Да, со мной не просто

       Тягучие капли крови скользят по разгоряченной коже, смешиваясь с потом и капая на пол. Оставляя разводы, которые еще долго будет не вывести с дешевого линолеума, которые останутся с ними, напоминая об этом чудном вечере.        — Еще!        Фир прогибается, подставляясь под скользящее, болезненное движение ножа. Тот раздирает кожу на его бедре, в опасной близости от вен. Боль сладкой тяжестью отдается в мозгу, заставляя хотеть большего, хотеть еще. Член дрожит от напряжения, истекая смазкой, так что можно только скулить жалобно, когда Скотт сжимает его в одной ладони с ножом, прижимая к скользкой от крови рукояти и делая первое движение, от которого поджимаются пальцы.        — А говорил, что кончишь, — его любовник, его муж, смотрит с легкой насмешкой, такой же возбужденный. Светлые волосы липнут ко лбу, — что случилось?        — Мало!        — Вот как.        Плоть расходится под лезвием, на животе расцветает кровавая полоса, Фир воет от удовольствия, выгнувшись и на секунду потеряв ориентацию в пространстве настолько, что когда его опускают на член, только может — распахнуть глаза и беззвучно закричать, высунув язык и тяжело дыша. Это разрывающе-больно, даже при условии, что они трахаются почти каждый день. Потому что без смазки, потому что сразу до яиц.        — Дай сюда руки, — Скотт перехватывает дрожащие конечности, сводя ладони вместе, — сожми.        Выполнить это указание не так просто, особенно когда хочется только продолжения удовольствия. Больше-больше-больше! Фир сжимает руки, позволяя венам набухнуть, а сам ерзает на члене Скотта, подмахивая ему, двигаясь совсем немного и тихо скуля от желания быстрее получить развязку. Так что когда боль пронзает ладони он кричит не стесняясь, чувствуя, как по стволу члена текут белые капли семени.        — Скотт! Скотт-Скотт-Скотт! Блять!        Его руки сцеплены теперь вместе лезвием ножа, которое прошло насквозь. Каждое неловкое движение заставляет кожу рваться сильнее, расширяя рану из которой на грудь течет кровь. Больно! Сладко. Хочется еще, и еще, и еще. Умолять, просить, виться. Что Фир и делает, жалобно глядя на любовника. Закидывая раненные руки ему за голову, притягивая к себе за шею и жадно целуя в губы. Боль накатывает волнами и он стонет, чувствуя, как Скотт двигается внутри. Толчки предательски-медленные.        — Сука, быстрее! — Фир чувствует, как по лицу текут слезы, которые тут же снимают чужие губы, тянется к ним, целует, разрывая свои ладони еще сильнее, режа пальцы о лезвие, — быстрее!        Его уже подкидывает от неаккуратных толчков, болезненно сводит живот, хочется плакать навзрыд и кричать от удовольствия, прошивающего каждую клеточку тела. Нож он все же роняет на пол, он просто выскальзывает из ран и освободившиеся ладони вцепляются в спину Скотта, раздирая ее ногтями по старым царапинам, ведя неровные линии, срываясь и снова вцепляясь в плечи. Кровь, повсюду кровь, ее металлический привкус на губах в поцелуях, она хлюпает при каждом толчке.        Их кровь. Его кровь. Когда-то давно Скотт делал ему переливание в экстренных условиях, Фир после отплачивал тем же, теперь это ИХ кровь, общая, одна на двоих. Поэтому она сейчас так бьется в висках, когда он обнимает Скотта за талию ногами, когда пищит беспомощно от возбуждения и чувствует, что кончит под ним даже так, даже ни разу не коснувшись себя.        — Фир? — Скотт наклоняется к нему, в его лице видно беспокойство, движения почти останавливаются, — Фир?!        Но последний только протестующе стонет, насаживаясь на него сам до предела и, кончая, чувствует, как сознание ускользает. Нирвана, абсолютная нирвана.        В себя он приходит только под вечер, чувствуя во рту неприятную кислятину, а в теле такую слабость, будто… будто из него пару литров крови выкачали. Пытается сесть, но тут же его укладывают обратно, а рядом обнаруживается Скотт, читающий какую-то очередную скучную книгу.        — Лежи, — его голос твердый, да еще и очки злобно блестят, — чтобы я еще раз тебя послушал.        — Но все же нормально, — слабо тянет Фир, облизывая пересохшие губы. Все тело ноет, но так приятно помнить о ранах, пусть даже перевязанных, которые все еще болят. — Я же жив.        — Только потому что я рядом, — Скотт хмурится, откладывая книгу и очки, а после приближается к Фиру, глядя ему прямо в глаза. — Если в следующий раз почувствуешь, что на пределе — говори мне, понял? Чтобы я тебя потом не откачивал.        — Понял, — довольно ворчит Фир, приподнимаясь и чмокая его в недовольно сжатые губы, — с тобой я совсем размяк, уже в обмороки падаю.        — Никуда из дома не выходи минимум неделю, — видя, что Фир хочет что-то сказать, Скотт прерывает его, — никаких возражений, тебе нужно восстановиться. Если хоть ногу твою увижу за порогом, прицеплю к батарее и отрежу ноги вовсе. Понял?        — Понял, — блаженная улыбка с лица Фира все не сходила, — а можно просто так ноги отрезать?        — Спи. Или хочешь пить?        — Пожалуйста.        У него в горле и правда невероятно сухо, поэтому Скотт со вздохом встает, шлепая на кухню. А после приносит оттуда пепельницу и стакан, в котором разведены таблетки. Не очень правильно, но ругаться сейчас с Фиром совсем не хочется. Тем более что тот с готовностью выпивает все, закуривая и устраиваясь удобнее под боком. Руки трясутся, да и бледный он что мертвец, но зато живой. И точно выкарабкается, не в первый раз.        Хотя больше так делать не стоит.        Скотт смотрит на мирно сопящего Фира и понимает. Если попросит — то будет ему еще. Манипулятор чертов.