикнул и, рыдая полетел вперед, врезавшись головой в занавеску и упал на коленки перед унитазом. — Хули ты распелся? — зарычал Малхаз, приподнимаясь. — Не надо, не надо! — умоляюще взвизгнул Чижик. — Я не буду! Не буду плакать! Это были первые слова, которые я услышал от него за сегодня. Он кричал тонким совсем детским дискантом, жалобно подвывая и взвизгивая, совершенно не похоже на его важный голосок, которым он разговаривал со мной давеча, когда отправлял спать на верхнюю койку. Быстро перебирая тонкими ногами, он забился в угол возле унитаза и скорчился там, затравленно глядя на Малхаза красными, полными слез глазами. Малхаз подошел ближе, задернул за собой занавеску и из-за нее послышалось журчание воды и ворчливый голос Малхаза: — Рот открывай, бля. Глотай. … Все, давай, уберись тут, чтобы блестело. Малхаз появился из-за занавески, натягивая штаны, и я увидел Чижика, ползающего на коленках возле унитаза, выпятив кверху задницу, и старательно вылизывающего языком мокрый пол вокруг него. Меня затошнило, и я едва сдержался, чтобы не наблевать прямо на стол, судорожно сжав губы  и сглотнув выплеснувшуюся в рот гадость. Закончив вылизывать пол, Чижик поднялся на ноги, и достав откуда-то вафельное полотенце, намочил его водой из умывальника и заковылял к столу. — Бегом, бля! — поторопил Гвоздь. — Чего ты ползешь как сонная муха. Чижик послушно запрыгал, прихрамывая на обе ноги со сбитыми в кровь коленками, изображая трусцу. Его тонкий членик подпрыгивал и метался из стороны в сторону. Нежная мордашка была мокрой от слез, плотно сжатые «ниточкой» губы, дрожали и кривились. Он изо всех сил сдерживал рвущиеся наружу рыдания: похоже, ему здесь доставалось еще больше, если он начинал плакать. Доскакав до стола он упал перед ним на коленки и стал старательно тереть его полотенцем, смывая следы спермы и крови, оставшиеся после его собственного изнасилования.   — Ладно, хватит! — решил Гвоздь через пару минут. — Съебался на место. Чижик, мне показалось, вздохнул с облегчением и, проворно развернувшись, не поднимаясь на ноги, уполз на четвереньках, виляя голым задом, и скрылся в темноте под кроватью.