Вадим

— Садись, братан, чифирнем! — пригласил меня Гвоздь. Я нерешительно подошел к столу, опасаясь какой-нибудь  очередной подъебки, и опустился на кровать, под которой сидел Чижик. Трое пацанов сидели напротив меня, и пялились с интересом, как будто я проходил какое-то собеседование, а они были приемной комиссией. У меня бегали мурашки по коже от их взглядов. Толстяк разлил дымящуюся черную жидкость из кастрюли по четырем алюминиевым кружкам и придвинул ко мне одну из них. — Раздели с нами, братан! — сказал он, чуть ли не просительно. — Не сердись, что я тебя за девочку принял. Бывает, обознался. Я взял в руки горячую кружку и отхлебнул маленький глоток. Чифирь был таким горьким на вкус, что меня едва не стошнило, но я удержался и заставил себя проглотить. — Погоняло есть у тебя? — спросил Гвоздь, продолжая лениво пялиться на меня своими безразличными сонными глазами из-под полуопущенных век. — Нету, — ответил я растерянно. Я не был уверен, что правильно его понял, но догадался, что «погоняло» — это, наверное, кличка, которую заключенные вместо имени используют. Типа, как он «Гвоздь». — Ну как «нету»? — удивился он, сделав большой глоток из своей кружки. — В школе тебя как называют? — К… кретин, — зачем-то признался я и покраснел. Все трое громко заржали. — Во бля, — прохрюкал Малхаз, утирая глаза полой майки. — Кретин! А чо так? Ты типа слабоумный, что ли? — Нет, — возразил я тихо, пожав плечами. — Просто фамилия… — Щас проверим! — обрадовался толстяк. — Ты летишь на самолете, под тобой море спермы, и лес хуев. Куда приземлишься? — Никуда? — спросил я нерешительно. Ни одна из возможностей, которые он предложил не казалась мне привлекательной. — Никуда нельзя! — взвизгнул толстяк. — Самолет падает! Я озадаченно молчал, не зная, что ответить. Толстяк схватил ложку со стола,  я понял, что сейчас снова получу удар по лбу за молчание и зажмурился. — Погоди, Буба… — остановил его Гвоздь. — Малой не виноват, что ты неправильно спросил. — Схуяли? — возмутился Буба. — Я могу сдать назад, если надо! — Я решу, что ты можешь, — сказал Гвозь спокойно, не повышая голоса. — Не кипиши. Слышь, малой, в лесу есть полянки, понял? А в море острова. — Понял, — кивнул я. — Я на остров приземлюсь. — Угу. Из одного и моя мертвая бабушка догадается! — хмыкнул толстяк. — Если хуй тебе на спину, будешь лебедем скакать? — Я… Не буду! Жирдяй схватил со стола ложку и, замахнувшись, замер, вопросительно глядя на Гвоздя. Тот пожал плечами и кивнул, и толстяк треснул меня по лбу, так больно, что из глаз снова брызнули слезы. Я прижал руку ко лбу и потер шишку ладошкой. — За что? — спросил я жалобно. — Лебедь не скачет, — объяснил Малхаз. — А хуй - не крылья. Теперь знать будешь. — Слушай, — сказал Гвоздь. — Ты идешь с кентом по пустыне. Кругом ни души, тут выскакивает змея и кусает твоего кента прямо в хуй. Что будешь делать? — В пустыне змеи не водятся? — предположил я. Малхаз хмыкнул и тоже посмотрел на Гвоздя: — Логика, бля… А говоришь «кретин». — В пустыне водится пустынная гадюка! — объявил Гвоздь. — Укус смертельный, если не отсосать яд. Что делать будешь? — Ничего не буду, — ответил я хмуро. Со всеми этими тюремными обычаями я, вообще-то, был мало знаком. Но то, что ничего «отсасывать» нельзя, даже понарошку — это-то каждый знает. — Сдохнет кент? — уточнил Малхаз. Я кивнул, пытаясь сообразить, какую ловушку они мне на этот раз приготовили. — Сегодня кент, а завтра  — мент, — неожиданно кивнул Малхаз. — Прокурор лезет на сосну, а мать сидит на березе, — снова пропищал жирный. — Какое дерево пилить будешь? — Сосну! — выпалил я, и тут же понял, что сморозил не то. Но исправляться было уже поздно. — Соснешь! — ложка снова врезалась в мой лоб, и я закусил губу, чтобы не разреветься.   — Ну хорош, а то он сейчас опять заплачет, — остановил Гвоздь жирного, который, снова открыл свой писклявый рот для нового вопроса. — Слышь, малой, щас, короче, игра будет. Называется «хитрая кружка». Малхаз! Малхаз взял со стола свою пустую кружку и протянул ее мне. Я взял ее в руку и, держа на весу над столом, вопросительно посмотрел на него. — Какая кружка? — спросил Малхаз, и взял освободившейся рукой ложку. Я снова зажмурился, ожидая удара в лоб, слезы, наполнившие мои глаза, выдавились из-под век и поползли вниз по щекам. И тут меня осенило: — Хитрая! — выпалил я торжествующе. — Хитрая кружка! Гвоздь откинулся назад, уперевшись спиной в стену и начал медленно аплодировать. — Ну, молодец, малой! С первого раза. Малхаз положил ложку обратно на стол. Толстяк разочарованно пискнул. Гвоздь снова сел прямо, оперевшись локтями на стол и уставился на меня своими прозрачными глазами. Я смотрел на его плоское лицо с бесцветными тонкими губами и почему-то никак не мог отвести взгляда от розового шрама пересекавшего щеку. — Кем будешь жить? — спросил он без интереса. — Пацаном или активистом? — Пацаном, — сказал я, почти не задумываясь. «Активистом» я точно не буду, что бы они не имели под этим в виду. — Тогда дай в рыло нашей свинке, — кивнул Гвоздь на жирдяя, который расплылся в улыбке, как будто ему сделали комплимент. Я растерянно посмотрел на него, перевел взгляд на ухмыляющегося толстяка, потом снова на Гвоздя. — Давай-давай, — поторопил Малхаз. — Покажи какой ты пацан. Я медленно поднялся на ноги, перегнулся через стол и хлопнул толстяка ладошкой по румяной выпуклой щеке. — Ни хуя себе! — заверещал Буба обиженно, вскакивая на ноги и хватаясь за ворот моего комбинезона. — Ты куда, падла, свои грабли тянешь! Ответишь, за беспредел! — Так вы же сами… — пытался я оправдываться, но он не слушал. Рванув за ворот моего комбинезона так сильно, что ткань затрещала, он выволок меня из-за стола и швырнул в угол. Я не удержался на ногах, упал на коленки и, пролетев несколько метров по полу, врезался в стенку, больно стукнувшись головой об угол кровати. Скорчившись в углу, я обхватил голову руками, подтянул коленки, чтобы прикрыть ими живот и стал ждать удара. Чья-то сильная рука снова дернула меня за ворот и, встряхнув, заставила подняться и встать на ноги. — Стой, бля, прямо уебище, — сказал Малхаз насмешливо. — Руки опусти. Я поспешно выпрямился и опустил руки. Буба подошел, глядя мне в глаза с какой-то брезгливой гримасой на его толстом личике, похожем на лицо упитанного трехлетнего карапуза. Я смотрел ему в глаза не в силах отвести взгляда, как кролик на удава. — На кого, шавка, руку поднял? — пропел он своим тоненьким голосоком, подойдя совсем близко ко мне, коснувшись меня своими выпуклыми колышущимися грудями. Я вжался в стену, пытаясь отстраниться от них. Изо рта у него противно пахло какой-то гнилью. — Вы же сами… — снова начал я, но не договорил: толстяк быстро, без размаха, но сильно ткнул меня своим тяжелым кулаком в солнечное сплетение. Я согнулся от боли, присев на корточки. Слезы сами собой потекли из глаз, стиснул зубы, изо всех сил стараясь не расплакаться, но не смог сдержаться и жалобно заскулил. — Хули ты разнылся опять? — спросил толстяк брезгливо. — Удар не держишь. Если ответить не можешь как пацан, нехуй предъявлять было. Вставай, бля! — Я не предъявлял, — всхлипнул я, снова поднимаясь на ноги, и утирая слезы рукавом комбинезона. — Вы сами сказали… — Бля, а если я тебе скажу на хуй сесть, ты тоже сделаешь? — вомутился толстяк. — Нет, — прошептал я безнадежно, понимая, что, конечно, не смогу объяснить, почему  в этом случае «нет», если в другом «да». — A хули «нет»? — не унимался Буба. — На хуй сесть тебе западло, а пацану в ебало — типа, нормально? — Нет, — вздохнув, повторил я. — А раз не нормально, отвечать надо, понял? Если не можешь как пацан ответить, будешь жопой расплачиваться. Снимай робу! — Не надо! — взмолился я, снова начиная плакать. — Пожалуйста, я не… Я больше не буду! — Вот, бля, ссыкло! — возмутился Буба. — Никто тебя не собирается опускать, не ссы. Малхаз, друг, дай полотенце, а? — Горячее или холодное? — спросил Малхаз. — Горячее сойдет. Кавказец протянул ему полотенце, свернутое жгутом. — Ну? — поротопил толстяк. — Давай, заголяйся. Три косяка — три удара. А время тянуть будешь — больше получишь. Я стянул с себя комбинезон и, сгорбившись и прикрывшись руками, вопросительно посмотрел на толстяка. Оголенные ягодицы обдувало сквозняком, и я почувствовал, как они покрылись «гусиной кожей», то ли от этого, то ли от страха и предчувствия того, что им предстояло. Почему-то, мне было стыдно стоять перед ними голышом сейчас, несмотря на то, что еще час назад мы все вместе, совсем не стесняясь друг друга, трахали несчастного Чижика. — Нагибайся, руки на стнену положи, — подсказал Малхаз. — Ноги расставь пошире. Я послушался и, подойдя к стене, оперся на нее руками и нагнулся выпятив попу. Красный от стыда, я чувствовал как беспомощно повис, раскачиваясь, мой маленький член между расставленных ног. Я был на грани того, чтобы снова разрыдаться от стыда и унижения, но сдерживался, только тихо всхлипывая и содрогаясь обнаженным телом, понимая, что от этого мне, скорее всего, будет еще хуже. — Давай, Буба, не тормози, — поторопил Гвоздь. Жирдяй размахнулся и сильно хлестнул меня полотенцем по выставленному заду. Это оказалось очень больно. Скрученное жгутом полотенце ударилось в меня как тяжелый твердый канат, раздирая тонкую кожицу до ссадин своей шершавой поверхностью и врезаясь ребрами тугого узла на конце в тонкий слой стиснутых от страха мышц так, что мне показалось, оно пробило их до самой кости. От сильной боли, у меня подогнулись ноги, и я грохнулся на пол, жалобно скуля. — Давай, вставай, бля! — толстяк несильно пнул меня ногой в бок, и я поспешно поднялся на ноги и снова встал к стене, раздвинув дрожащие ноги. Он снова размахнулся и ударил с другой стороны. Я вскрикнул от боли и схватился руками за место удара, прижав к горящей огнем ягодице холодные ладошки. — Руки на стену! — прикрикнул Малхаз. — А то сейчас по руке получишь. Я испуганно отдернул руки от попы и снова уперся в стену ладонями. Третий удар оказался еще сильнее, чем два предыдущих. Я просто завизжал от боли, и, снова рухнув на пол, скорчился там, схватившись руками за задницу, которая, мне казалось, распухла прямо на глазах, и  разрыдался взахлеб, не в силах больше сдерживаться. — Ну хорош ныть, реально, — Гвоздь, не поднимаясь с кровати дотянулся ногой до меня, воющего от боли на полу, и брезгливо потыкал в плечо ногой. — А то че-то у меня сомнения, что ты правда пацан. Вставай давай. Я постарался взять себя в руки и, сдерживая рыдания, кое-как поднялся на ноги и встал перед ним, икая и вздрагивая от всхлипов. Зад болел и ныл, пульсируя болью в такт ударам сердца. Я сжимал его руками изо всех сил, мне казалось, что, если отпустить, то он сразу раздуется и лопнет. Тонкий сморщенный член болтался между ног, раскачиваясь, когда я всхлипывал, и бил меня по бедрам. Мне было стыдно стоять так перед ними, хотелось прикрыться хотя бы рукой, но я не мог решиться убрать ладони с ноющих ягодиц. — Все, считай прописали тебя, — сказал Гвоздь миролюбиво. — Давай, успокаивайся, больше никто тебя не тронет, если косячить не будешь. Я благодарно всхлипнул. — Где спать будешь? Я огляделся и нерешительно кивнул на свободную кровать на втором ярусе слева. И сразу понял, что, кажется, опять сделал, что-то не так, потому что толстяк схватил со стола ложку и с радостной ухмылкой двинулся ко мне. — Не надо, Буба, — остановил его Гвоздь, и толстяк разочарованно крякнул и бросил ложку обратно на стол. — Хватит с него сегодня. Будешь спать там, где укажут, понял? — добавил он, обращаясь ко мне. — Понял! — согласился я. — Буду спать там, где укажете. Какая мне разница, где спать? — Вон туда ложись пока, — он кивнул на кровать у стены напротив, ту, под которой сидел Чижик. — Все пацаны, вечер в хату, давай ночевать.

***

Все разлеглись по койкам довольно быстро, видно, день полный развлечений утомил их. Я накрылся с головой одеялом и свернулся калачиком, стараясь согреться. Спать голышом на голом матрасе было неуютно, жесткое одеяло царапало кожу своим грубым ворсом. К тому же, задница, превратившаяся, кажется, в один сплошной синяк, постоянно ныла тупой занудливой болью, а на лбу вздулись две большие болезненные шишки, как будто у меня там прорезались рожки. Я никак не мог заставить себя прекратить все время поглаживать их ладонью, ощупывая пальцами странный рельеф. Мне хотелось узнать, как там Чижик. Похоже, что его и на ночь из-под кровати не выпускают. Мне казалось, что до меня время от времени доносятся снизу его тихие сдавленные всхлипы, но я боялся заглянуть под кровать, чтобы посмотреть что он там делает. Дождавшись когда все уснут, и камера наполнится их громким храпом, я все-таки решился свесить голову вниз и позвал шепотом: — Чижи-и-ик! Из темноты сразу же вынырнула его круглая зареванная мордашка с огромными перепуганными глазами. — Ты что! — прошептал он в панике. — Если они услышат, что ты со мной разговариваешь, тебе пиздец! — Не улышат, — успокоил я. — Спят все. Как ты тут? Он грустно вздохнул, и глаза его мгновенно погасли, как будто кто-то выключил лампочку.  — Сам видишь, — ответил он безнадежным тусклым голосом. — Я теперь опущенный человек. Пиздец мне, короче. — За что они тебя так? — спросил я и прошептал в ужасе от внезапно пришедшей ко мне мысли: — Это… из-за меня??? — Да нет, при чем здесь ты, — отмахнулся он. — Просто следак… он… меня… Его губы задрожали от воспоминания, и он беззвучно расплакался, так и не договорив. Я протянул руку вниз, чтобы погладить его по голове, но он отшатнулся от меня, как прокаженный… да он и был теперь «прокаженным» по сути. Даже хуже прокаженного. — Ты что! — прошептал он, снова вытаращив на меня свои перепуганные мокрые глазенки. — Зашкваришься же! А меня потом упиздят до смерти за то, что не предупредил.