Изгои

Реминисценция четвертая Он учился ходить, цепляясь за мохнатую лапу беса, вечно без умолку тараторившего в отсутствие своего господина. Пожалуй, Эредан полукровка выучил исключительно благодаря болтовне Ганро, с которым проводил времени больше, чем с кем-либо еще из прислужников Вальдена. — Оп-ля! — усмехнулся, оголяя острые зубки, бес, когда мальчишка, запутавшись в полах длинноватой мантии, бухнулся на коленки. — Вставайте, юный господин, вставайте! За пределами этих покоев никто не станет ждать, пока вы поднимитесь с колен — вас просто затопчут! И прислужник легко вздернул полукровку на ноги. Арьери привык набивать шишки — будучи трех лет отроду, он уже немало натерпелся, так что нынешняя неурядица не выдавила из него ни слезинки. — Глядите-ка, вернулась Линни! — затрещал Ганро, оборачиваясь к тяжелой, выделанной из рунического бархата, шторе, укрывавшей вход в личные покои Магистра, за пределы которых ребенка выпускать было запрещено. — Посмотрите-ка на Линни! Суккуб, проскользнувший под холодные мраморные своды покоев, молча присел на корточки и протянул ребенку руки. На лице Линни не отражалось никаких эмоций, но Арьери чувствовал, что она ему рада, а потому, отцепившись от бесенка, засеменил в ее сторону. Первым делом суккуб деловито осмотрел ребенка на наличие ушибов и ссадин. Нахмурился, увидев разбитые коленки. Укоризненно покачал головой. Арьери не хотелось расстраивать демоницу — она всегда была к нему ласкова, когда Вальдена не было рядом, — но наставник велел облачать ребенка в тяжеленные чародейские одеяния, а потому полукровка до сих пор едва держался на ногах. — Ганро не сможет водить вас за руку вечно, — склонив голову к плечу, промолвил суккуб и, прищурившись, перевел презрительный взгляд на бесенка. — Знай свое дело, бес! — Что я опять с-с-сделал не т-так?! — фыркнул тот и заверещал, когда кончик кнута хлестнул ему промеж глаз. — Твое дело — быть опорой, а не двигателем. Не волочи его вслед за собой, а подстраивайся под его шаг! — прорычала демоница. — Не научится ходить — очень скоро окажется в огненной пропасти. Ты этого хочешь? Ганро замолк и тяжело вздохнул, когда ребенок, улыбаясь, повис на его руке. — Ну хорошо… — буркнул бес. — Давайте еще кружочек… И они вновь принялись мерить мелкими шажками просторные покои чернокнижника, только теперь Арьери приходилось тянуть прислужника за собой. Когда из коридора донесся стук подбитых каблуков, суккуб и бес вытянулись в струнку. Полукровка же, оправив на себе одеяние, решил порадовать наставника, выйдя ему навстречу без посторонней помощи. Первой показалась гончая Скверны — она утробно зарычала, когда Арьери поскреб еще не огрубевшими ногтями щетину под нижней челюстью твари; затем в покои просочился Аг’зал и немедля прошел к дальнему углу комнаты, целиком занятому гладко обструганной столешницей, за которой занимался Магистр; следом показался и сам чернокнижник, за спиной которого безмолвной глыбой маячил Эркес. Иногда — правда, чем старше Арьери становился, тем реже — Страж Скверны усаживал юного господина себе на плечи, сняв шипастый доспех, но сегодня демон был в полном обмундировании и катать ребенка оказался не настроен. — Наконец-то, — смерив подошедшего к нему полукровку с головы до ног, хмыкнул Вальден и, сбросив дорожную мантию, швырнул ею в суккуба. — Твои праздные прогулки уже начинали меня раздражать. В твоем возрасте дети уже говорят — говорят, Арьери! — а не бродят вдоль стен. — Если бы в-вы чаще с ним г-говорили, г-г-господин… — подал голос бес и тут же потупился, когда Магистр бросил на него взгляд своих безжалостных глаз. — Я спрашивал твоего совета, ничтожный бес?! — П-прошу прощения, г-госпо… — Ах, просто заткни рот, — довольно беззлобно отмахнулся Вальден. Судя по всему, его нынешняя миссия увенчалась успехом, раз на долю прислужника не выпало более сурового наказания. — Значит, мне нужно оставить попытки свергнуть Саргераса и отныне посвящать часы досуга односторонним беседам с тобой, верно? Арьери высоко задрал голову — в отличие от прислужников, высокорожденный никогда не наклонялся к нему, вынуждая смотреть на себя снизу вверх и никак иначе. Из тощей груди полукровки вырвался тихий восторженный вздох. До чего же красив был в своих искрящихся чарами одеяниях кал’дорай! Безукоризненно красив! Только вот… Ребенок поежился, как от холода, встретившись с сиянием бесстрастных глаз наставника. И как только Эркес может сопровождать Магистра, не замерзая насмерть? Губы Вальдена тронула усмешка — его неизменно забавляли те робкие взгляды кроваво-красных глаз, которые бросал на него воспитанник. Смазливое личико вместе с щуплым тельцем достались ему, несомненно, от человеческой матери, но глаза… «Воистину, самые прекрасные цветы получаются переопылением разных сортов». — Стели постель, Линни, — приказал высокорожденный, схватил полукровку за шкирку — тот негромко ухнул — и широким, торжественным шагом прошествовал к заваленному книгами стеллажу, упиравшемуся в облицованный плитами потолок. — Аг’зал, какая полка посвящена архитектуре Зин’Азшари? — Четвертая с конца, левая сторона, с пятого по тринадцатый том, — откликнулся демон. Вальден пробежался пальцами по засаленным корешкам, остановился на девятом томе и легким движением бросил книгу на расстеленную суккубом широкую простынь; туда же кубарем покатился полукровка. Приземление было мягким — Линни вовремя подсунула пуховую подушку. — Я расскажу тебе, как некогда проходили мои променады! — возвестил Вальден, расслабленно растягиваясь на расстоянии вытянутой руки от ребенка. Едва тот опомнился, как Магистр всунул ему в рот высушенный корень сквернопли. — Грызи, дикарское отродье — я знаю, что у тебя режутся зубы. Пока что прорезалась лишь пара резцов, но десны, действительно, страшно чесались — на подходе были клыки — и потому Арьери послушно принялся хрустеть твердым, как кремень, корнем. Высокорожденный тем временем отыскал нужную страницу и развернул книгу так, чтобы ребенок мог разглядеть мельчайшие детали выцветшей гравюры, изображавшей устремленный вдаль проспект. — Эта мостовая тянется до самого храма Малорна, оформленного в виде ротонды, — сопровождая слова красноречивыми жестами, начал Вальден, водя указательным пальцем по гравюре. — По правую руку она ограждена невысокой балюстрадой, по левую — тротуарным бордюром… Высокорожденный не любил объяснять — он предпочитал показывать, а потому каждый раз, когда трехлетний ребенок поднимал на него растерянный, полный недоумения взгляд, он вываливал на постель очередную стопку иллюстрированных справочников и с превеликим удовольствием приобщал малолетнего дикаря, похрустывавшего корнем сквернопли, к многочисленным изыскам храмовой архитектуры периода расцвета Империи Кал’дорай… — Ты никогда не увидишь лепнину этих фасадов вживую, Арьери, — невесомо касаясь пожелтевших от времени гравюр, вздыхал чернокнижник. — Все поглотила пучина… Все, кроме моей памяти. Кстати о памяти, в северной части столицы был установлен беломраморный мемориал Древним — поистине монументальное сооружение! Где-то на сто второй странице давался крупный план декорировавших его горельефов…

***

А если бы мы возвратились домой, Чтоб ему мы сказали тогда? Мы б прощенья просили, молили: «Открой! Провели мы в несчастьях года! Напои нас хрустальной водой ключевой, Подпусти нас к теплу очага!»

Два слившихся чистых голоса, ведших мелодию негромкого печального напева, были лучшим, что когда-либо слышал Арьери. «Песнопения ангелов смерти, не иначе», — подумал чернокнижник со свойственной ему остротой восприятия. Он не узнал этих голосов, а потому, приподнявшись на локте, замер с раскрытым ртом, увидев в предрассветных сумерках близнецов, легко совмещавших пение с приготовлением завтрака. Прервать этот напев ему показалось кощунством, но, едва Мира заметила его пробуждение, как оба Ровэн оборвали мелодию. На их лицах, прежде совершенно спокойных, отразилась тревога. — Головушка-то, небось, бо-бо? — внимательно всмотревшись в опухшее лицо полукровки, спросила женщина. — Надо же, столько плакал, а тушь даже не потекла… — Это сурьма, — поправил Аро и замолк, испугавшись звучания своего голоса. — Мда… У покойников разговаривать и то лучше получается, — усмехнулся Нику. — Много животных идет в ту сторону, — он ткнул большим пальцем себе за спину. — Там определенно есть какой-то водоем. Приведи себя в порядок, пока отвар готовится, а потом поедим. Мы вчера разжились вяленой зайчатиной. — Вялый заяц? — не понял чернокнижник, притягивая к себе туфли. — Вя-ле-ный. Способ приготовления. Зайчатина. Вид мяса, — терпеливо пояснил Ровэн. — Да успеешь ты натянуть свои ходилки, пройдись хоть разок по траве! — метнув в сторону колдуна быстрый взгляд, рявкнула Мира. — Она еще не высохла от росы. — Хорошо, — кивнул Арьери и отставил туфли, поднялся, опираясь на ближайший тополь — мозоли зажили, но мышцы ужасно ныли после вчерашнего перехода — и не торопясь побрел в указанную сторону, прихватив с собой сумку. Проводив его взглядом, Мира скривилась. — Он что, боится, что мы его обворуем?! — Скорее просто стесняется вытащить свежие труселя с полотенчиками при таких благородных господах, как мы, — пожал плечами брат. — Наверное, не надо спрашивать о вчерашнем. — Почему? Ну покраснеет, и что? Должны же мы знать причуды друг друга, раз будем идти вместе, — ответила Мира, разливая по жестяным кружкам травяной отвар. Они помолчали, каждый занимаясь своим делом. — Из ниоткуда не берутся без какой-либо цели. И с таким туго набитым кошельком, — понизив голос, произнес Нику. — Ты лазал в сумку? — А ты нет? Они заговорщицки переглянулись. — Но меня больше удивило такое количество устаревших книжек. Без проводника нечего и думать прийти туда, куда эта голубокожая красавица хочет прийти. Нику кивнул. — Именно поэтому мы отведем его в ближайший город и забудем о его существовании. Следующие мгновения прошли для Нику в агонии — потому что ощущения от беспощадных сестринских затрещин иначе как агонией не назовешь. — Он же полукровка! — прошипела Мира. — Это полбеды — еще и чернокнижник. — Да что ты говоришь, какие полбеды?! Кому он может доверять, кроме нас?! Отец бы его не бросил! — Отца здесь нет! — Неужели тебе его… хотя бы не жалко?! Нику поднял брови, а затем хищно оскалился. — А ты что, уже глаз на него положила? — Завались! — Я б на твоем месте не надеялся, он скорее всего по мальчикам. — Что ж, живите долго и счастливо, — фыркнула Ровэн, выплескивая из кружки кипяток брату в усмехающуюся рожу. — Ай! Ах ты дрянь… Между тем Арьери, предаваясь водным процедурам, думал о том, что все складывается не так уж плохо. Мало того, что его до сих пор не заковали в кандалы и не подвергли допросу с пристрастием, так он еще и сыт, а теперь и умыт. Конечно, нужно время, чтобы освоиться, однако терпение и умение выжидать благоприятного момента — это то, без чего не обходится ни один клейменный… Когда Аро вернулся к месту привала, его глазам предстал сцепившийся и остервенело визжащий комок волос и тряпок. — Это какие-то людские забавы, с которыми мне еще предстоит ознакомиться? — повысив голос, спросил он. Драка прекратилась — близнецы отпихнули друг дружку, обменявшись прежде потоком любезностей. — В той стороне действительно оказался пруд, спасибо, — решив не обращать внимания на данные особенности поведения, продолжил заклинатель. — Почему вы им не воспользуетесь? — Это только у тебя кровь теплая, демонический наш друг, мы мигом простынем на сквозняке, — объяснила Мира, подавая ему кружку с отваром, и смерила взглядом его фигуру, с головы до ног облаченную в однотонный балахон. — Черный для тебя что, цвет счастья? — Не понял. — Ну, не думал какой-нибудь яркий… как это зовется… цветовой акцент сделать? А то в таком наряде с наступлением ночи будешь сливаться с окружающей средой. — Я и есть самый яркий цветовой акцент, — выпростав лазурную косу из-под верхнего слоя балахона, улыбнулся Арьери и пригубил отвар. Варево было горьким, но очень бодрящим. — А ты прихорошился, я погляжу… — Выглядеть неопрятно — значит оскорблять одним своим видом, — ответил он и сделал еще пару глотков. — Вы столько сделали для меня. Неужели причиной этому является страх? Нику прыснул со смеху, вторая Ровэн и вовсе расхохоталась. — СТРАХ? Это перед тобой, что ли, страх?! Не льсти себе, твой боевой раскрас разве что котенка напугает! Аро опорожнил всю кружку и мотнул головой из стороны в сторону, отчего длинная тугая коса с плеча спала на землю. — Не столько передо мной, сколько перед увиденным вчера. Смех тут же стих. — Уверяю, я не настолько глуп, чтобы не понимать, насколько алогичность моих действий может озадачить. — А попроще? — Придушить до потери сознания целый лагерь и плакать как маленький ребенок. Полагаю, вы не знаете, каких еще крайностей от меня ожидать. Если мое присутствие обременяет вас… — сердце заклинателя сжалось, когда он представил, что продолжать путь ему придется в одиночку, но, справившись с малодушием, он продолжил: — …я не осмелюсь больше злоупотреблять вашим гостеприимством. Нику пристыженно отвел глаза, но сестра его вскочила с места и топнула ногой. — Не пори мне ересь! Ишь, за нас решать, чем мы там обре… обре-ме-ня-ем-ся! Арьери приподнял бровь. Открытое лицо бродяги пылало румянцем. Еще немного — и покажется, что она говорит совершенно искренне. — Ты не протянешь тут один и недели. Мы рылись в твоей сумке — там сплошь устаревшие карты и справочники! — Мира… — осторожно подергал сестру за полу плаща Нику, но та лишь рявкнула «ЗАТКНИСЬ» и продолжила: — Меня не колышет, откуда ты и что тебе здесь понадобилось, но я тут живу явно дольше тебя и вот что скажу: если будешь разбрасываться теми, кто обращается с тобой лучше, чем с уличным кобелем — очень быстро протянешь ноги! На протяжении всей тирады ее громоподобный, пробирающий до мурашек голос становился все громче и громче, но, как ни странно, не переходил на крик. Порозовевшие щеки, разгладившиеся морщинки на прежде хмуром лице и горделиво выпяченная грудь впечатлили чернокнижника даже больше, чем смысл ее слов. — Ах, в эти краткие мгновенья ты была похожа на человека больше, чем на чащобного зверя, — оправившись, промолвил он, меряя женщину с ног до головы пронзительным взглядом алых глаз. — Да… да пошел ты! — взвизгнула та и, развернувшись на каблуках сапог, скрылась среди деревьев. Арьери хмыкнул и повернулся к притихшему Нику: — Ты с нею солидарен? Тот помолчал. «Солидарен». Слова-то какие… Ни он, ни его сестра прежде не слышали такого витиеватого говора. С ними редко говорили по-взрослому. Еще реже к ним обращались подчеркнуто вежливо, как это делал чернокнижник. Наконец Нику неуверенно кивнул. — Я правда подумывал сбагрить тебя кому-нибудь в городе, пока ты сам от нас не избавился, но… — Разве вы дали мне к этому повод? Без разрешения касаться чужого имущества неприлично, но не смертельно. — Зря она сказала… — Я бы все равно заметил. Вещи были уложены в противоположном порядке, — улыбнулся Арьери и очень аккуратно похлопал Нику по плечу, пробуя жест, о котором прежде был только наслышан. — Я не обижен. Однако прошу больше этого не делать. Если тебя что-то интересует — спроси. Сведения, полученные из первоисточника, всегда достовернее собственных домыслов. Когда сестра вернулась к костру и как ни в чем не бывало принялась делить на равные доли зайчатину, Нику решился. — Мира, он все нам расскажет, если мы спросим… — Мы не дознаватели! — фыркнула женщина. — Я просто хочу подружиться, раз уж на то пошло. Сегодня постараемся дойти до города, так что таких долгих привалов больше не будет. Там я выкину на помойку эти тряпки и оденусь как нормальный человек, а может даже помоюсь. А ты, — она ткнула ножом в сторону пахшего гарью колдуна, — со своим смердящим запашком купишь себе какой-нибудь одеколон и перебьешь эту вонь, а то запах как от погорельца знакомству с нужными людьми не способствует. Ведь ты этого ищешь? Нужных людей? — Скорее, знающих. — Знающих что? — Вернее, о чем. — Ну хорошо. А ты, Нику, — она бросила свирепый взгляд на брата, — будешь не в таверне за кадык заливать, а делом заниматься, понял?! — Не командуй! — огрызнулся Ровэн и схлопотал от сестры очередную затрещину. У него хватило бы силы лишить ее чувств одним поставленным ударом, но разве можно так с девочками? Матери бы это не понравилось — а они оба все чаще вспоминали родителей, особенно когда ночь выдавалась морозной и дичи не хватало на сытный ужин. — Не хами мне, — рявкнула женщина и протянула грубо выструганные миски. — На, жуйте. Голодный желудок сил не прибавит. Остатками их завтрака неотступно преследовавшее их создание наелось до отвала.

***

Вопреки распространенному мнению о том, что близнецы всегда не разлей вода, Мира и Нику не слишком друг друга жаловали и дружбу водили только на безрыбье. В горах было полно их сверстников, но, в отличие от них, вся жизнь отпрысков Ровэн проходила согласно строгому распорядку, на который закрывали глаза только по особым поводам. Они метко стреляли, хорошо фехтовали, умели читать и писать, знали с десяток наречий, играли на всех музыкальных инструментах, какие только умудрился достать для них Элиазар, и не было ремесла, азами которого они бы не владели… Ведь только им в отцы достался холеричный параноик, желавший подготовить своих детей ко всем опасностям мира, которые, быть может — об этом Элиазар горячо молился всем богам — никогда не выпадут на их долю. Несмотря на тысячи потраченных с толком часов, вместо уважения сверстников близнецы заработали только страх. Страх подвести своих людей, страх не оправдать возложенных надежд, страх совершить фатальную ошибку. А вместе со страхом — жажду узнать, каково это — жить не преемниками Элиазара Ровэн, скованными долгом, а свободными людьми. Они не учли, что, освободившись от гнета родного отца, они окажутся заложниками голода, холода и тягот военного положения, с которым прежде не были знакомы. Близнецы останавливались во многих городах, но стоило там показаться вербовщикам или сборщикам налогов — они сбегали, бросая все нажитое. Не такой свободы они искали… В последнее время они сами не знали, чего им искать. Зато, кажется, знал их новый знакомый — один из немногих, кто не желал им зла. По крайней мере, они на это надеялись.