Изгои

«Папа был чокнутым, а мама ему под стать», — это все, что смогли бы сказать о своей семье Ровэн. О существовании прочих родственников им не рассказывали, мало-мальски они знали только про дедушку, который был то ли капитаном, то ли старпомом, и ушел ко дну вместе с кораблем задолго до их рождения. Как объясняла мама, в один ужасный день мир раскололся на части, и началась война, которая не прекращается по сю пору и вряд ли когда-либо прекратится. Понимание того, что участие в этой бойне ни к чему не приведет, пришло после нескольких кровопролитных стычек и первых сотен удобривших землю трупов. Тогда папа вышел на улицы города и позвал следом за собой всех, кто не хотел умирать ни в первых рядах авангарда, ни в последних рядах тыла. Его не арестовали за инакомыслие только потому, что слава о нем как о сбрендившем бродяге вышла далеко за пределы его родного города. В городе было достаточно обеспеченных торговцев и ремесленников, обогатившихся за счет снабжения армии. Была и амбициозная молодежь, мечтавшая о подвигах и почете. Но гораздо больше было вернувшихся с передовой калек, ошивавшихся на площадях нищебродов и бедных семей с маленькими детьми. Все они понимали, что если их не перережет Орда и не пережгут демоны, то уж точно перетопчут армии Альянса — голодные рты, не способные держать оружие руки и неимущие люди солдатам ни к чему, а все представления о чести и отваге можете засунуть туда, где солнце не светит. Когда Элиазар Ровэн вышел из своего подвала (большее уличному музыканту и прачке было не по карману) с набитым доверху рюкзаком, с ним была только жена, Амаранта. Когда он выходил из города, за ним шла вся городская голь с наспех собранным скарбом и парой серебряников в карманах. Через ворота они прошли беспрепятственно — город был рад избавиться от обузы, коей ему представлялись нищие диссиденты и покалеченные дезертиры. А дальше были долгие месяцы пути. Кто-то осел во встретившихся по дороге деревнях, кто-то не перенес тягот пешего перехода и навсегда обрел покой в глухих лесах и ущельях вдали от родного дома, но большая часть — сотня, а может, и две — дошли до конца и обосновались на самом севере Восточных королевств, в горах, куда тогда еще не просочилась цивилизация. На скалистых хребтах не стояло замков богатых господ и платить налоги было некому, крутые спуски не патрулировались стражниками и арестовывать за незаконную охоту никто бы не стал, а суровый климат не оставлял времени на занятия мародерством. Мама говорила, что первое десятилетие было самым тяжелым, потому-то она и родила близнецов так поздно. Но люди умеют приспосабливаться, и следующие поколения даже не думали о том, чтобы вернуться к теплому и плодородному Элвиннскому лесу. Разумеется, ничего бы не получилось, если бы Элиазар не подготовился. Прежде чем он решился на эту миграцию, они с Амарантой несколько лет прожили рабочими в Дун Мороге и перенимали от дворфов все, что могло пригодиться в новой жизни. Распродав нажитое, они истратили все до последнего медяка на хорошие ружья и порох, шерстяные одеяла и крепкие инструменты, походную провизию и лекарства, а прибыв на место, потратили годы на то, чтобы научить других тому, что знали сами. Но каким бы толковым человек ни был, он не может успевать все. И Ровэн решился на единственное в своей жизни преступление, которого он не постыдился совершить. С небольшим отрядом лучших бойцов Элиазар спускался с гор и выкрадывал тех, кто попадался на дорогах между поселениями — охотников, скотоводов, аптекарей, торговцев, кузнецов, кожевников, горняков — всех, кто не успевал заметить угрозу и пришпорить коня. Отряд обходил стороной разве что солдат и магов. В руки Ровэн попадались представители самых разных рас и фракций, но у Элиазара никогда не было проблем языкового барьера — он прожил странствующим бардом сорок лет своей жизни и мог объясниться с любым встречным. Вне зависимости от возрастной или половой принадлежности, перед всеми Элиазар ставил один и тот же выбор: «служи или умри». Путем изобретательного шантажа и заманчивых обещаний ему удалось убедить всех мастеров делать выбор исключительно в пользу первого варианта. Ленивых в его племени не было — ленивые отсеялись в первые недели похода, — а потому через какое-то время в поселении появились свои ремесленные мастера, а наставников с завязанными глазами потайными путями вывели на те же дороги, с которых их когда-то стащили. Впрочем, были те, кто остался — и пользовался у горцев уважением большим, чем у себя на родине. Кого-то привлекала возможность жить вдали от военных действий, кому-то льстила их нужность, кто-то просто потерял надежду на возврат к прежней жизни. Эти выходки стоили десятков поломанных судеб и разбитых сердец, но, как рассудил Ровэн, всегда приходится чем-то жертвовать. И однажды ему пришлось пожертвовать детьми. Мира хорошо помнила тот роковой день, когда вместо слов почтения к достижениям своих родителей сплюнула в огонь очага и, хмурясь, спросила: — Так вы всю жизнь любой ценой бежите от проблем? Этот вопрос ошарашил мать, но сидевший у очага отец пропустил его мимо ушей, неторопливо перебирая струны своей лютни. — Не думала, что такой человек, как ты, окажется таким трусом, — сказала Мира, подсев к нему. Тот обратил к ней свое изрезанное морщинами лицо и устало улыбнулся, продолжая наигрывать какой-то мудреный мотив. — Мы свое отгеройствовали. — Да неужели? Когда это было? — Если бы я хотел об этом вспоминать, меня бы здесь не было. Когда она рассказала обо всем вернувшемуся с охоты брату, тот, поколебавшись, предложил покинуть селение и встретиться лицом к лицу с тем, от чего когда-то сбежали родители. На следующий же день он готов был взять свои слова назад, но Миру было уже не остановить. Прежде они даже не думали о том, чтобы бросить родительское гнездо. Ко времени их совершеннолетия жителей здесь значительно прибавилось, и население стало пестрым, как, по рассказам отца, в колдовских столицах вроде Даларана. Да и скучать не приходилось — каждому находилось дело. Но дети взрослеют и хотят иметь в распоряжении весь мир. Холодных вершин, снежных плато и родительской опеки им становится недостаточно. Амаранта, в нынешних заботах позабывшая свою прежнюю жизнь, не могла простить детям такой неблагодарности, однако Элиазар хорошо помнил себя в их годы. Он знал, что из них не выйдет продолжателей его дела, если они на своей шкуре не испытают потребность в доме, обретенном после долгих странствий. Да и где это видано, чтобы вождями становились сразу оба наследника? Он одинаково любил своих детей, как две капли похожих на него самого, но не обманывал себя иллюзией того, что они оба достойны перенять бремя его ответственности. Как любящие родители, они с супругой сделали все, чтобы научить их выживать. Конечно, этим наивным соплякам казалось, что раз они прожили двадцать лет с промозглым ветром и тяжелым трудом рука об руку, то их теперь ничем не испугать. Но кому как не ему знать, что настоящая закалка начинается тогда, когда вокруг не остается ничего, кроме враждебного к тебе мира. Поэтому он был готов к известиям о том, что дети стали втайне навещать деревни у подножий гор, требовали наставников нарисовать им карты местности и практиковали знание языков, надоедая болтовней представителям других рас. Когда Элиазар рассказал о своих намерениях жене, она разрыдалась и упала на колени, умоляя не осуществлять задуманного. Однако он уже все решил. Застав близнецов за сбором рюкзаков, он схватил и того и другую за шиворот и выволок из дому, крича сочиненную накануне речь о предательстве и неблагодарности своих отпрысков. Нужно было дать понять, что нельзя прибежать обратно к маме под юбку и папе под крыло сразу после того, как мир влепит первую пощечину. Нет уж, пусть хлебнут самостоятельности со всеми вытекающими последствиями сполна. Он поклялся, что без задней мысли застрелит того из них, кто осмелится показаться ему на глаза. Элиазар знал, что, когда идти будет больше некуда, они вернутся, не побоясь его угроз. Пока Нику придумывал оправдания, а Мира высказывала все накопившиеся обиды, Ровэн отвернулся и доложил в рюкзаки то, без чего не обойтись путешественнику, а также выкинул все лишнее, чтобы облегчить ношу. Стараясь сохранять суровость лица, он размашистым жестом швырнул к их ногам рюкзаки и пару ножей с ружьями, после чего в самых резких выражениях велел убираться. Нику пытался прибегнуть к увещеваниям, еще чуть-чуть — и он начал бы просить прощения, и тогда Элиазар понял, что видит сына в последний раз. Ткнув брата локтем под ребра, Мира послала ко всем чертям место, некогда бывшее ее домом, затем взвалила на себя оба рюкзака, всучила Нику в руки ружья, заткнула себе за пояс ножи — и широким шагом прошла по главной дороге поселения, ведущей к спуску. Любимая дочь даже не оглянулась. В тот день каждый обвинил Ровэн в том, что он загубил будущее всего племени, но Элиазар только качал головой. Наоборот, в тот день будущее зародилось.

***

К вечеру заметно похолодало, но чернокнижники никогда не испытывают холода. А вот спутники заметно озябли: лохмотья покрывали их с ног до головы в несколько слоев, и даже головы замотаны в поеденные молью шарфы. Каблуки заляпанных грязью сапог стоптаны почти до основания. Впрочем, если они продолжат вести его окольными путями подальше от хорошо проторенных троп, скоро и его обувь превратится в нечто подобное. — Ты еще держишься? — спросила Мира, обернувшись к полукровке. — Да. — А ты довольно вынослив для расфуфыренной сопли в туфельках. Арьери промолчал. Он тщательно подготовился к этой вылазке. Одежда была водо- и огнеупорной, туфли — мягкими изнутри и прочно сбитыми снаружи, а в сумке аккуратно сложены необходимые карты, справочники и, разумеется, деньги. Он очень долго их копил — эредары за колдовскую работу расплачиваются не монетами, а ресурсами, гораздо более ценными в тамошних условиях. Поэтому денежные средства приобретались благодаря сделкам с чернокнижниками, выполнявшими различные миссии в оккупированных Легионом мирах и оттого имеющими возможность эти денежные средства добывать и тратить. Приходилось осторожничать, продавая каждый артефакт или ресурс — ведь если бы по Эредату пронесся слух, что полукровка для чего-то нуждается в валюте Азерота, это вызвало бы подозрения и привлекло внимание. А непосредственная добыча артефактов для продажи? Прежде их ловко стягивал Ганро, но, уверившись в своем мастерстве, маленький бес начал разгуливать в чужих покоях как в своих собственных, и однажды попался во владениях одного из старших демонов — а любой из них могущественнее Магистра. Утрата бдительности и тяга к острым ощущениям воровского превосходства стоила Ганро жизни. Бес мог обойтись малой кровью, но его хозяина ждала бы кара. Прислужник предпочел откусить себе язык и сгореть в Скверне. В течение нескольких лет заниматься добычей сокровищ приходилось самому Арьери вместе с Аг’залом в свободное от исполнения обязанностей время. Но хаос коварен, и из-за какой-то ничтожной ошибки в перенаправлении энергий телепортационный разлом открылся прямо в средоточии Бездны, и демон рассыпался на частицы, оказавшись не в силах стабилизировать свою эфемерную форму. Утечка магии, составлявшей квинтэссенцию Аг’зала, оказалась достаточной для того, чтобы ошибка в перенаправлении потоков была исправлена, и полукровка вернулся из чужого измерения живым. Правда, подскочившее черепное давление едва не довело его до самоубийства в первые несколько минут после возвращения. К счастью, та авантюра оказалась удачной, и доход с добытой тогда реликвии позволил забыть о проблемах с деньгами. Но какая от них польза, если его спутники так и будут прятаться в достававшей по пояс траве и ступать тише крадущихся кошек, увлекая его дальше и дальше от поселений и торговых путей? — Вы знаете эту местность? — Да как свои пять пальцев, — откликнулся Нику. — А ты подумал, мы заблудились? — Окружающие дебри говорят сами за себя. — Им недолго продолжаться, — проговорила Мира. — Я уже вижу лагерь. Давным-давно стемнело, а под кронами дубов сгустились вовсе непроглядные сумерки. Вдалеке, на расчищенном земляном пятачке, стояло несколько палаток. Честно говоря, палаток этих чернокнижник не увидел из-за врожденной близорукости, зато увидел костер. Костры — лучшие друзья любого заклинателя. Ровэн легли на живот и продвигались дальше ползком. Арьери последовал их примеру — мантия все равно была испачкана паутиной и пылью. — Я мог бы… — подал он голос, но женщина сию же минуту шикнула: — Замолчи! Вокруг костра сидело около пяти человек, еще несколько лежали в палатках. Люди — впрочем, не одни лишь люди, среди них была пара эльфов и дворф, — казались хорошо вооруженными, если хорошим вооружением можно считать короткие зазубренные мечи. Рядом с костром находилась куча барахла, которое лично Арьери и даром бы не взял — настолько дрянными казались вещи. Правда, в этой куче валялись и вполне приличные на вид, хоть и заплатанные местами, сумки. Ухо уловило едва слышный щелчок — Арьери повернул голову на звук и увидел, как Мира взводит курок… Он не раздумывая отпихнул дуло в сторону. Пуля просвистела над головами воров, которые незамедлительно вскочили с мест и схватились за мечи и кортики. — Не лезь под руку, кретин, — прорычал Нику, в свою очередь спуская курок ружья, но и он промахнулся — ружье из его рук тотчас выдернули неразличимые в сумраке темные путы, а потом те же путы обвили конечности членов разбойничьей шайки. Арьери, чьи пальцы находились в таком положении, будто бы он держал ими марионеточные нити, вышел на свет костра. Жар пламени прибавил уверенности в своих силах. Естественный огонь — оружие более предпочтительное, нежели пламя Скверны, и чернокнижнику ничего не стоило зачерпнуть немного свободной рукой и распространить пламя по путам. Слияние нескольких типов магии — это то, чему Вальден научил полукровку в первую очередь. Подобное колдовство впечатлило бы спутников… Однако ему не хотелось начинать пребывание в этом мире с убийства, тем более такого мучительного, как сожжение заживо в обездвиженном состоянии. Он вообще был категорически против пыток. Пока колдун колебался, не зная, что предпринять, из палатки выскочили оставшиеся разбойники и бросились в его сторону с мечами наголо, но Ровэн, шагнув из мрака, смекнули, что к чему, и обласкали их прикладами ружей. Сильный и точный удар повалил несчастливцев навзничь, и в следующее мгновение они были опутаны не менее крепко, чем их товарищи. Заметив, как Ровэн достают из-за пояса ножи, намереваясь прикончить грабителей, полукровка сурово окликнул обоих: — Отойдите. На его руках было немало крови, и все-таки он считал, что если можно обойтись без смертоубийства — значит, нужно без него обойтись. Путы с конечностей переместились на шеи разбойников. — Но… — Молчать. Ровэн увидели, как сочащиеся из тонких пальцев чернокнижника темные сгустки магии сжались виселичной петлей вокруг глоток… …а затем исчезли. Разбойники лежали без сознания. Откуда-то сверху послышалось тихое карканье. — Полезный фокус, — признал Нику после продолжительного молчания. Он не был трусом, и все же чернокнижник вынудил его поостеречься. Подойдя к куче хлама, бродяга взялся за сумки и, пошире их раскрыв, наскоро забросил туда все, что показалось ему ценным. Мира тем временем стащила приглянувшийся ей плащ и сапоги, собрала мешочки с монетами и боеприпасами и обернулась к брату. — Больше поживиться, похоже, нечем. — А как насчет котла над костром? — Точно. Аро, не возьмешь? — Подобный поступок может быть истолкован как мародерство, — заметил чернокнижник, насупив брови. Будучи частым участником военных действий, он был хорошо знаком с этим явлением — и совершенно его не одобрял. — Какой догадливый, возьми с костра котелок и награди себя похлебкой, — усмехнулась Мира, ясно показав, что ей нет дела до чьего-то там недовольства, затем накинула на плечо рюкзак с награбленным добром и скрылась в зарослях кустарника. Арьери проверил бессознательные тела на наличие пульса, окинул хмурым взглядом стоянку и, тяжело вздохнув, поспешил вслед за Ровэн. Кем бы они не являлись, в целом мире полукровке пока не на кого положиться. Вскоре они вышли на дорогу, но прошли по ней недолго — близнецы свернули в тополиную рощу и чуть углубились в нее с тем, чтобы устроить привал. — Мы не подвергнемся нападению? — уточнил заклинатель, изможденно прислонившись к дереву спиной. Уже очень давно он не ходил в таком количестве пешком. — Да какой дурак теперь полезет на рожон, после твоего-то театра теней, — покачал головой Нику, собирая сухие ветки в одну кучу. — Разожжешь? Полукровка щелкнул пальцами. Хворост ярко вспыхнул. — Спасибо. Ставь котел, подогреем. Мира тем временем ползала по земле, набирая что-то в ладонь. Затем она сполоснула добычу водой из протянутого братом бурдюка и бросила в котел. — Так будет вкуснее, — пояснила она приподнявшему брови Арьери. — Это насекомые? — Обижаешь! Не просто насекомые, а отборные тараканы! А-ХА-ХА-ХА-ХА, ВИДЕЛ БЫ ТЫ СВОЮ РОЖУ! Травы это, тебе ли не знать! Ты ведь… колдун, так? — Заклинатель. Близнецы переглянулись. — Скромновато выглядишь для «заклинателя», — хмыкнул Нику. — Ну, если не считать того, что намалевано на твоем лице. — Как, по-твоему, я должен выглядеть? — спросил полукровка, запахивая на себе плащ. — Даже не знаю… — пожал плечами бродяга, воскрешая в памяти все, что знал о магах и чародеях. — Как заклинатель, наверное? — Полагаю, — после некоторых размышлений ответил чернокнижник, — ты подразумеваешь традиционную церемониальную атрибутику? Она слишком громоздка и к тому же абсолютно излишня. Дань пафосу, не более. — Хочешь сказать, что все толковые колдуны ходят в рясе, как ты? — Ряса выступает в качестве нижней одежды и шьется из менее качественных материалов. Это, — он указал на свое одеяние, — называется мантией. — То есть, мантия — все равно что ряса, только дороже? — Если бы ряса надевалась поверх нижней одежды и шилась из отрезов рунической ткани, а не холстины — ее можно было бы считать мантией. — Да один хрен выглядит как платье, — встряла женщина. — А почему посоха нет? Или хотя бы мало-мальского амулета? — спросил ее брат, который не отличил бы чернокнижника от любого другого путешественника. — Вместо них я использую свой мозг, — нехотя ответил заклинатель. День выдался утомительным — впрочем, не более утомительным, чем на службе эредаров. Хотя, надо признать, натирать ноги до мозолей ему еще не приходилось… — Туфли-то сними. До самого утра никуда, кроме как деревья орошать по зову натуры, ходить не придется. Аро приоткрыл веки и недовольно уставился на ухмылку Ровэн. — Снимай-снимай, дай ногам отдохнуть. — Ах! — вырвалось из груди чернокнижника, когда вечерняя прохлада коснулась горевших болью ступней. Нику беспардонно схватил полукровку за щиколотку и поднес ее к глазам. Арьери открыл было рот, чтобы возмутиться, но тут Нику прицокнул языком: — До крови. У нас остались бинты? — Изорви что-нибудь, чего бинты просто так переводить, — откликнулась Мира, доставая из сумки миски с ложками. Чернокнижник изумленно пронаблюдал за тем, как бродяга выбрал из всего скопа награбленных вещей самую чистую, разорвал на тонкие полосы, смочил в воде из бурдюка и ловко обмотал ему стопы. Боль поутихла. — Благодарю, — пробормотал Аро, и тут же перед его носом возникла источающая пряный запах миска с жирным бульоном. — На, сейчас ложку дам. Приятного. — Что? — Приятного аппетита, говорю, — улыбнулась Мира. — Да не подведет тебя желудок в эту чудесную ночь. — Взаимно, — кивнул чернокнижник и, осторожно взяв в тонкие пальцы деревянную ложку, попробовал похлебку. Любому другому на его месте горячий острый бульон обжег бы нёбо, но Аро выпил все содержимое миски в несколько жадных глотков. Он почти не чувствовал вкуса еды. Горького и сладкого для него давно не существовало, и он умел различать лишь такие оттенки вкуса как «соленое», «острое», «кислое». По счастливой случайности изобилующий пряностями бульон полностью соответствовал его скромным предпочтениям. — Ох и оголодавший. Полгода не кормили? — буркнула Мира, сызнова наполнила миску и протянула чернокнижнику добавку. Это был один из тех редких дней, когда Арьери наелся досыта. После кончины Вальдена в жизни полукровки, который по всеобщему мнению был настолько же способным учеником, насколько бестолковым подданным Легиона, настали немыслимо тяжелые времена. Однажды в качестве очередного наказания за ненадлежащее исполнение приказа старшие демоны отказали ему в пользовании провизией — другими словами, в пропитании. Требовалось найти координаты ближайшей пространственной точки, через которую будет проще всего начать вторжение в один из приглянувшихся Саргерасу миров. Естественно, закончив с вычислениями, Арьери поменял местами числовые показатели, отправив тем самым тяжеловооруженный полк Стражей Рока прямиком в червоточину. Он был уверен, что эту вольность удастся замять, прибегнув к подкупу… К сожалению, некоторые из приспешников Легиона были ближе к фанатичной преданности эредаров, нежели к алчности простых смертных, а потому незамедлительно доложили о случившемся повелителям преисподней. Он успел уничтожить регистры с произведенными расчетами, а потому ему удалось убедить старших демонов в том, что ошибка была непреднамеренной, но расплачиваться за нее пришлось жестоким голодом. Кончилось все тем, что Эркес зарубил гончую Скверны и накормил ее мясом обессиленного чернокнижника. Эту выходку полукровка смог простить прислужнику только сейчас, вспомнив остервенелый лай псов, разорвавших демона в клочья. На глаза чернокнижника выступили слезы. Сегодня он потерял последнее, что у него было. Потерял безвозвратно. Не стало прислужников, заменивших ему семью. Не стало занимаемого им высокого положения, которого он так упорно добивался все эти годы. Не стало единственного смысла жизни — пусть опротивевшего, пусть невыносимо тяжелого, и все же — смысла. Всем этим он пожертвовал добровольно — и ради чего? Ради того, чтобы оказаться в глухой лесной чащобе в компании двух безграмотных мародеров? Ради этой треклятой плошки с перченой похлебкой в руках?! Не таким он представлял свое спасение. — Аро? Что с тобой? Арьери выронил миску, закрыл лицо руками и зарыдал. Так горько, как плачут дети, потерявшиеся в незнакомом им месте. Он не сразу почувствовал, как две пары рук обвиваются вокруг его плеч, не сразу различил неловкие слова утешения, не сразу догадался о назначении жидкости, что влили ему в рот, выгадав момент между спазмическими рыданиями. Это было вино — дешевое и прокислое. Каким бы ужасным ни был вкус, подействовало оно быстро — да и как он мог снести еще и опьянение? Близнецы осторожно уложили затихшего чернокнижника на расстеленный у костра плащ и обменялись недоуменными взглядами.