Доктор Дьявола

— Знаешь, что такое вирус? — Вирус? — Ну да, вирус. — Это такая форма жизни? — Нет. — А что? — Это такая форма смерти… «Параграф 78: Фильм первый»

      По мере того как заживал чернеющий след от крепких пальцев Брайана на моем плече, я забывал о случае на заправке и все больше погружался в мысли о предстоящей поездке. Я снова не замечал ничего вокруг и был сосредоточен на подготовке материала.       У меня было несколько теорий из которых я должен был более детально выстроить свои заявленные планы и задачи. Первая теория — на тот случай, если Зикка действительно, как сейчас считается, вирус, переносимый кровососущими насекомыми, вторая — если он не имеет никакой связи с трансмиссивными болезнями. И, наконец, третья — на случай, если мы вообще не знаем с чем столкнулись.       На мои запросы охотно откликнулись те немногочисленные лаборатории, которые тоже занимались этой проблемой. Их было всего четыре, помимо той в которой я начал работу: в Великобритании, Швеции, США и Австралии. К сожалению, все возможное развитие относительно данного вируса стояло на месте из-за отсутствия штамма. Большинство теорий строилось на схожих по симптоматике инфекциях, а также на описаниях, которые были сделаны в период зафиксированных вспышек. Поэтому каких-либо новых или не известных мне ранее данных я, увы, не получил. Но отправляясь в Малави я надеялся, что смогу почерпнуть их и осветить в своей докторской диссертации.       Мы прилетели в Лилонгве, где под палящим и ослепительным солнцем нас встретил наш гид и переводчик Эдрид. Он был не высокого роста, немного суетлив и всегда очень широко улыбался, открывая крупные белые зубы, которые сразу бросались в глаза контрастируя с его черной кожей. Это была такая живая, заразительная и не наигранная улыбка. Его чуть тронутые сединой волосы, заплетенные мелкими змейками, иногда вырывались из общей копны и бились о смуглую шею. Разноцветные деревянные бусинки болтались поверх серой футболки, а боковые карманы широких штанов заметно оттопыривались от их содержимого. Он раскинул руки так, словно встречал не каких-то незнакомых людей, а своих давних приятелей, которые наконец-то решили его навестить.       Загрузив машины всем необходимым, тем что мы заранее заказали (как, впрочем, и сами машины), мы еще около пяти часов добирались до Мангочи — городка в южной части Малави. Он располагался между двух озер Ньяса и Маломб соединяющихся друг с другом рекой Шир.       Поначалу дорога хоть как-то просматривалась и в некоторых местах была вполне хорошо накатана. Но достаточно быстро от нее ничего не осталось кроме нескольких рытвин и широкой борозды. Нас то и дело подбрасывало на колдобинах, и я переживал доедут ли в целости и сохранности куриные эмбрионы, которые были необходимы для исследований вирусов, а потом засомневался о всем оборудовании в целом. Да, такой тряски я не ожидал. Маршрут был настолько диким и непредсказуемым, что пришлось двигаться медленно. Это значительно увеличило время пути. Но зато я смог увидеть удивительной красоты места, которые раньше я знал лишь по картинкам.       Машина качалась из стороны в сторону, а я не переставал восхищаться бесконечным многообразием природы. Пейзажи менялись за окном один за другим. То мы ехали через золотые поля, то попадали в зеленые заросли, то проносились мимо поселений, а где-то вдалеке выступали каменистые горы и, точно придавленные тяжестью голубого неба, расползались по горизонту. И вот уже машина двигалась вдоль лазурных вод озера Ньяса, и я, завороженный, любовался его бескрайней гладью. Я видел природу в ее первозданном виде, и именно здесь она господствовала над человеком, а не наоборот. И именно здесь человек, чтобы выжить, должен был подчиняться правилам природы и при этом не быть ее рабом. Невысокие дома городов, которые мы проезжали, вписывались в общий пейзаж так, будто не хотели нарушать этот союз. Я не видел раньше мест, где человек настолько был бы слит с природой.       Наш лагерь располагался на территории госпиталя Мангочи. Когда машины остановились возле декоративного каменного заборчика, скругленным зубчиками торчащего над желтой песчаной дорогой, люди с интересом высыпали на встречу. Они слегка взлохмаченные, яркие, непривычные для взгляда европейцев, но при этом удивительно живые и открытые, махали ладонями. Гид Эдрид что-то крикнул, и к нам тут же подбежало несколько мужчин.       — Они помогут вам разгрузиться, — услышал я пояснение нашему руководителю. Тот одобрительно кивнул и спрыгнул с подножки грузовика на землю. Я последовал его примеру и тоже выбрался из машины.       Впереди виднелось длинное одноэтажное здание с узкой покатой крышей и несколькими ответвлениями. На сколько я знал, его относительно недавно восстановили после пожара, и сейчас силами китайцев оно было построено из цементных блоков, но тем не менее имело деревянные перекрытия. В небольших окошках, в некоторых из которых даже отсутствовали рамы, колыхались москитные сетки. Система кондиционирования, конечно же, отсутствовала — даже для больницы это было роскошью, и здание постоянно проветривалось. За исключением некоторых его комнат, где находились скудные лаборатории и палаты с определенными инфекционными заболеваниями.       Вокруг беспорядочно были раскиданы кривенькие постройки с соломенными крышами и навесами. Деревья практически не давали тени и лишь зрительно создавали впечатление укрытия. Но люди совершенно не прятались от солнца. Где-то чуть дальше должен был располагаться продуктовый магазинчик, но мы дабы не экспериментировать лишний раз со здоровьем, взяли провизию с собой. Во всяком случае консервы и продукты, не требующие особых условий хранения и готовки. Хотелось, как можно меньше контактов с водой. А с ней были некоторые сложности. Если местное население брало ее прямо из озера и ограничивалось в лучшем случае кипячением, то нам настоятельно рекомендовали использовать специальные фильтры, которые не исключали последующего кипячения, или же пить только бутилированную воду. Мыться, полоскать посуду неочищенной водой тоже было опасно. Несмотря на проведённое вакцинирование и имеющиеся лекарства мы все равно оставались уязвимы ко многому из того, что местное население могло спокойно переносить.       Испытывая легкую неловкость перед кривыми домиками, чёрными деревьями, бедными жильцами этого места, я подхватил свой рюкзак и проследовал за нашей группой к зданию госпиталя.       Та часть, где мы планировали работать, была достаточно просторной и светлой. Это было нечто вроде пристройки к основному зданию госпиталя, имеющей отдельный выход во двор. В ней находилось все, что мы заказали для обустройства. Переходники, столы, насосы и генератор на случай перебоев энергии. Само помещение состояло из двух комнат, соединенных между собой небольшим предбанником, ведущим в основную часть госпиталя и к скромной душевой с туалетом. Вода в них подавалась с помощью насоса из бака — после пожара не все было до конца исправно и отремонтировано должным образом.       В самую просторную комнату практически сразу стали разгружать оборудование, и вдоль голубоватых стен очень быстро вырастали пирамиды из коробок и сумок. Слава богу все уцелело. Вторую же мы отвели непосредственно под вирусную лабораторию т. к. она была хорошо изолирована от общей зоны. Там-то мне и предстояло работать.       Спать нашей группе предполагалось в огромной экспедиционной палатке на специальных раскладушках, которые мы, конечно же, не тащили из Германии, а взяли в Лилонгве. Пожалуй, это было то, что мы стали разбирать в первую очередь. Дорога и жара сильно вымотали так, что не смотря на желание быстрее приступить к работе, перед этим хотелось отдохнуть и взяться за все уже со свежими силами.       Мы расставили ряды раскладушек, а две из них отгородили плотной высокой ширмой так как в нашей команде были женщины. Они предпочли спать в общей палатке, нежели возводить отдельную. Над каждым спальным местом были закреплены длинные москитные сетки, и в последующем помещение изнутри выглядело так, словно здесь завелись огромные пауки. Неподалеку мы решили устроить что-то вроде полевой кухни. Туда уже сгрузили генератор и паллеты с провизией. Оставалось только соорудить навес, защищающий от палящих солнечных лучей. Но не сейчас, а чуть позже. Слишком хотелось спать, да и легче работать, когда жара немного спадет.       Я развернул свой спальный мешок и лег поверх него на раскладушку. За то время, что мы ставили палатку и развешивали сетки, она успела сильно нагреться под солнцем, и внутри стало жарко. Те, кто умудрился поспать в машинах, а я же неотрывно любовался пейзажами, были чуть бодрее и пошли выяснять какие-то бытовые вопросы. Еще несколько человек, включая нашего руководителя Шабадаги, решили отдохнуть.       Я занял раскладушку в дальнем от входа углу и, возможно, это была не самая лучшая идея, как мне показалось на первый взгляд. От нагретой стенки исходил жар, и первые несколько минут я ворочался, отодвигаясь ближе к краю. Зато ночью, когда все тепло собиралось в середине помещения и становилось душно, я уже чувствовал легкую прохладу все от той же стенки.       Пока я еще не заснул, Шабадаги сел напротив на свою раскладушку и уперся руками в бока. Он должен был устать больше всех так как основную часть времени занимался организационными вопросами и тоже не спал ни в самолете, ни в грузовике. Тем не менее он был достаточно крепкого телосложения и, на сколько я знаю, отслужил несколько лет в Бундесвере.       Оглядев в раздумье палатку, точно оценивая все ли сделано верно, он остановил взгляд на мне.       — Не забывай плотнее закрывать сетку, — сказал он, — сейчас самый пик малярии.       Я поправил белые прозрачные шторки и кивнув в знак благодарности, улегся обратно на край раскладушки.       Еще в самолете мы обсудили все тонкости и детали работы, и он знал, что на мне лежал достаточно сложный и ответственный ее участок. Нет, он не сомневался во мне, скорее переживал, справлюсь ли я физически. Кроме того, что я был самым младшим участником экспедиции, я еще выглядел значительно меньше остальных и в довесок был в Африке впервые, в то время как для большинства это была очередная поездка. Следующим за мной шел Ульрих. Ему было тридцать четыре года, на шесть лет старше меня, и он тоже не отличался развитостью мускулатуры. В поездке он отвечал за исправность оборудования и всех приборов. Как и я, он был в Африке впервые. Я спрятал очки под краешком спальника и перевернулся на бок.       Засыпая я думал о предстоящих делах, а Шабадаги только расстилал свой мешок. «Первым делом следовало хорошо подготовить свою рабочую зону», — пронеслось бегущей строкой в голове. Некоторым культурам требуется много света, другим в противовес — темнота, какие-то нуждаются в тепле и влажности, другие наоборот. Для вирусов же хотелось иметь отдельный угол. Мы решили не усложнять все мышами, с которыми было бы в разы больше возни, и пошли по наиболее доступному в наших условиях варианту — куриные эмбрионы. Их мы заказали заранее в Лилонгве и, слава богу, в целости довезли до Мангочи. Я должен был хорошо все рассчитать и продумать. Но я не успел даже углубиться в свои размышления, как практически сразу уснул, что для меня это было редкостью. Я, конечно, не страдал бессонницей, но чаще всего успевал многое обдумать перед тем, как заснуть.       Открыв глаза мне показалось, что я проспал целую вечность и выспался на годы вперед. Такой бодрости и легкости я давно не ощущал. Солнце окрашивало тент палатки в светло песчаный цвет, и я понял, что сейчас раннее утро, а значит я действительно не мало проспал. Раздвинув края сетки, я словно вылупившийся из кокона паучок, выбрался наружу.       Несколько человек еще спали, включая Шабадаги. Ульрих уже во всю занимался оборудованием и отладкой приборов. Другая часть группы отправилась с местными врачами по палатам пациентов собирать данные. Я потянулся, нащупал очки и вышел на улицу. Там уже образовался небольшой навес с жужжащим под ним генератором, скамья, а также стол с коробками сухпайков, блоками воды и разовыми стаканчиками.       Марил, одна из наших биологов, с которой мне предстояло заниматься культивированием микроорганизмов, стояла рядом и проверяла уровень топлива. Я поприветствовал ее и подошел ближе.       — Что-то случилось? — спросил я.       Она пригладила рукой, выбившиеся на лицо, прядки огненных кудрей и посмотрела на меня. Насколько я знаю, она работала в Берлине, в исследовательском институте микробиологии и заведовала там бактериологической лабораторией. Эта поездка для Марил являлась далеко не первой. К своим тридцати семи годам, она успела побывать в Африке не менее десятка раз, из которых больше половины под руководством Шабодаги. Так что можно было уверено сказать, что она из постоянного состава экспедиции. Мы успели немного познакомиться еще в дороге.       — Доброе утро, Мурель, — приветливо отозвалась она. — Да вот, перебои с электричеством. Госпиталь сейчас использует альтернативный источник питания, и мы подключили свой генератор. Не хотелось бы думать, что это все из-за нас.       Марил закрутила крышку и выпрямилась во весь свой небольшой рост.       Я понял, что моя помощь не требуется и сев на лавочку принялся разбирать свои запутавшиеся волосы. Обычно они не мешали мне, но за последние дни порядком растрепались, так что я постарался как можно удобнее собрать их назад и стянуть в тугой хвост. Марил обошла стол и села рядом. Она вытянула из коробки упаковку сухпайка и предложила мне. Я кивнул. Есть хотелось еще со вчерашнего дня, но тогда за усталостью это ощущалось не так сильно. Поблагодарив я взял пачку из ее рук. Она достала свою порцию и тоже решила перекусить.       Мы оба принялись разрывать упаковки и вынимать содержимое пакетиков. Маленькие кусочки хлеба, какие-то печенья, порошки для напитков и пластиковые приборы — все было тщательно запечатано. Совладав с крепким целлофаном, я наконец выудил упаковку с основной едой и согласно инструкции, сунул ее в специальный мешочек для нагрева. Залив туда небольшое количество воды, я запустил химическую реакцию, которая должна была сделать еду горячей. Таким образом холодное месиво в закрытой упаковке постепенно превращалось в аппетитное рагу. Это был наиболее удобный вариант питания в наших условиях. Чем меньше мы контактируем с местной водой, тем безопаснее.       Марил вздохнула и оглядела то, что у нее получилось.       — Как этим вообще можно питаться? — приговорила она, помешивая содержимое нагретого пакетика. Я улыбнулся и вскрыл свой. На мой взгляд это было достаточно вкусно и напоминало о тех чудесных временах, когда мы с одногруппниками и коллегами выбирались в походы. Да, на равне со своей работой я любил эти вылазки на природу и болел ими не меньше, чем вирусологией. А если это удавалось совмещать, то для меня это было лучшим времяпрепровождением.       Я достаточно быстро съел свой завтрак в то время, как Марил все еще что-то там разглядывала.       — А где остальные? — поинтересовался я.       — Они, — девушка, выбрала наиболее аппетитный кусок, — поехали с Эдридом за топливом. Пусть лучше у нас будет запас.       Она улыбнулась и без особого энтузиазма отправила содержимое вилки в рот. Мы немного обсудили предстоящие дела, и я отправился помогать Ульриху с оборудованием и готовить рабочую зону. Постепенно к нам присоединились остальные участники экспедиции, и уже к вечеру мы были готовы преступать к первым шагам.       Работа закипела. Я получил несколько образцов и должен был из смеси микроорганизмов предоставленного материала выделить отдельные виды. Практически все свое время я проводил за микроскопом, термостатом, чашами Петри и спектром. Мы с Марил разделили обязанности: я высеивал чистые культуры в поисках вирусов, которыми заражал эмбрионы, а Марил культивировала бактерии и анализировала их изменения. Это было настолько увлекательно, что я полностью погружался в мир микроорганизмов, пытаясь отыскать и ухватиться за что-то новое. Конечно, я искал Зикку, но она играла со мной в прятки и никак не выдавала себя. Она ловко ускользала из всех образцов, а возможно ее там и не было вовсе.       На данный момент в госпитале не было пациентов с однозначным диагнозом Зикка, были лишь подозрения. Схожая симптоматика, тяжелая пневмония в купе либо с паразитами, либо с букетом уже известных возбудителей. Высеивались лихорадки и ранее полученные штаммы. Может быть я не там искал? Когда меня посетила эта мысль, я поделился ей с Шабадаги и сказал, что хочу пойти по пути своей второй теории — расширить круг поисков и охватить другую часть пациентов. Возможно Зикка никак не связана с трансмиссивными заболеваниями?       И так мы с Марил расширили границы наших исследований.       К тому моменту двое наших участников Ульрих и еще одни старший коллега, заболели малярией. Это была не самая плохая статистика для того рассадника инфекций, который нас окружал. Мы с Марил все еще держались, хотя находились в самом очаге, но я уже ощущал, что начинаю сдавать. Больше сказывалась физическая усталость, которую я старался не замечать. Я был на столько поглощён своими поисками, что не мог прервать исследования или отложить их.       Когда по дороге в госпиталь умерла девочка от шистосомоза еще на стадии внедрения церкарий, мне показалось это странным. Было слишком рано для распространения паразитов по кровеносной системе и, судя по диагнозу, в то же время стремительно прогрессировала пневмония. Единственное что могло хоть как-то оправдать течение болезни, возможная аллергическая реакция. Я строил теории и все больше склонялся к мысли, что Зикку нужно искать с шистосомозом. Была версия, что хитрый вирус присоединялся к другим инфекциям и благодаря им маскировался и распространялся в организме. А также, что Зикка могла быть новым видом все того же шистосомоза. Основным симптомом оставалась лишь быстро развивающаяся пневмония, которую по сути так же вызывали и другие микроорганизмы. Так что однозначно диагностировать заболевание было сложно.       Девочка умерла вовсе не от шистосомоза легких, это была коварная Зикка в купе с только начинающимся шистосомозом. Я был в этом уверен. Сейчас это паразитарное заболевание вполне хорошо поддавалось лечению. Я попросил поднять все данные умерших с диагнозом шистосомоз легких, подозревая, что возможно течения болезней будут схожи с этим случаем. Я настолько глубоко зарылся в свои поиски, что в один прекрасный момент, снимая защитный комбинезон, рухнул на пол заливаясь горячим потом. В какой-то мере это было ожидаемо.       Меня перевели в палату и диагностировали лихорадку Матуо*, посевом которой я на днях занимался, после чего я был перемещен как раз в ту палату, где не открывались окна. Но из-за высокой температуры я совсем не ощущал духоты.       Пробиваемый мучительной судорогой и мышечной (а оказывается мышцы у меня все-таки были) болью я бредил и почему-то вспомнил о Брайане. О том парне с передозировкой на заправке. Вокруг все потемнело и из солнечной Африки я вернулся в Германию. Я лежал на сером асфальте, рядом пили кофе механики в синих комбинезонах, не замечая моих корчей, где-то кричала серена скорой помощи. Меня трясло от холода, и я не мог даже шевельнуться. Шум в голове становился громче, пронзительнее и невыносимой болью разрывал черепную коробку. В какой-то момент мне показалось, что я отключился. Я словно моргнул и все прекратилось. Я снова лежал в душной палате с потрескавшимися голубыми стенами и чувствовал, как к вискам льются струйки пота. Боль в теле уже не была такой мучительной, и я смог почувствовать иглу капельницы у себя в руке. Тем не менее я не мог думать ни о чем. Я просто лежал. Существовал. И даже не мог сказать сколько прошло времени. То ли я провел здесь уже не меньше недели, то ли всего пару часов.       Скрипнула дверь. Я смог это уловить. Надо мной возник Шабадаги в защитной маске, комбинезоне и перчатках. Судя по легким морщинкам у его глаз, он улыбался.       — Ну как ты? — дружелюбно проговорил он.       Я попытался что-то ответить и услышал лишь сиплый стон. Он повторился, и я повернул голову в сторону, точно ища его источник, в то время как его источником был я сам. Шабодаги не стал дожидаться более внятного ответа и подбодрил меня рассказом о том, что все мои чаши Петри распустились аки райские сады. Он был очень доволен моей работой, однако несмотря на попытки скрыть, я понял его волнение. Я даже догадывался, чем оно вызвано. Мой индекс массы тела и гемоглобин усложняли лечение. Лихорадка Матуо сама по себе вызывала анемию, которая и без того у меня была. Уверен, Шабодаги уже изучил мои показатели, но при этом он никак не высказался на данный счет.       — Какой сегодня день? — простонал я.       — Среда, — ответил тот.       М-да… это значило что мой бред и мое бессознательное длились пять дней. Прикинув это в уме, я улыбнулся. Ну, во всяком случае попытался.       — Вы уже успели со мной попрощаться?       Шабодаги уловил шутку и взмахнул рукой:       — Нам пришлось вытащить тебя с того света, кто же еще рискнет запустить руки к этим микроскопическим монстрам? Я уверен уже скоро ты снова встретишься со своими «друзьями», — он хохотнул и похлопав ладонью по моей руке посмотрел на капельницу. –Пора бы сменить.       Когда моя рука освободилась от иглы, руководитель сел напротив и внимательно посмотрел на меня. Его взгляд был слегка сосредоточенным, задумчивым, но при этом легким. Он не давил значимостью, авторитетом или осуждением.       — Ты освободил Марил от самой сложной работы, — приговорил он. — Ты очень упорный. Когда ты подал заявку на поездку, я поначалу отнесся скептически, потому что ты показался мне слишком молодым для кандидата наук. Но я рад, что мои сомнения, не перевесили, и ты в нашей команде. Я даже задумался, что нам нужен такой специалист для следующей экспедиции. — Он сделал паузу, а потом строго добавил, так словно это было самым важным условием: — Только приведи в норму свой гемоглобин.       Я понял, что я все-таки должен более серьезно отнестись к этой проблеме. Шабодаги постучал пальцами по своей коленке и, немного подумав, продолжил:       — Ты когда-нибудь думал о конце света или апокалипсисе? — почему-то спросил он. Я отрицательно мотнул головой. Пожалуй, я действительно не задумывался об этом вопросе. –Сейчас практически все микроорганизмы, что я проверил, в какой-то мере, претерпели изменения. Они стали устойчивее к антибиотикам и человеческому иммунитету. И знаешь, я думаю, что если апокалипсис будет, то это вовсе не взрыв или что-то там подобное, в духе огненных метеоритов. Нас сожрут инфекции, — он улыбнулся, словно предавая своим словам менее серьезный смысл и сводя все к шутке. — И эта твоя Зикка… какая-нибудь мелочь занесла ее в организм человека, где она мутировала и вышла на свет настоящим убийцей. Каждый год мы куда-нибудь едем и откапываем там, что-то новое. И как правило, это хорошо забытое старое. А порой настолько хорошо, что мы уже не видим в нем ничего от изначального. Увы, мы сами растим монстров. — Шабодаги вздохнул и, витая в каких-то своих мыслях, поднялся. В чем-то я был с ним согласен. — Не буду тебе надоедать, рад, что ты идешь на поправку, — он попрощался со мной и вышел из палаты.       Меня вывели из карантина и еще несколько дней я провел с дикой слабостью, тошнотой и полной потерей аппетита. За время болезни я сильно похудел, и ребята шутили, что я не пройду паспортный контроль, если не начну активно есть, набирая хоть какую-то массу.       Я снова вспомнил про недавно умершую от шистосомоза легких девочку. Из-за своей болезни я не смог получить на анализ и посев ее биоматериал. Да и местные обычаи запрещали прикасаться к телу, из которого вышел дух. Когда ее довезли до госпиталя, она была уже мертва по всем признакам. Все попытки договориться с ее родственниками и провести исследование не увенчались успехом. Что уже говорить о вскрытии. Эту тему наш коллега даже не стал поднимать.       Люди здесь все еще верили в мистику и к медицине у них отношение было скорее, как к шаманским ритуалам, чем как к науке. Местный врач порой не мог просто дать лекарства и сказать, что это поможет. Часто приходилось приукрашать свое наставление какой-либо магической составляющей. И я не отрицаю, что и сам врач верил в то, что говорил. Мы были здесь гостями и не могли настойчиво чего-то требовать, если хотели все еще оставаться желанными. Местные хоть и отличались дружелюбным нравом, но ровно до тех пор, пока не задевались границы их культуры. Так что сейчас взять биоматериал было уже поздно. А скорее даже невозможно. Из-за жары, здесь не тянули с похоронами. Однако этот ребенок дал мне зацепку, что Зикка тем или иным способом связана с шистосомозом. Конечно, у большинства пациентов с шистосомозом не было вируса Зикки и были зафиксированы те, у кого не было шистосомоза, однако присутствовала Зикка. Я предположил, что это могла быть уже вторая форма вируса, которая передавалась от человека к человеку. Сейчас мне срочно нужен был биоматериал девочки или же новый заболевший. Где-то же она смогла заразиться?       Некогда было разлеживаться. Меня разрывали мои идеи и теории, которые я должен был во что бы то ни стало проверить. Бледный, словно смерть, гремя электронной капельницей, я вернулся к коллегам.       Это было утро, и некоторые еще только поднимались с раскладушек, а я стоял посреди палатки в длинной больничной рубахе с прибором, напоминающим принтер в руках. Тогда я совсем не думал о том, как я выгляжу со стороны. Я хотел поделиться с коллегами своим умозаключением.       — Я думаю это шистосомы! — воскликнул я, — Шистосомы разносят Зикку.       Ульрих, а он к тому времени уже был здоров, засмеялся.       — Иисус, ты пришел из карантина, чтобы нам это сказать?       Мне почему-то стало дико смешно и только в этот момент я осознал, как нелепо выгляжу со стороны. Коллеги понимали мое рвение. Все мы были немного не от мира сего и порой совершали какие-то странные вещи, понятные только тем, кто может чувствовать это преследование своей цели. Этот азарт. И вот этот самый момент, когда тебе кажется, что погоня почти закончена, что еще мгновение, последний рывок и ты ухватишься за объект своего преследования. Он выскальзывает, и ты отстаешь, ругая себя, что вложил недостаточно сил. Поднимаешься, если упал, и продолжаешь гонку, выкладываешься по полной. И вот, когда на горизонте снова видна цель, ты сжимаешься словно пружина, до самого предела. Ты должен поймать. Никакая мелочь не может помешать, все учтено, все продумано. И ты летишь. Стремительно, разрывая воздушное пространство. Чувствуешь, вытягивая руку вперед, как вот-вот пальцы зажмут то, к чему ты стремился. Я был так близок. И я не мог ждать.       Возможно действительно в этот момент я стоял в нелепой рубахе под случайно пробившимся сквозь тент лучом солнца, восторженно делясь своей теорией и напоминал стереотипичного Иисуса. Шабодаги подошел ко мне, и перехватив громоздкую систему, которая в его руках не выглядела столь увесисто, проводил меня к моей раскладушке. Он не мог допустить меня к работе, пока не удостоверился, что я действительно здоров.       Пока Шабодаги изучал все мои показатели, я успел переодеться и избавиться от капельницы до следующего дня. С натяжечкой руководитель дал добро, и я вернулся в лабораторию.       С этого момента начались совсем другие поиски.