Солнце и ромашковый чай

Юлиан был счастлив – как может быть счастлив человек, оглушённый счастьем впервые. Его жизнь до встречи с Геральтом представляла собой череду редких или частых, толстых или тонких, долгих или коротких чёрных полос. Между ними, вопреки распространённому мнению, не было белых полос – были неприглядные серые ямы, в которые, как в депрессию, он проваливался раз за разом всё глубже. Геральт был знаменитостью – не во всех кругах положительного свойства, но почти во всех – в большой мере. До личной встречи Юлиан считал его нейтральным, не занимая особой позиции; он считал, что сила – это то, что фактически существует, но может быть направлено рукой судьбы, как на стезю добра, так и на стезю зла. Геральт в его представлении был высшей силой. - Геральт из Ривии! – воскликнул Юлиан, впервые увидев Геральта в каком-то захолустном баре. - Отъебись, - рыкнул в ответ Геральт, не удостоив его малейшего внимания. Юлиан был пытливым и увлекающимся. Его привлекало всё странное, необычное, непредсказуемое, а этих качеств… о! этих качеств у Геральта было – хоть отбавляй. И он, следуя законам неумолимой логики, привлекал Юлиана. Интерес барда-самоучки к местной знаменитости не сразу проявился, как любовный, - да и кому понравится, если его будут поносить день и ночь на чём свет стоит? Но интерес, несомненно, был. Ему не терпелось, как ребёнку, впервые увидевшему снег, изучить, коснуться потаённых мест, уловить оттенки, разобрать, как он устроен, этот сложный механизм под таинственным и неизвестно откуда появившимся прозвищем – Геральт из Ривии. Со свойственным всем семнадцатилетним подросткам, сбежавшим из дома, энтузиазмом, Юлиан, едва окончив школу, сорвался на поиски знаменитого Геральта, нашёл его в считанные дни, да так за ним и увязался. Геральт матерился сквозь зубы, цыкал, не позволял ездить на своём стоящем в гараже мотоцикле, шипел, ругался, даже орал, но не прогонял – и, кажется, ни один из них не понимал, почему. Ведь всё, что ему нужно было сделать – это взять мальчишку за шкирку, рыкнуть и выставить за дверь очередной съёмной квартиры. - Как тебе моё пение? – спрашивал раз за разом Юлиан, подпирая щёку рукой, опустив гитару на стул. - Как пирог без начинки, - отвечал Геральт, если вообще удостаивал его ответом. Юлиан, конечно, не мог сидеть, сложа руки, наслаждаясь видом из окна и бренча на гитаре. Он экстерном закончил курсы психологии и в свободное время, коего у него было навалом, подрабатывал, внося свою скромную лепту в солидный бюджет Геральта. Когда их бюджет стал общим, ни один из них не понял – это произошло постепенно, плавно и так естественно, что, когда Юлиан однажды разбудил Геральта словами: «Ты собираешься поднимать свой зад на работу? У нас, вообще-то осталось двадцать долларов!», он даже не заметил этого ненавязчивого «у нас». Спустя пару месяцев, научившись управляться с делами по хозяйству, Юлиан нашёл себе хобби, а именно – готовку. Геральт никогда не выказывал восторга по отношению вообще к чему-либо, даже то, что ему было по душе его либо «устраивало», либо было «сносным». Геральт сказал, что готовит Юлиан превосходно. Юлиан перешёл на выпечку, и Геральт сказал, что это ниже его достоинства – называть что-либо абсолютно превосходным, поэтому «Юлиан, тебе придётся принять мою суровую молчаливую похвалу». Кажется, тогда Юлиан начал влюбляться. - Ты забыл зайти в магазин, поэтому пирогов не будет – у нас нет ничего для начинки, - сказал однажды Юлиан, захлопывая холодильник и складывая руки на груди. - Испеки что-то без начинки, - ответил Геральт, устраиваясь на широком подоконнике с потрёпанным томиком Шекспира. - Пирог без начинки? Да кому такое может понравиться?! – воскликнул Юлиан, не к месту вспоминая отзывы Геральта об его пении и всё-таки доставая муку. - Мне, - ухмыльнулся Геральт, не отрываясь от книги. – Почему ты думаешь, что мне не может нравиться пирог без начинки? - Сукин ты сын, - нервно улыбнулся Юлиан, швырнув горсть муки в лицо Геральту. Оказывается, он очень смешно чихает, растерянно глядя на своего докучливого сожителя. Кажется, бедное сердце Юлиана не могло выдержать этого. Конечно, не сразу, не с первой встречи, даже в первые месяцы, но Юлиан всё же пробрался под корку души Геральта. А кому понравится, если вас будят в три часа ночи – «Геральт, только послушай, что мне сейчас в голову пришло!», если к вам постоянно пристают с расспросами – «А почему у тебя столько шрамов? Почему ты стал коллектором? А можно с тобой, вдруг помощь понадобится?». Геральт, конечно, не был голливудской звездой, но в их небольшом городке он достиг всех высот популярности – и жутко этим тяготился, о чём сходу заявил Юлиану и попросил эту тему больше не поднимать. Юлиан, чувствуя, как назревает что-то интересное, поступил прямо противоположно тому, что ему сказал сделать Геральт – он не отстал. У тебя были моральные травмы из-за популярности – нет, не было. Ты хотел бы жить простой обывательской жизнью – нет, не хотел бы. Но тогда получается диссонанс между твоими словами – отстань. Но, Геральт… - я сказал, отъебись. В результате Геральт раскололся – неохотно, медленно, осторожно. Так раскалывается гора в замедленной съёмке, не мгновенно переходя из обычного состояния в груду камней, а величественно, размеренно отдаёт частичку себя времени и упорной кирке каменотёса. - Тебе это жизненно необходимо что ли? – нахмурился Геральт, драя посуду – распределение домашних обязанностей никто не отменял. - Ну, скажем так, это моё… хобби. Как готовка или гитара. - Что – это? – не понял Геральт, даже поднимая взгляд на Юлиана. - Ты, - просто и прямолинейно бросил парень, чуть хмурясь. – Не подумай, что это как-то может обидеть тебя, но мне интересно знать, что с тобой было раньше, что с тобой происходит сейчас… и я бы хотел и в будущем быть… в курсе. Юлиан закапывался всё сильнее, стараясь не выдавать своих личных мотивов, но при этом сохранить привилегию быть рядом, помогать с проблемами и разделять маленькие радости. - Это звучит корыстно, - хмыкнул Геральт. Он не был дураком, и со всей определённостью знал, отчего так важно не привязаться слишком сильно. В одном он просчитался – он уже привязался так сильно, что никакие путы не шли в сравнение, ни один океан, ни одна буря не вырвали бы из его чёрствой души нежный голос и мягкие гитарные переборы. К поздней осени он всегда становился сентиментальным, но знал, что Юлиан – это другое, это то, что было с ним ещё раньше. - Идиот, - огрызнулся Юлиан. – Последнее дерьмо, в котором тебе следовало меня обвинить, так это корысть. - А что? Неужели это ущемляет твою гордость? - Что-то в этом роде, - бросил Юлиан. – Ты не можешь обвинять меня в чём-то, не разобравшись, понимаешь? Тебе стоило просто спросить, и всё. Не нужно раздувать проблему из ничего. - Спросить? – задумался Геральт. И что же ему спросить? Почему Юлиан таскается за ним, как привязанный, почему не даёт повода усомниться в своей кристальной искренности, почему печёт ему пироги и готовит клубничный смузи по утрам, почему делит с ним домашние заботы, почему он всё ещё здесь – стоит, нервно теребит полотенце и, кажется, ждёт верного вопроса. Геральт хотел о многом спросить, но, ощущая непривычное волнение, задал совсем неожиданный даже для себя вопрос: - Почему ты меня ещё не послал куда подальше? Такого Юлиан, вроде бы, не ожидал. Он поднял брови, обдумывая что-то. По его лицу скользили тени, как будто ответ моментально пришёл ему на ум, но он не знает, как деликатно преподнести его. Наконец он посмотрел прямо в жёлтые глаза. Геральту тогда казалось, что это та самая кирка, которая, работая неустанно день и ночь, стачивает гору до основания. - Может, ты мне нравишься, - фыркнул развязно Юлиан, вновь начиная тереть тарелку. Если бы Геральт не знал его так хорошо, он бы ни за что не заметил, как легко подрагивают тонкие музыкальные пальцы, как плотно сжаты пухлые губы, как затвердела линия челюсти. - Может? – тихо переспросил Геральт. – Кому такое вообще может понравиться? Я же как… - Как пирог без начинки, да? – нервно ухмыльнулся Юлиан, оставляя в покое несчастную тарелку, и до побелевших костяшек сжал в пальцах полотенце. - Да, - осторожно ответил Геральт. – Как пирог без начинки. Юлиан пару секунд смотрел на то, как ветер сбивает с ветки последний высохший лист. - А мне, может, нравятся пироги без начинки, - почти шёпотом бросил он. Он не отводил взгляда от дерева за окном, хмурил тонкие брови, крутил в руках полотенце, сглотнул нервно, но так и не обернулся, чтобы посмотреть на Геральта. - Что во мне такого? – спросил Геральт, забирая из сжатых пальцев полотенце. Он повесил его на его законное место, а потом обнял своими широкими ладонями тонкие музыкальные кисти рук. – Что ты увидел во мне такого, чего другие не видят? Может… то, чего нет? - С чего бы? – Юлиан резко бросил на него колкий взгляд. – Я не похож на идиота, смею надеяться. Если никто не видит, тебе стоит пересмотреть свой круг общения. Геральт ухмыльнулся, поглаживая хрупкие запястья. - Не думаю, что с кем-то кроме тебя, я перекидываюсь более чем парой слов. Мне вполне хватает моего круга общения, и он меня устраивает. - Да что ты? – язвительно заметил парень. – Ты бы не спешил с выводами. - Спешил? – хохотнул Геральт, подступая ближе и заставляя Юлиана слегка покраснеть. – У меня было полтора года, чтобы расставить приоритеты, после твоего «Геральт из Ривии!» в том замызганном баре. - Ну и что же у тебя за приоритеты? – прищурился Юлиан, по-прежнему не делая попыток убрать руки. – Надирать задницы плохим парням и шипеть на меня, периодически одаривая своим высочайшим вниманием? - Ты, - прямо ответил Геральт. – Ты – мой главный приоритет. Ты и моя любовь к тебе. Юлиан застыл, только, кажется, его сердце колотилось набатом в тишине застывшей кухни. Геральту на секунду показалось, что он понял его не так – ведь не обязательно кому-то нравиться в романтическом плане? Может же быть человеческая привязанность, а дружба? Ну что за идиот. Что если Юлиану это вообще не по душе? Что если… - Заткнись, - вдруг прошептал Юлиан. – Ты очень громко думаешь. Ты… ты идиот! – из его глаз брызнули слёзы, неожиданно, обескураживающе и ошеломляюще. Геральт был в сильнейшем замешательстве, и, честно говоря, попросту растерялся. – Тебе реально надо было полтора чёртовых года, чтобы дойти до этого?! Он нервно усмехнулся сквозь слёзы, вдруг утыкаясь лицом в плечо Геральта. Мужчина растерянно обнял его, и так они стояли в тишине, нарушаемой тихими всхлипами, пока сильные руки опытного бойца скользили по тонкой спине, вызывая рой мурашек. - Я тебя тоже, - прошептал Юлиан через время, отрываясь от вымокшего плеча Геральта. Он всегда был неожиданным, непредсказуемым, и, кажется, сам от себя не ожидал, что вдруг, потянется к раскрытым в удивлении губам, прижмётся в коротком неуверенном поцелуе, почти сразу же отрываясь от чужих губ. - Ой, я что… серьёзно? – спросил Юлиан, прикасаясь пальцами к своим губам. Геральт поцеловал его через пальцы и, не отнимая губ, щекотно прошептал: - А ты не собирался? Юлиан, кажется, решил скончаться на месте от смущения. Его глаза неловко забегали по сторонам, но он не отстранялся, так что это выглядело забавно, ведь их лица были в миллиметрах друг от друга. - Не то чтобы… - забормотал он. – Но я думал… это просто… просто я… ну, как бы… - он, наконец, посмотрел прямо в жёлтые глаза и признался: - Я вообще-то ждал, что это будешь ты. Геральт поднял бровь, улыбаясь, и убрал чужие пальцы от их разделённого атомами искрящего напряжением воздуха. - Ожидания должны оправдываться… хорошие ожидания, да? – тихо проговорил Геральт, проскальзывая рукой на тонкую талию. - Да, - прошептал Юлиан, кажется, вовсе не расслышав его слов. Это, возможно, было согласием со словами Геральта, или просто тихое разрешение, Геральт не знал. Но то, что он знал, было больше – и он знал, что может это сделать. Губы Юлиана были мягкими, очень мягкими, как первый снег, он не успел понять это во время их спонтанного первого поцелуя, и теперь собирался восполнить пробелы. Губы Юлиана были податливыми, упругими, уступчивыми, и Геральт, вроде бы, не собирался отрываться от них в ближайшую вечность. Закатное солнце осветило белые пряди, окрашивая их в цвет глаз Геральта, и Юлиан увидел это за закрытыми веками, едва заметно улыбаясь в их поцелуй – спокойный и волнующий. Он приоткрыл глаза, и взгляд напротив обжёг как удар плети – горячий, как костёр, как кровь на жертвенном алтаре. Юлиан чувствовал, что Геральт похож на дикого зверя – не трогай, иначе останешься без куска глотки; этот зверь был на его стороне, и он оставил бы без куска глотки любого, плохо глянувшего в сторону Юлиана. Юлиану это нравилось, до расплавленных кругов в глазах, до дрожащих коленей, до хриплого дыхания сквозь их затянувший поцелуй. - Теперь что-то должно измениться, да? – неуверенно спросил Юлиан, перебирая в пальцах длинные волосы. Их лбы соприкасались в тайном объятии, их глаза были устремлены в глубину глаз напротив, и, вероятно, они бы не услышали взрыва бомбы в соседнем доме, прогреми он сейчас – их сердца гремели громче. - Ну… ты переезжаешь в мою комнату, так что, очевидно, что-то изменится, - хмыкнул Геральт, но так мягко, как Юлиан никогда не слышал раньше, так, как он хотел бы слышать вечно. - Я не об этом, - фыркнул Юлиан. - Я понял, - вдруг серьёзно сказал Геральт. – Я… не знаю, если честно. Моя любовь осталась при мне, и твоя любовь тоже, поэтому… разве что я хотел бы просыпаться от более приятных вещей, чем сраный будильник, когда мне нужно работать. - Хорошо, - ответил со смешком Юлиан. – Хорошо… Да, Юлиан был любопытным, пронырливым, но он хотел быть здесь, рядом с Геральтом, всегда, постоянно, непрерывно, и это чувство он хотел пронести из их передружбы-недоотношений в их любовь. Геральт не имел ничего против.