Изгои

Паладин едва не задохнулся от вони, стоявшей в трюме «Девичьего каприза», куда пробрался в ящике с тенешелком. Несколько дней ему приходилось перебиваться флягой воды и куском зачерствевшего хлеба, а во время штормовой качки его вырвало — правда, команда отнесла последнее на счет кого-то из перевозимых животных. Спина ныла от долгого сидения, и только во время всеобщей суматохи ему удалось разок-другой выбраться на палубу незамеченным — от лат пришлось отказаться, сменив их на неброскую ткань. Он увидел их всех — приспешников отродья Легиона. Беовульфуд хотел нанести удар в тот момент, когда офицерский состав о чем-то грызся с чернокнижником — он был истощен, хотя держался дерзко, и момент был очень подходящим, но эльф сам так ослабел, что попытка нападения, скорей всего, провалилась бы. Решив выждать более удобного момента, воитель юркнул на галеон. Корабль был в разы больше торгового судна, и мест, где можно спрятаться, тоже оказалось предостаточно. Чуть окрепнув, паладин приготовился к атаке тотчас, как завидит заклинателя — но часы напролет звучала музыка и хор слаженных голосов, а клейменный все не показывался. Музыка… У Беовульфуда заныло сердце, когда до его слуха донеслись звуки мандолины. Были времена, когда Кейленис играл на мандолине во время вечеринок в деревне Легкого Ветерка, и хрустальный голосок его сестры восславлял солнце и море. Паладина брала оторопь каждый раз, когда танцующие пары проплывали мимо его укрытия. Риск так и не оправдался, свою жертву он не увидел. Надо было обойти каюты, пока команда и пассажиры предаются праздности, однако он всерьез соскучился по музыке и смеху, пусть даже смех этот был слишком легкомыслен для тех, кто находится на одном судне с клейменным. К утру разошлись почти все — мертвецам не нужен был отдых, ели и спали они скорее по привычке, чем по необходимости, но хоть их не держали в плену потребности живых, зато уж точно в стальных тисках удерживали прихоти их адмирала. Остался только тролль, который возился с попавшими ему в руки инструментами. У него был необыкновенно высокий голос, эльф даже пожалел о том, что дикаря нельзя отправить стажироваться в консерваторию Луносвета. Подобные мысли воину Света не приличествовали, и он, выбросив их из головы, хотел улизнуть… — Привет, — донеслось до паладина. — А я тебя раньше не видел. Эта оскорбительно простая речь на ломаном языке привела его в ярость, но когда эльф обернулся и встретился с аметистовыми глазами, будто светящимися изнутри, его гнев поутих. Дикарь указал на наиболее вытянутую часть мандолины: — Не знаешь, как это называется? — Гриф, — хрипло ответил эльф. Он уже давно ни с кем не разговаривал. — А что это за палочки? — Лады. — Их многовато… — Всего восемнадцать. — Мира показывала, как на ней играть, но я часто путаюсь в стр… стра… струнах. Иногда звучит не очень. — Тебе нужно больше практики, — заверил паладин и поспешил убраться прочь. — Эй! Как хоть тебя зовут? — донесся до него удивленный восклик тролля. Эльф, раздраженный воспоминаниями, при всем желании не смог бы ответить на этот вопрос.

***

Проснувшись, Ровэн ожидала увидеть, как обычно бывало, на прикроватной тумбочке чашку чая с печеньем или даже сам завтрак. Но потом она вспомнила, что находится в море, а не на суше, и не в общем судовом отсеке, а в отдельной каюте, а еще… Женщина продрала глаза и повернула голову — лежавший рядом чернокнижник так и не проснулся. От его ухоженности, о которой он так пёкся, не осталось и следа. Разметанные по подушке лазурные волосы, как щупальца спрута, заворачиваются в кольца, и редкое тяжелое дыхание едва заметно колышет распущенные пряди. Лица не видно — его заслоняет уголок простыни. Мира откинула простынь и хмыкнула — полукровка, как и она, лег спать не раздеваясь. Даже сапоги не удосужился снять… С острых каблуков ее взгляд поднялся к лицу чернокнижника, открывшемуся для рассмотрения, и замер. С надбровных дуг стерт красящий пигмент, разрез глаз уже не обрамляет сурьма, на щеках не осталось ни следа пудры — и резкие черты осунувшегося лица оказались полностью обнажены. Она всегда знала, что полукровка некрасив в привычном понимании этого слова — за редким исключением, дети от смешанных браков далеки от стандартов красоты тех народов, к которым принадлежат их родители, но она не думала, что он настолько… настолько… «Магия старит заклинателя, как бы осторожен он не был в обращении с ней», — вспомнились ей слова учителей, предостерегавших и ее, и брата от магического искусства. Да, колдовство продлевает жизнь, но приближает дряхлость. Арьери было еще очень далеко до дряхлости — но весна его жизни, судя по морщинам, давно осталась позади, клонилось к закату лето, и у самого порога стояла осенняя пора зрелости. Страшно подумать, но некоторые из встреченных на галеоне покойников выглядели на порядок моложе. «Если он так уж неказист, чего ты до сих пор пялишься?» — подумала она и заставила себя отвести взгляд, но вскоре он вновь вернулся к сухощавой фигуре чернокнижника, видевшего десятый сон. «Похоже, что я в самом деле тебя люблю», — вздохнула Мира и, решив не тревожить его своими пристальными взорами, разгладила на себе мятую одежду, чтобы выйти на палубу в подобающем виде. Экипаж галеона в помощи не нуждался, так что она могла быть предоставлена сама себе. Женщина задрала голову вверх — на площадке фок-мачты, свесив ноги, сидела Танраксис, жмурясь на солнце. Вряд ли кто-то загнал ее туда силой — просто метаморфу нравилось всматриваться вдаль. Ровэн свистнула — оборотень взглянул вниз, поднял руку, чтобы помахать подруге, как вдруг завизжал и дрожащим пальцем ткнул в сторону лестницы, ведущей с палубы к каютам: — Т-ТАМ! Т-Т-ТА-А-А-АМ!!! Мира бросилась в указанную сторону. Она не успела увидеть ничего, кроме отблеска солнца на широком лезвии клеймора. Спустившись в тамбур, женщина разглядела фигуру син’дорея, завернувшего за угол. Шум торопливых тяжелых шагов отдавался эхом по всему коридору.

***

Реминисценция десятая Изредка на наставника находила меланхолия — тогда, вальяжно расположившись в кресле с увесистым томиком поэзии высокорожденных, начертанной кал’дорайскими рунами по белоснежному тонкому пергаменту, Вальден уходил мыслями в те времена, когда империя под предводительством Азшары переживала свой расцвет. Несмотря на безупречную чистоту своей родословной, высокорожденный, по рассказам Ганро, был не вхож в салоны Зин-Азшари — столицы кал’дорай, обиталища сливок высшего общества эльфов. Парадоксально, но он до самой Войны Древних, начавшейся после уничтожения Источника Вечности, не касался арканы, развратившей саму королеву. «Кем же он был, если не чародеем при дворе Азшары?» — не раз задавался вопросом Арьери, который, несмотря на испытываемую к наставнику неприязнь, искренне восхищался мастерством высокорожденного. Право, он и сам стыдился того восторженного взгляда, который обращал на искусного заклинателя, творившего свою безукоризненную ворожбу. Затертые страницы сборника поэм могли бы на многое пролить свет, но перед тем как погрузиться в чтение Вальден неизменно выгонял из своих покоев всех посторонних, пока однажды — Арьери тогда было чуть за двадцать — высокорожденный, на котором в тот день совсем не было лица, не окликнул воспитанника: — Останься. Непривычно глухой голос не предвещал ничего хорошего, но этот приказ, в сравнении с другими, исходящими от Вальдена, был совершенно безобиден — и полукровка мелкими, осторожными шажками просеменил к креслу наставника. Присев на выложенный каменными плитами пол, Арьери поджал под себя ноги и устремил на высокорожденного опасливый взгляд. — Внимай. Омертвелая снулость сошла с лица кал’дорай, едва он прочел первые строки, а его бархатистый голос приобрел ту исполненную достоинства величественность, которая отличала его расу от всех прочих. Поэма, ставшая апофеозом владения изысканным слогом, разлилась морем божественных созвучий… Арьери ни слова не понимал из того, что лилось ему в уши, и все же то, во что складывались незнакомые выражения, поразило его в самое сердце. Он смотрел на наставника — и видел не безнадежно потонувшего в пороке чернокнижника, готового привести на закланье весь мир, а небожителя. Казалось, тесные каменные своды сотрясал напев, недоступный простому смертному уму. Перед мысленным взором предстали сказочные миры, в которых царствовала сама красота, и не было в них ничего похожего на ту страшную реальность, в которой они с Вальденом жили… Когда в покоях воцарилась торжественная тишина, высокорожденный самодовольно улыбнулся — его воспитанник, чьи глаза умиленно блестели, был потрясен. — Как, на твой вкус, звучит «Ода Авианне»? — откладывая томик стихов в сторону, спросил Вальден. Арьери открыл рот и, не найдя в Эредане слов, способных описать то неизгладимое впечатление, которое на него произвела декламация наставника, закрыл его обратно. — Верно, — кивнул Магистр. — Я не простил бы тебе надругательства над этой одой бестолковыми замечаниями в ее адрес. Достаточно того, что ты был удостоен чести ее услышать. Арьери низко склонил голову в немом поклоне. — У меня очень давно не было благодарного слушателя, — поглаживая корешок сборника, произнес высокорожденный, не сводя с воспитанника холодных глаз. — Ты ведать не ведаешь, о чем повествует поэма… и притом, кажется, понимаешь ее от и до. С теми, для кого она была написана, все было ровно наоборот. Он никогда не был так расположен поговорить, как в тот день, и благоговейное молчание полукровки этому только способствовало. — Я спалил дотла все, что у меня было, когда заступил на службу Легиона — оставил при себе лишь нож и этот томик. Единственные отголоски прежней жизни, имевшие для меня ценность. Высокорожденный повертел книжечку в руках, задумался… — Хочешь услышать еще что-нибудь? Эти чтения стали регулярными — последнее Вальден позволил себе провести незадолго до своей смерти. Едва отзвучала заключительная строка, сочившаяся неистовым пылом душевного благородства, как томик вспыхнул ярким пламенем прямо в руке высокорожденного, и затертые страницы осыпались золой… Арьери не сдержал тогда испуганного восклика, за который Магистр одарил его строгим, суровым взглядом. — Истинной красоте надлежит храниться в живой памяти, а не в мертвых строфах! Полукровка досадливо вздохнул. Он не знал наизусть ничего, кроме пары отрывков! — Тебе нужно помнить не слова, Арьери, — догадавшись, о чем думает воспитанник, сказал тогда высокорожденный, — а их непревзойденную красоту. Красота того мира, который отняли у меня демоны, осквернив Источник Вечности, осталась только в моей памяти — и я не жалею ни об одном дне, который провел в заботах о том, чтобы извести их! Надеюсь, когда-нибудь и ты обретешь ту красоту, за которую стоит бороться…

***

«Не берусь утверждать, что уже обрел ее, но определенно к ней приблизился», — проснувшись, подумал Аро. Ах, если бы он мог знать наверняка, что пыталась донести поэзия наставника! В библиотеке Штормграда он находил несколько сборников стихов, признанных шедеврами, но ничто из этого не шло в сравнение с элегиями высокорожденного. Прикрыв ладонью рот, он зевнул и потянулся до хруста в суставах. Как же хорошо быть наполовину троллем — помимо регенерации есть еще и обостренное чутье на неприятности!

***

Приглашающе распахнутая дверь каюты не смутила эльфа — он слишком торопился и влетел в нее так стремительно, что запнулся о поставленную подножку и, не удержав равновесия, рухнул на пол. — Ты едва не налетел на свой же меч, осторожнее, — донесся до син’дорея спокойный голос. Дверь захлопнулась. Паладин вскочил на ноги и затравленно обернулся. Чернокнижник стоял прямо перед ним, сложив руки на груди. — Ты виноват лишь в том, что заблуждаешься, — проговорил заклинатель, облокачиваясь спиной на дверь. — А потому я не стану с тобой сражаться. — Тем лучше — скорее сдохнешь! — прошипел, кипя от ярости, син’дорей и сделал резкий выпад. Лезвие вошло в дверное полотно по рукоять. — А если бы за дверью кто-то стоял? — донеслось из-за спины. — Ты не подумал об этом? — Кто-то из твоих прихвостней? Мне дела до них нет! — оставив попытки вытащить застрявший в дверном полотне клинок, прохрипел воитель и выбросил в сторону чернокнижника сгусток Света. Свет был губителен для заклинателя, по чьим венам текла демоническая порча, и все же Скверна в руках умельца сильнее Света, порожденного профаном, а потому яркая вспышка окрасилась в ядовито-зеленый цвет и осыпалась потухшими искрами на пол. — Сколько неуважения, — нахмурился Арьери, отбивая неумелые атаки паладина взмахами тонких рук. — К чужому имуществу, ко мне и, что хуже, к моим друзьям. На каком основании ты столько себе позволяешь? — Пособничество Легиону — страшный грех! — стараясь не слушать болтовню полукровки, ответил паладин. Неужели его вера так слаба, что он не может даже ранить приспешника Саргераса?! Это приводило эльфа в отчаяние. — Солидарен с тобой в этом, но причем здесь я и мои товарищи? — Ты так низок, что выгораживаешься?! Тебе не заморочить меня! — и, оставив надежду на магию Света, эльф бросился на полукровку с голыми руками. Каюта была просторной — Арьери без труда избегал ударов, открывая один пространственный разлом за другим. — Больше, чем ты сам, тебя никто не заморочит, — вздохнул он, беспрестанно щелкая пальцами. Этот разговор его выматывал. — Вместо необоснованных обвинений и… — Необоснованных?! — перебил Беовульфуд. — Ты ведь клейменный! — Ты видел клеймо собственными глазами? У тебя есть неоспоримые доказательства, уличающие мою связь с Легионом? Я виновен в совершении каких-либо преступлений против обитателей Азерота? — спросил Арьери и, схватив дурного паладина за плечи, заставил заглянуть в свои глаза. — Или тебе просто совестно было принять тогда мою помощь? Может, ты ревнуешь меня к славе «истребителя нежити», заключавшейся в испепелении пары еле волочащихся мертвецов? Что придает тебе такую уверенность в том, что ты поступаешь правильно, угрожая мне, эльф? — Так хочет Свет, — пустыми глазами глядя в алые провалы, ответил паладин. Краем глаза он увидел нож, висевший на поясе чернокнижника. Вынуть его из ножен и вонзить прямо в изъеденное пороком сердце — вот что он должен сделать. — ХВАТИТ! — рявкнул чернокнижник. Это был первый раз, когда он закричал во весь голос. Он всегда старался быть как можно более снисходителен — но посягательство на кинжал, доставшийся от наставника, переходило все границы. «В конце концов, всякому великодушию есть предел!» Полукровка сбил с ног син’дорея, потянувшегося к ножу высокорожденного, волной арканы — тот ударился головой о половицы и захрипел. — Свет не говорит с тобой, — склонившись над ним, сказал заклинатель. — Ты слышишь эхо собственных мыслей и выдаешь его за высшую волю. Мне очень тебя жаль, раз твоя жизнь настолько пуста, что ничего, кроме жажды убийства, в ней нет. То, что он говорил, было чудовищно. То, что он говорил, порождало сомнение. В свою очередь то, в чем можно усомниться, не может быть твердой опорой, которой эльфу всегда не хватало. — Ты не поколеблешь мою веру, — замотал головой он, силясь встать. Голова кружилась, и он видел перед собой только расплывчатые образы. — У меня ничего кроме нее нет! — Так найди что-то еще, — присаживаясь рядом с распластавшимся на полу паладином, предложил полукровка. — Все остальное, — в горле встал ком, — напоминает о них. — О ком? «Нет-нет-нет, ты не используешь мои чувства против меня!» Схватив подвернувшуюся под руку острую щепу, отколовшуюся от расщепленной клинком двери, эльф с воинственным кличем сделал над собой усилие и… Дверь вырвало из косяка, чудом никого не задев, а на шею паладина опустилось лассо из обрубка толстого каната. Мира дернула веревку на себя, затягивая петлю. Бросив щепу на пол, эльф схватился за стянувшую его горло вервь и засипел. — И что с ним делать? — обратилась женщина к Арьери, который даже не шелохнулся. — Думаю, для начала свяжем, после чего… — Выбросим за борт? — Да. В шлюпку. С запасом пресной воды. — Почему бы его просто не утопить? — хмыкнула Ровэн. — Он испугал Танраксис! — Он очень несчастен. Ему нужно время, чтоб это осознать, — ответил Аро, наблюдая за теряющим сознание паладином. — Мне пригодилась бы его помощь, но до тех пор, пока помощь нужна ему самому, он бесполезен. — Это тот самый, что был в Элвине? — Да. Женщина внимательно разглядела эльфа, запоминая каждую деталь его жалкого обмундирования. — Он ведь еще вернется, — предостерегла она, связывая син’дорея остатком веревки по рукам и ногам. — Очень на это надеюсь. Я предотвращу любые его попытки к причинению вреда, уверяю. — Как знаешь, — проворчала Мира, и они поволокли связанного паладина на палубу. — А дверь все-таки жалко. Хорошая была дверь. Я почти ничего за ней не слышала. Звукоизоляция нам пригодится. — Для чего? — Да так, мысли вслух. Сплавив, к повальному удовольствию, связанного син’дорея (Виктор от себя добавил тряпичный кляп, ставший, по мнению матросов, вишенкой на торте) вниз по морю в тесной шлюпке и обеспечив плотницкими работами пару матросов, отряд, еще не продравший глаза, сел за общий стол. От команды у них секретов не было, а потому вместе с поглощением личных запасов адмирала они обсуждали предстоящую высадку в Оргриммар — завтра они должны были достигнуть бухты Острорука. — Кем будет Мира? А? — подпрыгивая от возбуждения, спрашивала Танраксис. — Ты можешь как я? — и вместо ночной эльфийки за столом появилась тауренка. — Не можешь! Что мы будем делать? — Из Миры выйдет очень характерная орчиха, — заметил тролль, наболтавшийся с матросами настолько, что уже понимал две трети речи спутников. — Они тоже очень большие в… Ровэн цокнула языком и несильно пнула его в ногу под столом. — …ой. Я просто предложил. — Аро, ты видел вблизи хоть одного орка? — спросила женщина у полукровки, не проронившего ни слова с того момента как был выброшен за борт паладин. Тот молча покачал головой. — Не видел, так увидит, — пожал плечами ворген. — Это же Дуротар, плюнь — в орка попадешь. — И как может оправдаться «орк», у которого в качестве скакуна эльфийский единорог?! — Скажешь «военный трофей», и, мол, попробуете забрать — откусит руку. Даже врать не придется. — А с тобой что делать? Посадить на поводок и выгуливать каждое утро? — усмехнулась Мира. — Я сразу же уйду в подполье. В Волоке у меня есть пара знакомых, за сорок процентов от прибыли они предоставят мне жилье. — Какой прибыли? Тебе ведь уже некого продавать? — Если ты чего-то не видишь, это еще не значит, что ничего нет, — загадочно ответил Саольрис и вдруг хлопнул по плечу сидевшего рядом тролля. — Ну как, не соскучился по своему племени? Готов обрести новую семью в лице Орды? — Орды? — пропищал Зайнир, побледнев. Ворген тяжело вздохнул. — Доброе утро, Зар. Тебя приветствуют на борту галеона «Любимец судьбы» и твои друзья плывут в Оргриммар! — кривляясь и гримасничая, поведал ошарашенному троллю делец. — Но я не думал, что там вы меня и оставите… — пробормотал Зар. Его конечности похолодели. — Решать только тебе, — заехав каблуком сапога по мохнатой лапе воргена, сказала Мира, посерьезнев. — Пока Аро занят общением со всякого рода культистами, призывателями демонов и мастерами жертвоприношений — я постараюсь привить тебе азы владения оружием и познакомлю с городом. — Но ты же никогда там не была? — А, все они одинаковые. — А потом? — Все будет зависеть от тебя, — пожала плечами Ровэн. Чернокнижник, не съев и половины содержимого тарелки, молча вышел из-за стола. Он уже мало верил в Оргриммар. Поездка, скорей всего, лишит его последней надежды. Он вспомнил син’дорея и на короткий миг позавидовал его непоколебимости. А тот, дрейфуя в шлюпке, умиротворенно дремал. Устав от мысленных обещаний возмездия за все претерпленные унижения, Беовульфуд отдался в руки высшей воли. Если ему суждено исполнить свою миссию — он будет спасен, а если нет… но такого просто не может быть! Море… Бескрайнее, холодное море… Ланиэль обожала его. Глупая, глупая женщина — если бы она не вышла в тот роковой день в море, племянники эльфа не остались бы сиротами. У него еще хватило бы запала на то, чтоб устроить собственную жизнь! Кому стало лучше от ее самопожертвования? Воспоминания охватывали его тем больше, чем глубже он вдыхал пропахшего солью воздуха. Ее муж так хвалил его фруктовые пироги! А секрет был в том, чтобы обойтись без всех этих новомодных печей, наводнивших луносветские кухни, и поставить противень на водяную баню. Жаль, что он не нашел того, кто захотел бы узнать этот секрет… или… кажется, младшенькая как-то спрашивала, но он так в тот день устал, что… «Что за мысли?! Прочь, прошлая жизнь! Ты несуществующая химера! Ты не приносишь ничего, кроме разочарования и чувства вины! Вон!» Он зажмурился и замотал головой, пытаясь прогнать гнетущие воспоминания. Ведь его имя — Беовульфуд, а того, жалкого, бесполезного, беспомощного, его больше нет! Из исступления паладина вывел удар шлюпки о борт стоявшего на якоре корабля. — Эльф за бортом! — крикнул кто-то. Паладин открыл глаза — к нему по веревочной лестнице спускался старший матрос «Девичьего каприза». Краска стыда бросилась эльфу в лицо. Если они узнают, что груз тенешелка испортил он — ему несдобровать.