Ни завтра, ни сегодня, никогда

Я не унижусь пред тобою; Ни твой привет, ни твой укор Не властны над моей душою. Знай: мы чужие с этих пор. Цзян Ваньинь погладил Принцессу по спине. Ее шерстка была на удивление мягкой, можно было сказать нежной, это разнило питомиц мальчика от остальных собак на пристани. Они были до ужаса им избалованы: мальчик просто не мог отказать своим любимицам. Жасмин и Милашка оказавшиеся за бортом, прыгнули на хозяина. Повалив его на землю, они дружно стали лизать его лицо. Ваньинь засмеялся. В этот момент он почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. — Ваньинь, — совсем рядом прозвучал строгий голос отца. Мальчик резко вскочил, чем вызвал недовольство своих собак. Отец разочарованно посмотрел на него, из-за чего сын склонил голову. Он не мог ее поднять, стыд заполнил детское тельце с головой, — что я сказал тебе сделать утром? — Следить за Вэй Ином… Он понурил плечи, так и не подняв глаз. Фэнмянь недовольно окинул сына взглядом. Мальчик выдавил из себя недовольным голосом оправдания, но родитель лишь вздохнул едва сдерживая гримасу расстройства. Наследник сразу же замолчал. Ему было до ужаса обидно: отец вновь ругал его! Маленькая Жасмин терлась об ноги, пока он изо всех сил сдерживал слезы. — Дядя, вы тут? Ваньинь хмыкнул и получил за это еще один гневный взгляд от отца. Как только Вэй Ин зашел на псарню к нему бросилась Милашка. В этот момент в Ваньине что-то рухнуло. Он никак не мог перевоспитать её: слишком злую и нервную для своей клички. Она всегда боялась неизвестных ей людей, и знала лишь один способ противостоять своему страху: нападать первой. Ему вдруг стало так страшно, он не понимал за кого: за Усяня, который боялся собак или за Милашку, которую могли ударить. Мальчик с силой толкнул отца стоявшего у него на пути и побежал к собаке, Ваньинь приказывал ей остановиться, но какая разница, если она уже укусила? Вэй Усянь пронзительно закричал от страха. Его парализовало, как бы сильно ему не хотелось убежать — он был просто не в состоянии это сделать. Милашка впилась в его ногу и отказывалась отпускать, пока Фэнмянь не откинул ее в сторону. Ударившись об стену, собака заскулила. Ваньинь подбежал к ней. Склонился и зарыдал. — Ты научил собаку этому? Несмотря на то, что отец всегда относился к нему холодно, он никогда не смотрел на него так злобно. Мужчина держал в своих руках плачущего и дрожащего Вэй Ина, как никогда не держал своего собственного сына. — Отец, — Цзян Ваньинь подошел к отцу и вцепился за подол его платья. Он не знал, что ему стоит сказать, чтобы его поняли. Мальчик не хотел этого. Правда не хотел. Даже не думал, что такое может случиться, — это не так! Я не учил её этому! Правда! Но глава Ордена ничего ему не сказал в ответ. Ваньинь упал на колени и забился в истерике. Так не должно было случиться. Жасмин лизнула его в щеку желая успокоить. Мальчик зарыдал сильнее. Как же он хотел, чтобы отец вернулся! Он бы доказал, что это было простое недопонимание. Принцесса и Милашка опасливо легли рядом с ним. Цзян Ваньинь вцепился своими детскими пальцами в их мягкий мех и уснул. Проснулся уже в своей комнате. Рядом сидела хмурая матушка. Мальчик посмотрел на нее глазами полными слез, вылез из своей кроватки, и прижался к ней. — Мамочка, я не виноват, — она нежно прижала его к своей груди. Перебирала его выбившиеся из прически прядки и тихонько поглаживала по спине. — Я знаю, знаю. Темнота поглотила тишину ее голоса. Ваньинь прижался к ней так, словно это было в последний раз. Цзян Ваньинь ненавидел, когда его родители ссорились, но сильнее ненавидел те дни, когда сам становился причиной разногласий. Ему так и не удалось избежать наказания. Несколько ударов дисциплинарным кнутом. Когда отец объявил об этом, его словно окунули в ледяную прорубь. Мальчика никогда не наказывали таким образом, как бы плохо он себя не вел. Обычно Фэнмянь просто не обращал на него никакого внимания, потому и все выходки выходили безнаказанными. А теперь, его наказывали из-за Вэй Ина. Он был так зол, что даже не мог заплакать. Встал из-за стола и зашипел глядя на Усяня: — Ненавижу тебя! Несмотря на то, что удары были скорее показательными, чем наказывающими — они горели на его коже. Ваньинь чувствовал бесконечный стыд, бесконечную всепоглощающую ненависть к названному брату. Его мысли были об одном. Ему казалось, что вся эта ситуация до ужаса несправедлива. Отец видел, как он бросился отогнать Милашку, так почему наказывал его? Неужели, правда верил, что тот способен натравить псов на его любимца? Он чувствовал, что имеет право на месть, что у него есть право на ненависть. Что его можно простить за презрение к Вэй Ину. Уже в ночь, мальчик шел в покои матери. Перевязанные раны все еще болели. Он тихо крался в ее комнату, боясь быть пойманным слугами. Уже находясь у порога ему послышались голоса. Он притаился у входа и задержал дыхание. Его родители спали в разных спальнях, чего уж там, в разных частях резиденции. Он всегда знал, что они не любили друг друга. Поэтому ребенок удивленно застыл застав отца в покоях матушки. —… «Было бы легче, если бы он не рождался» — ты об этом думаешь, верно?! Цзян Ваньинь знал, что опять стал причиной их разногласий. Как он ненавидел себя в такие моменты. Как же ему хотелось исчезнуть, просто исчезнуть. Мальчишка всегда понимал, что сказанные матушкой слова были правдой, но осознавать и знать, это разные вещи. Он просто стоял и ждал, когда же отец скажет, что это не правда. Что пусть сын его не устраивал, но он не жалел о факте его рождения. Но Фэнмянь молчал. Половицы под ногами ребенка заскрипели, когда он уже собирался убежать в свои покои. — Ваньинь, иди в свою комнату. Это были единственные слова, которые сказал ему отец. Едва ли наследник кивнул и со всех ног бросился в свою спальню. Ему вслед словно ножи доносился матушкин голос. Отец жалел о его рождении. Мальчик неожиданно сам для себя понял, что после этих слов они уже никогда не смогут сблизиться. Ваньинь забежал в свою комнату. На прикроватной тумбочке рисунок — вот они с матушкой стоят и держатся за руки. На полке — с шицзе, левее — семья, которой нет. Куда ни глянь везде детские рисунки. Бесконечная череда: мама, дедушка, бабушка, сестрица, но никогда отец. И лишь под матрасом единственная и неисполненная, неозвученная мечта: «я и папа». В несколько раз разорванная, вновь склеенная, старая, столько раз осмысленная, но теперь уже никому не нужная. Ваньинь вытащил лист. Смял его, но в последний момент, так и не смог разорвать и выбросить его. Детские руки дрожали, когда он смотрел на изображение. Его слезы смешивались с чернилами. Кривой текст смазался. Мальчик отбросил от себя листок, так словно отказывался от всего. Когда он утром пришел к своим любимицам, старая служанка лишь тихо сказала, что собак уже увезли. Еще никогда в своей жизни он не бежал так быстро. Еще никогда в своей жизни ему не приходилось умолять вернуть своих питомиц. Еще совсем щенков, таких глупых и избалованных. Он рыдал, кричал, молил, но он не Вэй Ин. Ему не упадет чужая любовь с неба просто, потому что он есть. Уже в своей спальне он стянул с своего тела бинты и верхнюю одежду. Оставшись в нижних одеждах и накинув поверх легкое летнее платье, Цзян Ваньинь спокойно вышел из своей спальни. Так же спокойно из резиденции. Он забрался в легкую ладью и поплыл. Никто за ним не побежал, никто вообще не понял, что мальчишка пропал. С его отличным знанием распорядка и привычек родителей и слуг, незаметно сбежать было совсем не сложно. Когда завтра он не придет к завтраку, все будут думать, что ему все еще плохо после наказания. В лучшем случае тревогу поднимут завтра вечером, а в худшем никогда. Так будет лучше. Так родители не будут ссориться. Так… Лодку прибило к берегу. Цзян Чэн неумело попытался вылезти из нее, но плюхнулся в холодную воду. Полностью грязный он медленно поплелся к стоящему у реки дереву, чтобы провалиться в тревожный сон. Если бы он только знал, что звук удара об воду услышат посторонние для него люди и придут за ним, то не вышел бы из резиденции в эту спокойную ночь. Для работорговцев, которых даже не пустили на порог Пристани, мальчишка в дорогой одежде был настоящим подарком небес. Они видели его с красивым и богатым мужчиной, а малышка Лян - единственная, кому удалось попасть на праздник - узнала в нем одного из детей Главы Ордена. Она могла быть единственной дочерью важного чиновника, могла жить, словно принцесса, но была украдена этими жестокими людьми, случайно изуродована ими, и не узнана родными из-за позора признания такой дочери. Ее красивое личико было обезображено десятками мелких шрамов, которые она прятала фарфоровой маской на половину лица. У нее не было будущего: она не могла выйти замуж за достойного человека, ей оставалось лишь следовать за своими мучителями. Если бы ее семья предложила ей быть простой служанкой, выполнять самую тяжелую и получать оплатой один хлеб, то она без раздумий бы согласилась. Самая плохая судьба казалось мечтой в сравнении с ее текущей судьбой. Она была в ярости, когда увидела, что молодой наследник, имеющий все, что пожелает, дуется и сбегает из дома из-за какой-то глупости. Будь она на его месте, то ей было бы плевать на все мелкие проблемы. Потому она сказала правду о его положении. Мальчишку крепко связали и унесли с собой. Одна Лян могла написать письмо из всех укравших дитя. Она знала, что никто не узнает текст записки, а потому написала на листке совсем другое место. При всем своем желании они не смогли вернуть ребенка родителям, да и родители при всем своем желании не смогли найти своего наследника. Чувствовала ли она горечь и стыд за свой поступок? Едва ли. Она убила в себе все светлые чувства, она воздвигла в своем сердце алтарь поклонения собственному горю, а потому не чувствовала себя виноватой. Ей было плохо, ее лишили счастья, а значит, и у этого ребенка, который не умеет ценить то, что у него есть - его тоже не будет. И зря плакал Цзян Ваньинь, когда думал, что он настолько не нужен своей семье, что она даже не послала за ним одну-единственную служанку. Он не спал, плакал, кричал, но разве могли звери с людскими лицами услышать его? Помочь ему? Работорговцы не получили желаемый выкуп, а Ваньинь сквозь истерики смеялся - украли не того ребенка. И лишь сестрица Лян знала правду, но она заплетала его волосы в тугую косу, пока они уезжали все дальше и дальше от его родного дома. И молчала. И зря старая служанка ждала у ворот маленького господина.