Практика
19 марта 2020 г., 13:22
Скотт прекрасно помнит свой первый опыт «работы» со смертью. Косвенно он был знаком с ней со второго курса медицинского колледжа, откуда начал свой путь. Смерть — это этика, деонтология и… наверное, все? Он лишь косвенно участвовал во всем этом, решая ситуационные задачи и объясняя, что, как и где ему нужно будет сделать после смерти пациента. «Не вытаскивать дренажи». «Быть корректным с родственниками». И много другого… что без практики не имело никакого смысла.
Никто не удивился, когда она умерла. Есть некоторые состояния, при которых бессмысленно проводить реанимацию — например, четвертая стадия рака, которая и была у женщины преклонного возраста, находившейся на кушетке у самого окна.
Она все равно бы умерла, верно?
Скотт не мог сказать, что ему было грустно. Просто… Странно осознавать, что человек, с которым ты говорил буквально пару дней назад, уже мертв. От этого возникает какой-то дискомфорт, возможно, примитивная форма страха смерти, присущая всему живому.
Она почти не изменилась. Изменились показания на мониторе. Вначале пропал показатель сатурации. Он пропал еще утром, и, когда Скотт пришел на практику, он застал пересменок.
— Эта бабка какая-то неправильная, — заметила одна из медсестер, — мы уже как только не пробовали одеть ей пульсоксиметр, смысл вообще нулевой.
— Ну так, чего ты от нее хочешь, она уже все, почти того, — заметил ее напарник тогда и хмыкнул, глядя на Скотта, — хорошо хоть практикантов оставили, будет кому транспортировать в морг, а то погода сегодня… промозглая.
В тот момент Скотта крайне удивило, как спокойно и даже с какой-то насмешкой говорят о еще живом человеке. Он помнил эту старушку в первый день практики, когда она пыталась выяснить у него, парень он или все-таки девушка. В тот момент это было довольно забавно…
Кажется, у нее еще лежал на подоконнике какой-то третьесортный роман, кажется Дарья Донцова или что-то в этом духе. Старушка все порывалась его дочитать, но последние дни была настолько слаба, что его никто и не подумал положить на прикроватный столик, у нее навряд ли бы хватило сил, чтобы держать в руках книгу. Да и сознание все больше и больше уходило.
Ей не помогали даже наркотики забыться от постоянной боли, но ее не переводили в отдельный бокс, потому что все уже понимали, что осталось ей не долго.
И вот теперь… она лежала, откинувшись назад с раскрытым ртом и остекленевшими глазами. И Скотт чувствовал некоторое свербящее чувство жалости к ней. Все же, было в этом что-то трагическое, что умереть пришлось в стерильном боксе реанимации среди людей, но в одиночестве. Тогда он еще отметил, что закладка в книге была почти в самом конце, то есть, ей не хватило всего пару страниц…
— Пф, ну слава Богу, а то я думал, что нам еще пару дней придется ждать, — санитар хмыкнул, уходя на пост, чтобы через пару секунд вернуться к ее постели с каталкой и черным пакетом.
— Давай, отсоединяй ее и перекладывай, — он кивнул Скотту, который все еще в некоторой растерянности смотрел на труп.
Последний с присущей ему осторожностью стал распутывать сеть проводов и датчиков, стараясь действовать аккуратно, так, будто бы она еще не умерла.
— Да не дрейфь, не укусит она тебя, — санитар же оскалил желтые, потрескавшиеся от времени зубы и потянул труп на себя, вместе с медбратом, перекидывая его на носилки будто мешок с картошкой.
— Не дрейфь…
***
Скотт смотрит в лицо мальчишки, который пытается отползти от него. Кажется, его похитители были на лет на десять младше его самого. Он мог представить, что сподвигло их пойти по кривой дорожке. Прекрасно мог представить. Вот только… — Не дрейфь, смерть — это естественно, — он облизнул пересохшие губы, наступив ботинком на место перелома. Подросток простонал, пытаясь отползти или забиться в угол, дернулся, будто насаженная на булавку бабочка. Его заплаканное лицо выглядело настолько детским, что Скотт даже на секунду задумался, а стоит ли заканчивать? Впрочем, это они его похитили. Это они пытались угрожать его мужу, а учитывая, кто такой Фир, они должны были быть готовы. — П-по-пожал… Скотт только хмыкнул. Мальчишка и так, и так не выживет в этом мире. В «детстве» он не мог понять того цинизма, с которым относились к трупу на отделение. Это было… некрасиво? Отвратительно. И совершенно точно не подходило под этические нормы. А потом… «Хэй, покойнику уже не поможешь, понимаешь, Скотт? Нам нужно быстрее освободить койку для еще живых». — Ммм… Нет. Мужчина наклонился, поднимая нож, который выронил его горе-похититель…***
— Эй, я же просил оставить кого-нибудь мне! — Фир возмущенно машет руками, наблюдая на горящее за спиной Скотта здание. — Да? Прости, я прослушал, — Скотт растерянно вертит в пальцах сигарету, — как у тебя дела? — А? Ты еще спрашиваешь?! Я ради тебя с такого дела сорвался, а ты мне даже никого не оставил! Фир усиленно жестикулирует, пытаясь, видимо, достучаться до чужой совести, но вскоре понимает, что это гиблое дело. Он с опаской смотрит на здание, которое готово в любой момент рухнуть. И как эти придурки только догадались пустить его по ложному следу, а сами спрятались в какой-то… деревянной лачужке? — Они бы тебя разочаровали, — устало замечает Скотт, — Фир, можно вопрос? — М? — Я же… у меня же еще нет проф. выгорания? Я еще могу лечить людей? — Скотт переводит на него усталый взгляд. — А? Это что еще за херь? У тебя максимум что может быть, это какая-нибудь шиза или психопатия, а это… Ты охуенно лечишь, котик мой, не загоняйся, это моя работа! — как всегда весело отзывается супруг, повисая на его шее, — раз уж не удалось кого-нибудь добить… пойдем пожрем? Скотт тихо смеется, легко обнимая его за талию. — Ну пойдем, пакость ненасытная… — Эй! Поосторожней, я ведь могу обидеться!
