Изгои

Реминисценция четырнадцатая Высокорожденный очень хорошо представлял конечный результат своих усилий. И жалостливый девственник — это явно не то, чем должен был увенчаться самый амбициозный проект его многовековой жизни. Тридцать лет назад Вальден считал, что его преемник должен быть не кем иным, как преданным сторонником идей своего наставника и послушным исполнителем его воли — до тех пор, пока не начнет превосходить высокорожденного по всем показателям. Лишь тот, кто соответствует самым высоким стандартам и подходит под самые строгие требования, способен саботировать Легион с наибольшими потерями для демонов и наименьшим риском для себя. Однако судьбе оказалась не чужда злая ирония — и год за годом одна за другой возложенные на воспитанника надежды рушились. Вместо совершенства во плоти Магистр, сам того не желая, воспитал упертого кретина, лившего слезы по самому ничтожному поводу. Сосчитать нельзя, сколько раз прислужники оттаскивали полукровку, каждодневно поддававшегося иррациональным чувствам, от края огненной пропасти. Его колдовская искусность — стыдно признаться, но прежде Вальден считал, что уж ею-то ученик, души не чаявший в магии, точно превзойдет наставника! — последнее время оставляла желать лучшего. Эту проблему можно было решить, чаще практикуясь — темницы всегда битком забиты пленными, которые, будучи использованы по назначению, представляют безграничный простор для оттачивания мастерства владения Скверной. К ним можно применять сколь угодно изощренные методы чародейства — и притом совершенно безвозмездно! Но безмозглое отродье, на днях отметившее тридцатилетний юбилей, категорически отказалось от подобного вида практики. Вместо этого полукровка рисковал всем, чего для него добился Вальден, чтобы переправлять томящиеся в тюремном блоке отбросы в родные измерения. Что за блажь, на родине этих калек давно похоронили! Будто бы у них был шанс когда-нибудь оправиться после пережитого! Арьери тратил время на избавление от симптомов, а нужно было лечить болезнь. Возня с жертвами Легиона отдаляла полукровку от Саргераса все больше и больше — глупец никак не хотел понять, что мир нельзя изменить, занимаясь всякой мелочью, особенно если путь к спасению мира лежит через влияние на его главного врага. Правда, хоть и очень своеобразно, воспитанник все же заслужил у Саргераса покровительство. Ганро нарассказывал мальчику легенд о прежней судьбе Повелителя, и Арьери, не поверив в то, что некогда враг всего живого был доблестным титаном, решил обратиться к первоисточнику — и спросил у самого Саргераса. Это было истинное чудо — Вальден никогда бы не подумал, что в Повелителе еще сохранились отголоски памяти о давнем прошлом, но вместо кары за кощунственный вопрос Саргерас дал мальчишке увидеть своими глазами воспоминания о Пантеоне, Повелителях Бездны и своем перерождении. В покои высокорожденного Арьери, которому тогда было четырнадцать лет от роду, вернулся весь в слезах, лопоча: — Он просто хотел как лучше! — Кто — он? — уточнил Вальден и в ужасе услышал ответ: — Саргерас… Вряд ли дело было в трогательном сочувствии, но с тех пор на левой лопатке полукровки проявилось клеймо Скверны — знак доверенных лиц самого Повелителя. Вальден добился его получения только на седьмом веку служения. К сожалению, получение клейма было единственным поводом гордиться преемником… Так, по крайней мере, говорил себе Магистр. Он не мог признать, что судьба оказалась куда мудрее него, сотворив воспитанника таким, каким он был, а не таким, каким его когда-то хотел видеть высокорожденный. Он тяжело вздохнул. Теперь положение полукровки было как никогда непрочно. О его многочисленных проступках стало известно повелителям преисподней, хоть Вальден и делал все возможное, чтобы своевременно ликвидировать доносчиков. Если Арьери не сделает того, что отбелит его репутацию, ничего кроме пыточной его не ждет. Даже клеймо будет бессильно спасти его от ответственности, избежать которой можно лишь одним способом. Высшим проявлением преданности Пылающему Легиону. И Вальден принялся за дело. Прислужники одобрили его план единогласно. Вот уже несколько месяцев Ганро распускал среди клейменных тщательно подготовленные сплетни, в чем ему немало помогала Линни. Многим эти слухи казались несусветной глупостью — несмотря на то, что были чистой правдой. Магистру пришлось прилюдно обронить несколько неосторожных замечаний, порочащих честь эредари — и семя подозрений, посеянное в каждом высокопоставленном лице, наконец-то дало всходы. Высокорожденный уже обо всем переговорил с Аг’залом и привел свои дела в безукоризненный порядок, оставив четкие инструкции каждому из прислужников. Осталось чисто провернуть заключительный этап, а дальше — все в руках Арьери. «За прошедшие тысячи лет я не сделал столько, сколько за последние тридцать». Откинувшись на спинку кресла, Вальден взял в руки лежавший на подлокотнике кинжал. Этот кинжал стал, после сожжения томика стихов, единственным напоминанием о жизни, закончившейся в тот момент, когда кал’дорай присягнул Легиону на верность и отдал свою душу во власть демонической порчи. «Твои три десятка для меня — все равно что одно мгновение, но очень скоро у меня не останется даже этого». Магистр заботливо огладил острую кромку лезвия. Работа мастеров его народа… Конечно, нож перейдет к преемнику наравне с остальным имуществом. «Я столько не успел тебе сказать». Вальден прислушался — неровный стук каблуков по мраморным плитам становился все громче. «И уже никогда не успею». — Вальден, я могу войти? — осторожно раздалось из-за тяжелой портьеры, отделявшей личные покои высокорожденного от облицованного асбестом холла. Магистр обратился мыслями к Элуне. Чернокнижник не вспоминал о милосердной богине десятки тысяч лет, пока однажды полукровка не оказался под пристальным вниманием других приближенных Саргераса. Как неистово тогда молился Вальден о том, чтобы отступничество этой бестолочи не было доказано! Сейчас впору было молиться за себя, но высокорожденный вместо этого вновь попросил Ночную Воительницу в тяжелую минуту заступиться за безродного дикаря, взволнованно бормотавшего по ту сторону портьеры. — Я много думал над тем, что вы говорили, и кажется, мне есть что на это ответить… Вальден стиснул зубы — как все же страшно умирать! — и с размаху вогнал нож в свое сердце.

***

Колючий холм был на порядок спокойнее Оргриммара. Как и в любом перевалочном пункте, здесь было только самое необходимое — в том числе по минимуму патрулей и проходимцев. Гроск, хозяин постоялого двора, не раз начинал день с того, что принимал раненых, а потому вопросов не задал даже тогда, когда очень хотелось — например, откуда в Дуротаре взялся маг’хар, причем столь дикого вида. Гроск нашел старую простынь и обернул ее вокруг бедер сосредоточенно ворожившего шамана — тот даже не заметил этого. Перед ним лежали два мечущихся между жизнью и смертью калеки, и тот факт, что один из них пытался его убить, а второй спровоцировал целую череду событий, к которой шаман был не готов, не имел значения. Маг’хар уставил наскоро слепленными из глины тотемами всю комнату и заново знакомился с духами, шепота которых не слышал десятилетиями. Пока Ровэн обходила Колючий холм кругом и ждала прибытия оставшихся в Оргриммаре друзей, тролль вяло наигрывал на мандолине, спрятавшись за зданием постоялого двора. Компанию ему составлял один только кнутохвост. — Может, назвать тебя Паникером? Ты тоже понятия не имеешь, что делать в трудную минуту. Ящер, свернувшийся у его ног, заворчал. Перья, украшавшие его кожаную маску и седло, полиняли, а дешевая сбруя ободралась. На чешуйчатой шкуре события прошлых дней оставили пару царапин — они так торопились, что Зайнир вписывался далеко не во все повороты. — Тебе нравится такая жизнь? Мне, в общем-то, да… если никого не убивают. Мира сказала, что научит меня большему, и я со временем даже смогу зарабатывать музыкой. Здорово, правда? Кнутохвост открыл один из своих круглых глаз и ответил хозяину насмешливым взглядом. Тролль чуть живее взял несколько аккордов, и ящер помотал головою в такт. — Ты тоже считаешь, что здорово. Я понял. Знаешь, а ведь они плохо с тобой поступили. Разлучили с семьей. У ящеров ведь тоже есть семьи, да? Мама-кнутохвост и папа-кнутохвост, например. Зайнир положил мандолину на колени и потрепал ящера по голове. Тот издал утробный звук, похожий на мурлыканье, и закрыл глаза. — И братишки-кнутохвосты с кнутохвостами-сестричками — с ними тебя тоже разлучили и подарили мне… Тролль снова взял в руки инструмент. В его голове неотвязно вертелась еще не рожденная мелодия, грустная-грустная, светлая-светлая. Он начал подбирать аккорд за аккордом — и полилась тихая, тоскливая песня, посвященная непонятно кем непонятно кому. — Я посвящу ее тебе, — тут же устранил возникшую проблему тролль, улыбнувшись покачивавшему головой ящеру. — И всем сиротам. Слишком нас много… — Эй, — окликнула Мира и откинула с лица копну темных волос. Она была вынуждена все время прикрывать его то шарфом, то волосами, чтобы не выдать своей расы — в общем-то, помимо цвета кожи и отсутствия клыков ничто в ней человека и не выдавало, так как беглая речь на орочьем, объемы фигуры и грубоватые повадки действительно делали ее «характерной орчихой». — А где Мерзавец? — Он остался с Труди. Засунул голову ей под крыло и стоит. Не скажу, чтоб она стала от этого веселее, но любому легче справиться с бедой вдвоем с кем-то. Ровэн присела рядом и кивнула на мандолину. — Повтори-ка, я плохо расслышала в первый раз. — Ага, сейчас… Было опасно вот так сидеть посреди Дуротара вместе с человеческой женщиной и наигрывать на инструменте кал’дорай, но тролль быстро понял, что вся жизнь состоит из опасностей. Вопрос лишь в том, прятаться от них или бросаться им навстречу. — А нашего нового приятеля зовут Аджан, — сказал он, наблюдая за ящером. Тот откликался на каждую ноту — сейчас он постукивал когтистыми лапами в ритм мелодии, которую Зайнир решил из тоскливо-заунывной сделать приподнято-веселой, перейдя в мажор. — Когда ты успел это узнать? — Мы пообщались, пока бежали из Оргриммара. — Как? Прямо на ходу? — У него очень сильные и быстрые ноги. Он обогнал меня, а я ему крикнул вдогонку «Как тебя зовут?», он обернулся и ответил «Аджан». Я спросил его, откуда он, а он сказал, что его родины нет ни на одной здешней карте. Тогда я поинтересовался, как он сюда попал, и он заявил, что его клан пришел сюда вместе с самим Дуротаном, в честь которого была названа эта земля. — А я-то думаю, откуда здесь маг’хар, — донесся до них голос Гроска. Мира тут же распушила волосы, а Зайнир убрал мандолину с колен. Но Гроск смотрел не на них, а на ящера. — Вы поглядите, да он будто джигу пляшет! Они взглянули на кнутохвоста — тот и правда прыгал из стороны в сторону, щелкая когтями и задирая голову, как если бы он пытался поймать витавший в воздухе мотив. Зару стало плевать на то, что увидит в его руках орк — он схватил мандолину и начал дергать струну за струной, а ящер закружился на месте, порыкивая от возбуждения. Чем выше становилась скорость, с которой ловкие пальцы тролля скользили по грифу, тем веселее было ящеру. Мира вытащила из сумки Зайнира барабаны и задала ритм — и тролль, все увереннее играя проносящиеся в воображении аккорды, закружился вместе с кнутохвостом. — Верно! Я назову тебя Джига! — рассмеялся Зар и, запрыгнув в седло, сжал бока игривого ящера ногами. Эта выходка длилась не больше нескольких минут, однако она смогла хоть немного разрядить ту гнетущую обстановку, что стояла с самого утра. — Из тебя выйдет самый настоящий бард, — улыбнулась Мира, когда юный музыкант спрыгнул с седла и, убрав мандолину, похлопал Джигу по шее. Орк, приписавший непонятный инструмент к традиционным тролльим приблудам, степенно кивнул и, убедившись, что представление окончено, вернулся в хижину постоялого двора. Ровэн последовала за ним, чтобы проведать шамана, чья болезненная напряженность сменилась спокойной сосредоточенностью. Женщина прислушалась к дыханию раненых — полукровка дышал глубоко и размеренно, а вот у паладина, неспокойно елозившего по подстилке, оно было сбитым и рваным. «Так тебе и надо!» — подумала она, но, вспомнив тот ужас, с которым смотрел на нее син’дорей, упрекнула себя. Конечно, она была поддельной «Ланиэлью» — кто это вообще? возлюбленная? — зато страх эльфа за ее жизнь казался неподдельным. — Он мешает мне, — разорвал тишину хриплым шепотом Аджан. — Сопротивляется. Повторяет имя за именем и зовет смерть. Тогда женщина склонилась над эльфом и произнесла, надеясь, что слова дойдут до его сознания: — Если ты умрешь, то некому будет помнить о Ланиэль. Шаман одернул ее строгим взглядом своих карих глаз, и Мира отошла от син’дорея. К вечеру эльф начал бредить, а ночью развилась тихая, мучительная горячка. Аджану, по его словам, не нужна была помощь, но уже к полуночи он едва держался на ногах. — Ты сделал все, что мог, — говорили ему, но маг’хар упрямо выхаживал обоих. Арьери вскоре вышел из комы, но тут же провалился в глубокий сон — убедившись, что жизнь в нем только крепнет, шаман широко улыбнулся. Зайнир хотел намекнуть, что спасать противного эльфа вовсе необязательно, но для Аджана это стало делом принципа. После полуночи вернулись Саольрис с метаморфом. Медведица была тяжело нагружена — в переполошенном Оргриммаре контрабандист урвал все, что плохо лежало. Не забыл он и про книги, так что остаток ночи Ровэн с троллем провела за учебником и словарем талассийского. Намучившись с переводом каждой странички, Зар вдруг резко перехотел смерти паладина и горячо помолился о том, чтобы син’дорей выжил и в благодарность расшифровал значения десятков загадочных слов. Наконец, когда Аджан и впрямь сделал все, что мог, он уснул, не вставая со своего места. Забылись сном и остальные постояльцы Колючего холма. Зато проснулся эльф. — Ака’Магош, — прошептал он изнуренному маг’хару и осторожно уложил его на подстилку. Заглянув в бледное лицо полукровки и отсчитав на тонком запястье его ровный пульс, син’дорей завязал свои ставшие за одну ночь совершенно седыми волосы в тугой узел, прошел на кухню и принялся за дело. Он обязан успеть до утра.

***

У Зайнира слух был еще более чутким, чем у воргена или Аро. Его первым разбудил энергичный стук, доносящийся из подсобного помещения. Продрав глаза, он убрал от лица огненно-рыжие волосы, поднялся на ноги и подошел к месту, где прежде сидел Аджан. Теперь шаман спал, похрапывая, а в кухне, судя по всему, хозяйничал эльф. Зар бросил взгляд на свое копье, стоявшее в углу рядом с глефой Миры, но пересилил себя и воздержался от желания схватиться за оружие. Будить кого-то из старших он тоже не стал — не маленький, сам разберется. На цыпочках прокравшись в кухню, тролль заглянул внутрь и увидел эльфа с венчиком в руках. Все помещение заполнил густой запах только что замешанного теста. Тогда рыжий прошел к столу, на котором лежали мешок с мукой и миска с мелко нарезанными кусочками мяса в подливе. — Привет, — взглянув на эльфа, произнес он. «Тролль с мандолиной», — вспомнил син’дорей и молча кивнул. — Ты, кажется, паладин? — спросил Зар и тут же вжал голову в плечи — эльф сурово сдвинул брови. — Он умер, — уверенно ответил бывший воитель Света. — Мое имя Кейленис, и я пекарь.— Сказав это, он отвернулся от тролля и принялся раскатывать тесто. — А… тебе чем-нибудь подсобить, Кейл? Пекарь вздрогнул. Скалка в его сильных руках остановилась. Давно его так никто не называл… — Для начала вымой руки, а затем разведи огонь в жаровне. Мне нужны хорошо прогоревшие угли, — распорядился Кейленис и продолжил заниматься своим делом. — Ага, понял, — тролль неловко повернулся и задел локтем висевшую на стене сковороду. Кухню огласил перезвон посуды. — И не шуми, — придирчиво осадил эльф. — Прости… Когда угли были готовы, син’дорей завернул в фольгу железную миску, в которой покоился образцовый слойник, и утопил ее в углях, тщательно проверив, чтобы они прогревали емкость со всех сторон. Как жаль, что нигде нет часов! Придется ориентироваться на собственное чувство времени. Ах да! Мясной пирог никак нельзя есть всухомятку! — Вскипяти воду в котле для чая, — приказал эльф сидевшему за столом Зару. — Но где мы здесь найдем чай? — Разве твои спутники пьют орочью бурду? В сумке с припасами должен быть хоть один травяной сбор. Лазать по чужим сумкам неприлично — Зайнир знал это на подсознательном уровне, но тон эльфа давал понять, что возражения не принимаются. Порывшись в седельной сумке Мерзавца — тот только смерил наглеца угрожающим взглядом — тролль отыскал мешочек с заваркой и вернулся на кухню. Эльф стоял, сложив руки на груди и закрыв глаза. Зару показалось, что он молится. Спустя несколько минут бывший паладин проговорил: — Время пришло! И, взявшись прихватками за миску, осторожно вытащил ее из углей, чтобы торжественно водрузить на середину стола. — Вода закипела, — напомнил эльф троллю, завороженно наблюдавшему за тем, как пекарь, ловко орудуя кухонным ножом, режет круглый, румяный и так аппетитно пахнущий пирог на идеальные, один к одному, кусочки. — А?.. Ага, сейчас… Разлив душистый чай по стаканам (эльф, не доверяя чистоте ордынских кухонь, перемыл стаканы собственноручно) и разложив ломтики по тарелкам (перемытым с той же щепетильностью), син’дорей недоверчиво оглядел стол и вытер его от следов муки. — Как жаль, что негде взять вазы с цветами или корзинки с фруктами! — вздохнул пекарь. — Сервировка так много значила в прежние времена! — Я могу сбегать к берегам Строптивой, там точно должно что-то расти, — предложил Зар. — Да, принеси побольше мироцветов, — загорелся син’дорей, — пару веточек сребролиста и кустик магорозы. Не слишком изысканный букет, но это лучше, чем ничего. Расспросив, как все это выглядит и получив крайне педантичный ответ, Зайнир, на цыпочках пройдя через комнату, в которой спали спутники, выскочил наружу и оседлал Джигу. Сегодня отдохнувший ящер был особенно проворен, и вскоре пекарь уже украшал отряхнутыми от земли и пыли цветами стол. Вот теперь все было готово. Он успел. — М-м-м, какой запах… — донесся до тролля голос Миры вместе с зевками и возней остальных. Зайнир посмотрел на эльфа — тот сиял гордостью за хорошо проделанную работу. Син’дорей снисходительно улыбнулся: — Пусть вымоют руки и садятся за стол. — А Гроск не станет нас ругать? — Он позавтракает вместе с нами, разбуди и его тоже. Кабатчик жил в отдельной хижине — ведь это с ума сойдешь, ночевать в одном душном помещении с постояльцами, пропахшими потом и кровью. На приглашение рыжего тролля Гроск ответил грубоватым бурчанием, но к столу пришел — и охнул. Орк привык к грязи, скрипевшей на зубах, и мути, покрывавшей дно стаканов, однако этим утром его кухня сияла чистотой, а накрытый стол… Это был самый обычный завтрак в понимании син’дорея, но для неподготовленного обывателя он казался пиршеством — слойник был как с картинки, а чай казался расплавленным янтарем — так прозрачен и насыщен был его цвет. Пекарь чувствовал, что на него поглядывают с опаской, как на сумасшедшего, способного в любой момент что-нибудь учудить, но единственной его причудой было требование соблюдать этикет и ни за что, ни при каких обстоятельствах не класть локти на стол! Ведь это было бы вторжением в личное пространство соседа. Пышный пирог остывал, его запах манил, но никто не приступал к завтраку — эльф напряженно смотрел на порог кухни.

***

Я уже не раз был здесь, когда умирал от голода и ран… или бывал замучен до полусмерти старшими демонами. Всегда казалось, что ко мне они особенно безжалостны. Мое сердце сжималось от страха, ведь от обволакивавшей меня темноты веяло могильным холодом. Я был уверен, что это и есть вечное забвение. Мысль об участи пробыть здесь до конца времен уберегла меня от наложения на себя рук. Сейчас здесь все по-другому… Или, может, я изменился. Нет непроглядной, колкой темноты — только уютный полумрак, о котором мои уставшие глаза так мечтали, и не озноб лижет мне кости, а приятная прохлада овевает лицо. Прежде я не знал всех этих прекрасных слов, обходясь клокочущей речью эредари, вовсе не знающей красоты. Но теперь, когда душа моя, ликуя, возносит хвалу за свое спасение на всех языках Азерота, мысли мои становятся чище. И я знаю, к кому их обратить. Я никогда не видел твоего лица, не слышал твоего имени и не чувствовал твоего присутствия. Или, может, вашего? Кому возносят на алтарь дары — порождениям суеверий или истинным творцам Вселенной? Я всегда думал, что первым. Но разве это отрицает существование вторых? Мои грезы не сумели бы подарить мне такого пленительного покоя, какой я чувствую сейчас — а значит, не я создал это место, но кто-то другой. Тот, к кому я взываю. Пусть этим кем-то станет высшая целесообразность, в наличии которой я свято убежден. Я не знаю слов молитв и не хочу их знать. Мне не ведома суть того, кто распоряжается моей судьбой — Титаны, Древние, силы Света и Тьмы, жизни и смерти… я не доверяю подобным дихотомиям. Но все же, если только воля моя не противоречит воле Провидения, которое я все равно не пойму до конца, мне бы хотелось вернуться. В семь я произнес первое заклятье. В четырнадцать провел первый ритуал. В шестнадцать впервые принял участие в сражении. В восемнадцать мне в первый раз доверили дипломатическую миссию. В двадцать я получил назначение на должность ведущего координатора. В тридцать мне было присвоено звание Магистра. И я не готов остаться здесь, пока не доживу хотя бы до сорока! Ужели я не выкупил свое право на счастье пролетевшими десятилетиями?! Это — лучшая участь для Вальдена и, быть может, для тех несчастливцев, что породили меня на свет, но не для меня. Только не сейчас, когда цель так близка! Этот безмятежный покой… Я не отдамся ему, пока не буду знать, что сделал все, что мог. Я схвачу свой злой рок за горло, я дойду до самого конца, я заслуживаю этого, слышишь?! Мой разум бессилен осмыслить то, что я ощущаю, и внутренний взор не охватит собою того, что предо мной предстало, однако, вернувшись из-за черты, я клянусь, что навеки сохраню в душе воспоминание об этом мгновении. А теперь, прошу, отпусти меня… И если ты не внимешь моей просьбе — я начну требовать! Отпусти же меня! Хочется выть от боли, но разве боль — не верная спутница жизни? Благодарю, благодарю тебя! Однажды я вступлю в твои чертоги без страха и сожаления, чтобы отправиться в новый путь, а теперь — напитай мое тело болью, и дай мне захлебнуться невыносимостью смертного существования — тем слаще будет возвращение к тебе! А пока что — мне слаще неумолчный шум будничной суматохи, нежели тишина вечного покоя. Стремительный поток, пронизывающий мириадами нитей мое сознание, уносит меня в преходящую суету… Прости мне все годы презрения к твоему могуществу, что бы ты ни было, и до встречи!

***

Когда напряженную тишину разорвал пронзительный восклик, все как один встрепенулись. Мира и контрабандист вскочили из-за стола, шаман бросился к дверному проему, у эльфа крови замерло сердце… Закрыв ладонью лицо, чернокнижник шарил рукой в поисках своей сумки. — Все хорошо! — поспешил он заверить вылупившихся на него спутников, не отнимая руки от лица. — Я просто не накрашен! Немедленно отвернитесь, если не хотите загнать меня обратно на смертный одр чувством неловкости… — Серьезно?! — фыркнула Ровэн, однако, разверзнув за плечи обалдевшего шамана спиной к заклинателю, отвернулась и сама. — Мы тебя уже не раз видели как есть! — вторил ей ворген, локтем отталкивая ввергнутого в недоумение эльфа обратно на кухню. — Вам же хуже, — откликнулся полукровка. Раздалось характерное чпоньканье откупоренной бутыли с сурьмой, а затем — щелчок отпертой пудреницы. Несколько размашистых движений сноровистой руки — и он облегченно выдохнул. — Вот теперь я могу сказать, что рад вас видеть. Впрочем, когда Мира обернулась, ей показалось, что отстраненный взгляд алых глаз еще некоторое время всматривался куда-то за пределы внешнего мира. Бывший паладин, решив не придавать значения этой причуде, помог нетвердо стоявшему на ногах чернокнижнику сесть за стол и даже простил ему невымытые руки. Зайнир до последнего чуял подвох. Процесс приготовления проходил при нем, но тролль был уверен, что что-то в пироге будет неладно. Все просто не может быть так хорошо! Его чаяния не оправдались — это оказался самый вкусный, сочный и сытный пирог, который каждый из сидевших за столом когда-либо пробовал.

***

После завтрака Мира вызвалась помочь Кейленису. Перемена, произошедшая в нем, была так сильна, что не могла ее не заинтересовать. — Почему ты бросил работу на кухне и подался в… ну, ты знаешь? — ополаскивая намыленные тарелки, спросила она. Эльф, вытирая посуду, пожал плечами. — Мир сотрясала одна война за другой, и луносветская выпечка превратилась в предмет роскоши. Для солдат нужно готовить много, просто и быстро — с этим гораздо лучше справлялись другие народы, такие как таурены и гоблины, да и они, чтобы поддерживать темп работы, стали использовать множество новомодных устройств… — син’дорей, вспомнив о печах и духовках, поморщился. — Времена, когда прием пищи был еще одним источником радости, объединявшим и насыщавшим всех, кто преломлял друг с другом хлеб, прошли. Еда превратилась в топливо, изготавливаемое бездушными машинами, — в глазах пекаря блеснула ненависть. — В топливо, поглотив которое ордынцы спешили схватиться за оружие и умчаться на поле боя, чтобы предать смерти всех, кто встанет на их пути! — И поэтому ты стал паладином? Сам схватился за оружие и помчался убивать во имя Света? — Да, — кивнул эльф. — Я не смог вынести такую жизнь, оставаясь самим собой. Я больше не мог без угрызений совести кормить тех, кому уподобились все мои… — он запнулся. — Дети? — договорила за него Мира. «Хотел бы я, чтоб это было так, но…» — Племянники, — поправил ее Кейленис. — Вечное Солнце тому свидетель, я любил их как родных. Сколь сильно они, должно быть, презирали меня за то, что я не старался «на благо фронта»! — Погоди, но кто же такая Ланиэль? Ты часто повторял ее имя в бреду, и я подумала… Син’дорей поднял взгляд на зеленоглазую женщину, которая, сама того не зная, ворошила самые глубокие его раны. Они были знакомы не более суток, однако ей он признался в том, в чем боялся признаться даже себе: — Ланиэль — это единственная женщина, которую я когда-либо любил. Произнеси он эти слова сто лет назад во всеуслышание на площади Луносвета — и всю его семью покрыл бы несмываемый позор, но до чего же легко оказалось вымолвить это признание здесь и сейчас! Мира улыбнулась: — Я так сразу и подумала! Но что помешало тебе быть с ней? — То, что она родилась моей сестрой. Улыбка тут же слетела с лица женщины. — Вот как… — прошептала Ровэн, однако довольно быстро оправилась от услышанного. На свете всякое случается — ее сердцем, к примеру, завладел клейменный, и в глазах большинства обитателей Азерота эта любовь представляла из себя грех не менее тяжкий, нежели любовь к тому, в чьих жилах течет родная кровь. — Что ж, вряд ли тебя можно за это винить — я уж точно не стану. Но твои племянники — это?.. — Ее дети, — подтвердил Кейл, чувствовавший себя так, будто с его плеч свалилась гора. — Рожденные в законном браке от… «Моего лучшего друга». — …доблестного капитана авизного судна, в которого она была влюблена с самого детства. Любуясь их счастьем, я не нуждался ни в чем другом, но… Он замолк, не в силах продолжать. — Однажды их не стало, — догадалась Мира — и поежилась, когда бывший паладин прервал свое красноречивое молчание горьким смехом, пробиравшим до костей, словно промозглый ветер. — Как изменились времена! — воскликнул он, убирая от угрюмого лица выбеленные сединой волосы, спавшие на высокий лоб. — Времена изменились… а я нет. Я… не успеваю за временами. — Кейленис, тебя больше никто не станет понукать, — заверила женщина. — Знаю, лучшие твои годы давно позади, но у тебя еще достаточно времени в запасе, чтобы найти в своей жизни какой-то смысл помимо любви к чужим детям и скорби по чужим женам. Пекарь хорошенько обдумал эти слова — и спросил: — Тролль научился играть на мандолине? — Так, наигрывает что попроще. — В таком случае мне бы хотелось позаниматься с ним, — заявил син’дорей. — Как хочешь, — кивнула Мира. Педантичность эльфа Зайниру явно не понравится, но кто, как не он, сможет разобраться в талассийских учебниках? — Вначале я попросил бы тебя, Кейленис, уделить время мне, — прервал их чернокнижник, возникнув в дверях. Прихрамывая, он дошел до обеденного стола и сел прямо напротив эльфа, поспешившего отвести взгляд в сторону. Ровэн, смекнув, что ей здесь больше делать нечего, вышла из кухни вон. У нее было предостаточно дел — например, сшить Аджану что-то поприличнее носимого им старого одеяла. — Не заставляй меня вспоминать то, о чем я мечтаю забыть как о страшном сне! — затараторил пекарь, когда Арьери впился в него пронзительным взглядом. — Твоя помощь может быть только добровольной. — Я больше не верю в… ЭТО, — не решаясь произнести вслух то, чем он оправдывал свои преступления, сказал Кейленис. — А если не верю, значит, ничего о нем не знаю! — И все-таки ответь мне: Свет может очистить или только уничтожить? — Если дело касается Скверны, то очищение достигается уничтожением. Никаким другим образом баланса между этими двумя полярными противоположностями не достичь. Если бы мне удалось воплотить ту безумную идею на крыше Громмаш — сейчас не было бы в живых ни тебя, ни меня! «Опять эта диалектика!» — с тоской подумал Аро. — Боюсь, что единственный способ избавиться от твоего клейма, — понизив голос, произнес син’дорей, — это никогда его не получать. Последние слова ударили в сознание, как в гонг — полукровка проковылял к рюкзаку Саольриса и вынул торчавшую из него карту Азерота. — Ты чего?! — изумившись такой резвости, воскликнул ворген. — Там ничего не изменилось с прошлого раза, можешь мне поверить — не появился новый континент, не ушел под воду старый, а Источник Вечности все так же посередине… — Помоги мне ее развернуть, — не обращая внимания на его насмешки, велел заклинатель. Ворча, контрабандист придержал верхние уголки карты, и взгляду чернокнижника предстало таинственное место в самой южной пустыне Калимдора — Пещеры Времени. Из-за его плеча на карту взглянул Кейленис. — Я сопровожу тебя туда, — кивнул эльф обернувшемуся к нему заклинателю. — Это станет моим искуплением. — Что?! — взревел ворген, оглушая полукровку на одно ухо. — Что вы там забыли?! Это кем надо быть, чтобы идти прямиком в логово бронзовых драконов! — Клейменным. Не беспокойся, вашими жизнями я рисковать не стану, — заверил контрабандиста заклинатель. — Вы дождетесь меня в Прибамбасске. — А Мира знает? — невинно поинтересовался метаморф, выглянув из-за сутулой спины Саольриса. Аро свернул карту в тугой рулон и вернул воргену. Мира… Да, с Мирой стоит поговорить. Не то чтобы она могла как-то повлиять на принятое решение, ему просто хотелось поделиться своими соображениями. — Где она? Танраксис ткнула пальцем в сторону выхода из таверны. Ровэн сидела неподалеку от постоялого двора, привалившись боком к шаману, принявшему облик призрачного волка — чистая эфирная форма была очерчена мягким свечением. В руках у женщины были плотно простеганные одежды — льняные отрезы ткани она купила в потребительских товарах. Рядом вертелся Зайнир, непрестанно маша руками и отчаянно жестикулируя. Арьери не имел представления, о чем повествует тролль, но решил не прерывать его — за него это сделал эльф: — Зайнир, возьми инструменты и иди за мной. — А? Зачем? — опешил тролль. — Кейленис подучит тебя игре, — ответила Мира. — Он постарается быть построже, но ты не обижайся. В конце концов, если Кейл совсем уж допечет тебя, ты всегда можешь вскочить на Джигу и унестись в закат. — Вот возьму и так и сделаю, — фыркнул рыжий, поднял с земли свою сумку и поплелся за син’дореем. Арьери опустился рядом с Ровэн — он успел соскучиться по ее присутствию — и дождался, пока она закончит с шитьем. Сунув аккуратно сложенную стопку вещей в зубы призрачному волку, Мира отпустила маг’хара переодеваться и повернулась к чернокнижнику. — Ну как, — улыбнулась она, — ты хорошо себя чувствуешь? Прогуляемся? Он кивнул, отряхнулся от пыли и, взяв Ровэн под руку, вышел с нею далеко за ворота Колючего холма.