Изгои

Реминисценция двенадцатая — Все готово! — заверила Труди, утирая перепачканное масляными пятнами лицо, и кивнула на стабилизированный разлом. — Какие ты ввела координаты? — скептично оглядев напитанное электрическим током чудо инженерии, от которого зависел успех его нынешней операции, уточнил Вальден. — Какие приносили, те и ввела, — фыркнула гоблинша, стягивая с себя резиновые перчатки. — Прямиком на окраину Выжженных земель, к фракционной ставке. Схватят, как миленького! Арьери переводил взгляд с наставника на инженера, кусая губы. Он и представить не мог, что кал’дорай когда-нибудь добровольно отдастся в руки паладинов — всего на одну ночь, и все же… Вальден, поймав встревоженный взгляд полукровки, хмыкнул. Они обсуждали это сотню раз — сведения о готовящейся вылазке клейменных должны быть переданы любой ценой. — В чем дело? — вопросил он вслух. — Разве высокая вероятность того, что я не вернусь, не будит в тебе восторженных чувств? Арьери отвел глаза: — Я предпочел бы не говорить о своих чувствах ввиду их противоречивости. Высокорожденный растянул губы в усмешке и размял плечи — его ждала незабываемая ночь в пыточной, и неизвестно, когда он еще успеет размяться. — Больше на прощание ты мне ничего не скажешь? — Не осмелюсь. Магистр подавил в себе вздох разочарования. Он и сам не знал, что хотел услышать от преемника. Благоговейные взгляды исподлобья зачастую чередовались полными ненависти варварскими взрыками, и чернокнижник никогда не мог сказать наверняка, что увидит в лице молодого заклинателя в следующую секунду. — Если я не вернусь… — …то очень скоро я последую за вами, — оборвал полукровка, посерьезнев. — Вы прекрасно знаете, что только благодаря вашему авторитету меня еще не сжили со свету. Я нижайше прошу вас не задерживаться на аудиенции у дознавателей. — Эту просьбу я исполню не без удовольствия! — расхохотался высокорожденный и шагнул к разлому, собираясь с духом. Неужели эта словесная перепалка может стать последней в его жизни, насчитывавшей много тысячелетий? «Если бы ты родился хотя бы на пару столетий раньше — я бы не раздумывая забрал тебя на периферию миров Великой запредельной тьмы и воспитал бы в любви к высоким искусствам в лучших академических традициях, забыв о Легионе как о ночном кошмаре. Мы бы посвящали утренние часы беседам о поэзии, день проводили бы в разгадках тайн алхимии, вечерами гуляли на живописных развалинах древних цивилизаций — наподобие моей — а ночь встречали за бокалом терпкого вина». Но Вальден прожил слишком долго, чтобы меняться. Добился слишком многого, чтобы останавливаться на достигнутом. И до чего же совестно ему было признать, что, потеснив Азшару на престоле его любви, место свергнутой Легионом королевы займет… Высокорожденный удержался от того, чтобы обернуться на воспитанника, в волнении стиснувшего зубы, и уверенно ступил на платформу портала. — У вас ровно восемь часов! — встав за панель управления, напомнила Труди. — Встроенная навигационная система автоматически определит ваши координаты и вернет в исходную позицию. Предпринимайте какие угодно меры, но только не дайте случиться сбою системы! Иначе не вернетесь. — Я понял, — степенно кивнул Магистр. — Запускай. «Если бы я только мог вернуться на пару столетий назад…»

***

Когда Арьери, наконец, продрал глаза и ощутил сводящие пустой желудок спазмы, солнце клонилось к горизонту. Пока он спускался по лестнице, ведущей на первый этаж к обеденным лавкам, в таверну ворвалась рвущая горло истошным карканьем ворона, а вслед за ней в духоту тесного помещения ввалился остриженный волк. Полукровка перевел взгляд сонных глаз с потерявшей дар речи Танраксис, на которую бранился орк, чью порцию она в спешке обронила, на поскуливавшего зверя, выгоняемого хозяйкой таверны за дверь, и хмыкнул. — Кажется, я довольно много пропустил… — пробормотал заклинатель и первым делом усадил Танраксис за соседний стол, после чего обратился к орку. — Прости ей эту неосторожность, я закажу тебе точно такой же ужин. — Нет, уж лучше деньгами верни! — сварливо откликнулся ордынец, но тут же подался назад, когда в алых провалах полыхнули злые искры. — Перепуганная девушка лишила тебя ужина, а не денег, — возразил Аро и прищелкнул пальцами — осколки посуды поднялись с пола и собрались воедино, и вот на столе вновь стоят кувшин и тарелка, минуту назад нечаянно разбитые метаморфом. — Столешницу вытрешь сам — твоя гордость от наведения чистоты нисколько не пострадает. Постоялец привстал было, но сразу опустился на место — его как хлыстом ударило по ногам темными путами. — Гришка, — обратившись к хозяйке таверны, улыбнулся полукровка, — не кричи, я сейчас же отведу волка в стойла. Будь добра, подай солонины на пятерых и дынного сока. Орчиха, поворчав, кивнула, и Арьери, не обращая внимания на крики рыжего тролля о еде и подстилке для исхудалого зверя, вывел уткнувшее морду в песок животное наружу. — Принесешь ему поесть в стойла, в таверне для этого находиться вовсе необязательно, — обернулся чернокнижник к троллю, затем снял и передал ему свой плащ. — Сложишь в несколько раз и получится подстилка. — Но питомцы охотников же сидят рядом с хозяевами! Аро узнал волка — тот, как и прежде, избегал смотреть заклинателю в глаза. — Он не питомец, — возразил чернокнижник, наконец поняв, в чем дело. — Он просто застрял. Волк, услышав это, вздернул морду, и его гноящиеся глаза широко раскрылись, но в следующее мгновение зверь пристыженно поджал хвост и поплелся в стойла, из которых показался Саольрис. — Где застрял? Ты о чем? — допытывался Зар, как вдруг его перебил ворген: — Аро, нужно поговорить… Полукровка поморщился, как от приступа головной боли, и взмахом руки заставил замолчать обоих, после чего поискал глазами Миру — та молча наблюдала за происходящим, привалившись плечом к дверному косяку таверны. Ее и раньше беспокоило состояние чернокнижника, но теперь она была особенно встревожена — чем дольше он пребывал в Расселине теней, тем хуже ему становилось. Это было хорошо заметно, сколько бы слоев пудры не покрывали осунувшееся лицо и как бы не пыталась отвести внимание от запавших глаз густая сурьма. Но Арьери, заметив, как пристально разглядывает его женщина, поспешил указать всем троим спутникам на стол, за которым, поерзывая от нетерпения, сидела Танраксис. — Присоединяйтесь, я уже слышу, как шкворчит на углях мясо и разливается по кружкам сок. Обсудим все по порядку. Ровэн кивнула и подтолкнула товарищей в сторону обеденных лавок. На голодный желудок и правда ни в чем не разберешься. К новости о паладине Аро отнесся спокойно, еще спокойнее — к занятиям дельца в Волоке. Бурное выражение эмоций требует слишком много сил, которых у чернокнижника не прибавилось и после сытного ужина: — Каково веселье, — вздохнул он. — Переулками уходить от тронувшегося умом служителя Света, разорять по ночам наркопритоны и выхаживать анималистичную оболочку запертого в ней заклинателя! Мне бы подобные заботы… Он устало потер переносицу, игнорируя недоуменные переглядывания спутников. Мысли его, очевидно, были очень далеко. — Я тут, кстати, — закряхтел вдруг Саольрис, запуская лапу, под мороком казавшуюся трехпалой ладонью таурена, в карман, — припас для тебя кое-что. Уверен, ты знаешь в этом толк. Чернокнижник заинтересованно приподнял бровь — все остальные тоже подались вперед. Когда контрабандист извлек на свет толстый корнеплод, источающий резкий запах, глаза Арьери расширились от радости, и он восторженно ахнул: — Сквернопля! Любимое лакомство моей далекой юности! Стоило ей оказаться в руках заклинателя, как он, вынув из ножен кинжал, нарезал корень на тоненькие ломтики и положил себе на язык, игнорируя последовавшие за этим изумленные возгласы со стороны спутников. — Я думал, ты что-нибудь из нее сваришь! — опешил ворген, приберегший траву на случай возникновения надобности в каком-нибудь эликсире. — Нет-нет, в вареном виде она теряет как свою пикантность, так и полезные свойства, — откликнулся чернокнижник, уминая сочащиеся ядом ломтики один за другим. Он заметил, как к нарезке опасливо тянется Танраксис — будучи лазутчицей на службе Легиона, она часто имела дело со скверноплей, но прежде никогда ее не пробовала, тем более в сыром виде. Арьери отщипнул малюсенький кусочек и протянул ей. Не успела Танраксис отправить «лакомство» в рот, как сразу же его выплюнула, затем осушила до дна всю кружку дынного сока, потом еще одну — и недовольно фыркнула. Арьери добродушно рассмеялся: — Боюсь, никто из присутствующих мои гастрономические предпочтения не разделяет. У него со скверноплей были связаны самые теплые воспоминания детства, когда он был окружен вниманием еще не обозлившегося на него наставника, обласкан заботой еще живых прислужников и еще не отмечен клеймом. Клеймом, о наличии которого намедни догадался Зеврост, стоило полукровке, оставшись с орком наедине, пойти на поводу у своей искренности и обронить несколько непосредственных замечаний, выдавших его с головой. Никто из обитателей Расселины теней не был безгрешен, в особенности — наставники чернокнижия, но ни один из них не вступал с демонами Пылающего Легиона в столь тесные сношения, в которые был вынужден когда-то вступить Арьери, тем самым нарушив границы, которые строго блюли его ордынские собратья по ремеслу. Зеврост не произнес ни единого упрека в адрес чернокнижника — но его вмиг посуровевший взгляд не оставлял надежды на то, что старый орк позволит заклинателю объясниться. Как бы то ни было, у ордынца хватило великодушия дать обещание сохранить тайну полукровки — но лишь при том условии, что клейменный в течение суток покинет столицу Орды и больше никогда в ней не появится. Гастрономическое блаженство, написанное на лице Арьери, тотчас испарилось. Жгучий вкус былых времен бесследно растаял на языке. Резкий запах, окунувший его на мгновение в беззаботное прошлое, выдохся. — Спасибо, Сао, — убирая огрызок корня в наплечную сумку, произнес полукровка. — Благодаря твоему подарку мой день нельзя считать безнадежно испорченным… — Ты так и не нашел способа, да? — догадалась Ровэн, все это время терпеливо помалкивавшая. — Да. — И что же нам теперь делать? Аро бросил взгляд на дверной проем, в который были видны приютившие облезлого зверя стойла, и ответил: — По причине вашей с Зайниром жалостливости — взять на себя заботу о застрявшем в походном облике шамане. Танраксис ахнула, живо представив, что навсегда останется лишь в одной своей форме. — Но как это вообще возможно? — не поняла Мира. — Я видела шаманов — они же… полупрозрачные? Их форма даже называется «призрачный волк»? — Обо всем должен рассказать он сам. Или она. В этой форме половая принадлежность не определяется. Не обращали внимания, когда его вычесывали? — Делать мне больше нечего, кроме как заглядывать под хвост всякому зверью, — огрызнулась женщина, как вдруг ей резко захотелось это сделать… — Не утруждайся, ты ничего там не обнаружишь, — остановил ее заклинатель. — Думаю, первое время шаман не покидал облика ввиду сколько-нибудь весомых причин, но затем форма загрубела, эфирная субстанция приобрела материальность, и тело, не приспособленное для постоянного в нем нахождения, обветшало. — Ему трудно вылезти? — Скорее, боязно. Он не может ни на кого поднять взгляда — его мучит постоянное чувство стыда, — Арьери вспомнил, что до этого волк ошивался в Расселине теней, все жители которой были отступниками, — или вины. Но это хороший показатель, — немного подумав, сказал чернокнижник. — Пока он помнит то, чего стыдится, все можно изменить.

***

Он боялся уснуть. На протяжении многих лет ему снился один и тот же сон — заснеженная равнина и вой битвы. Раненых и убитых так много, что на всех не хватает сил, и единственным возможным решением кажется бег. «Они обречены. Они все равно обречены. Их нельзя было спасти. Даже мне это не удалось бы», — стучала в висках одна и та же мысль. Раз за разом. Каждую ночь. И бег — нескончаемый, бессмысленный бег от вопроса «А если бы?» Он ведь даже не попытался. Волк взглянул на свои перебинтованные язвы. А его — пытаются, и от этого совесть гложет еще сильнее. Страшно вспомнить все до последней детали. Страшно признавать себя предателем. Но жить с этим страхом — еще страшнее. Он боится всего — даже смерти. Надо было, разинув беззубую пасть, броситься навстречу головешке и умереть от боли. Но как он мог встретиться с теми, кого не спас? Как он мог оправдаться перед теми, кого оставил за чертой? Разъяренные духи растерзали бы его трусливую душонку. Пусть лучше остервенелые сородичи терзают его оплешивевшую плоть. Сородичи… Сердце сжалось от боли. Когда он, отбившись от дикой стаи, с которой пробежал сотни миль по глубокому снегу и зыбучим топям, приплелся в Оргриммар, они пытались продать его как ездовую собаку, и то безуспешно. Не может у него быть сородичей. Его позор — клеймо отверженного, и смоется оно лишь кровью. Он вдруг вспомнил того, с кроваво-красными глазами. «Зачем ты понял? Зачем ты разгадал? Кому от этого легче?» Вот он идет. «Оставь меня! Оставь! Не иди ко мне!» — Перестань жаться в угол, — промолвил вкрадчивый голос. — Я не знаю, что тебя гнетет, но прячась в тень ты от этого точно не избавишься. Он не избавится никогда, ни прячась в тень, ни выходя на свет. Умерших не воскресить. Уже не воскресить. «Не заставляй меня смотреть тебе в глаза, зачем ты это делаешь?!» — То, чего ты боишься, может не существовать. В том, в чем ты себя винишь, может не быть твоей вины. То, за что тебе стыдно, может не стоить стыда. «Что тебе знать?! Ты-то ходишь с гордо поднятой головой!» — Но если и твой страх, и вина, и стыд оправданы, нет смысла влачить свое существование так, как ты это делаешь. «А что мне остается? Отмотать время назад и умереть вместе с ними? Я бы и рад, но разве это возможно?!» — Есть смысл жить, не допуская прежних ошибок и уберегая от них других. Но ничего не выйдет, пока ты не посмотришь в глаза тому, кем ты был и не попробуешь стать кем-то лучше него. «Я… не готов… Прошло столько лет, а я все так же не готов… Никому не будет пользы от того, что я вернусь!» — Если твои попытки выбраться из этого заскорузлого тела спасут хотя бы одну жизнь — произойдет неоценимое по своей важности чудо, даже если жизнь эта — твоя собственная. «Ты говоришь опасные вещи. Они вселяют надежду на то, чего просто не может быть. Мир не так ласков, чтобы я мог начать все сначала, я-то знаю». — Уже нашлись те, кто готов тебе помочь. Ты и сам можешь кому-то помочь, если сделаешь над собой небольшое усилие! «Уходи! Уходи! Уходи! Но что это за запах? Это незнакомый запах! НЕТ! НЕ ПОВОРАЧИВАЙСЯ СПИНОЙ! БЕРЕГИСЬ!»

***

Заливистый лай огласил ночную тишину и почти тут же оборвался, но спутникам хватило малейшего тревожного сигнала, чтобы проснуться. Танраксис выпорхнула на улицу и бросилась вслед за бормочущим проклятья паладином. Ориентируясь на ее карканье, по укрытым ночью аллеям пустились и остальные. Волк не сразу очнулся. С морды капала горячая кровь — кожа на лбу содрана скользящим ударом лезвия. Он помнит запах. Он помнит этот запах, который еще не успел выветриться. Как давно он не шел по следу! Паладину было мало просто убить клейменного. Нужно сделать это прилюдно, чтобы наглядно показать торжество Света и обреченность Скверны, к которой, он знал, пристрастился каждый в этом испорченном городе. Жертва, принесенная Беовульфудом, смоет с него все те прегрешения, которые пришлось совершить на пути к своей цели, и совесть эльфа вновь станет кристально чиста… — Куда он его тащит? — спросил Зайнир, подпрыгивая в седле. Почуявший опасность ящер будто отплясывал чечетку на остывающем песке Оргриммара. — Понятия не имею, — откликнулась Мира, не сводя глаз с Танраксис. Править поводьями нужды не было — Мерзавец прекрасно находил дорогу сам. — А где Сао? — Не знаю! Не до него! Саольрис не был воином — он был простым конюхом, а потому сейчас был занят тем, что будил Труди — она так заскучала в Оргриммаре, что впала в спячку. Ворген не сразу встревожился — в спячке протодракона не надо было кормить, и на вопрос «Как дела у Труди?» он неизменно отвечал «Хорошо», однако сейчас он убедился, что все совсем не хорошо, а очень даже плохо — температура ее тела упала на десять градусов, сердцебиение почти не различимо, а дыхание уже не обдает жаром и гарью. Делец знал, что он может сделать — но он был готов сделать это с кем угодно, только не с животным, которое сам вырастил. Впрочем, если с Арьери что-то случится, протодракону будет больнее… И ворген, выпустив когти, с размаху цапнул Труди по незащищенному пластинами брюху. Рана будет неглубокой — протодраконы, пробираясь сквозь пургу, часто задевают острия скал и остаются живы-живехоньки. Но боль есть боль, и выброшенный в кровь адреналин заставил протодракона встрепенуться от носа до кончика хвоста. Она тяжело поднялась на задние лапы и ошеломленно взревела, расправляя крылья. «Неужто они все разом бросились в погоню? Как я популярен», — подумал чернокнижник, чей чуткий слух уловил далекий рев, стук копыт и клацанье когтей. Было неудобно свисать со связанными руками с седла талассийского скакуна и притворяться без сознания, но придется потерпеть. По бреду, который бормотал паладин, Арьери понял, что фанатизм несчастного достиг последней стадии, а разбить что-то вдребезги гораздо проще, если сбросить с вершины башни, а не у ее подножия. «Тебе уже тридцать семь лет, и чем ты занимаешься, Арьери? Пытаюсь воззвать к нескольким рассудкам при помощи одного спектакля. Интересно, он уже возвел какой-нибудь помост, на котором будет совершать свою торжественную мессу, или обойдется тем, что проткнет мне грудь обмоченным святой водой лезвием в тот момент, когда солнце озарит его вдохновенное лицо? Должно быть, со стороны это выглядело бы забавно». Скакун приостановил свой бег. «Мы приехали? Ох, какое счастье. Меня едва не укачало… А ведь если бы ты просто попросил меня пройти к назначенному месту, а не стаскивал за ноги, нам обоим было бы гораздо легче». Они оказались на Аллее Мудрости. Арьери начал догадываться — стража выставлена только у входа в крепость Громмаш, и незаметно затащить клейменного на крышу первого яруса труда не составит. Затем настанет утро — до него осталось недолго — и, произнеся речь о пороках Орды, развращенной чернокнижием… которую никто не услышит — в Оргриммаре никому дела нет, что ты там орешь, забравшись на казенную крышу… паладин вырвет слуге Саргераса сердце и сбросит клейменный труп на окропленный кровью песок. Вероятно, только после этого на эльфа обратят внимание. «Свет, конечно же, одобрит этот подвиг. Свет зааплодировал бы стоя, если б мог… Как же скудоумны бывают потомки великих цивилизаций». Его труп бросят на всеобщее обозрение — и вот тут-то начнутся проблемы. Посмертно скомпрометировав вождя и нарушив условие Зевроста, он повергнет город в хаос и навлечет гнев Орды на всех, кто с ним был. Но чернокнижник был полон сил и бодрости, только голова побаливала от неуверенного удара эфесом — убить полукровку первой же оплеухой значило не дать осуществиться розовой мечте спасителя мира, а такого эльф бы не пережил. «Я знаю, ты неспроста мучаешь нас обоих», — размышлял Аро, пока паладин, забросив субтильное тело чернокнижника на плечо, поднимался по лестнице, приставленной к высокому зданию. — «Ты думаешь, что моя гибель тождественна избавлению от сомнений… А на руках меня еще, кстати, не носили. Тебе не тяжело? Нет? Мне казалось, что я начал набирать вес». Син’дорей торопился — он чувствовал, что его нагоняют. Танраксис парила прямо над местом предполагаемой мессы, но опасалась кричать во все горло. «Умница. Не поднимай гвалт. Иначе рубаки повязали бы и его, и нас. Они, конечно, не придут — моих сил на это хватило с лихвой, но какая же ты умница». С Труди было сложнее, однако она недавно вышла из спячки и оставалась вялой. Ее хриплый рев слышался на соседней аллее. Скорее всего, протодракон шел, а не летел — крылья затекли. Все под контролем. Паладин посмотрел на восток. Солнце вставало из-за горизонта, очень скоро город оживет… «Все остальное напоминает о них», — припомнил полукровка, и, продолжая пластом лежать на крыше, тихо заговорил. — Так хочет Свет, но хотели бы так они? Син’дорей вздрогнул, вынул клеймор и, встав в боевую стойку, затравленно огляделся. — Их больше нет! — прокричал в темноту паладин. — Но разве Свет может заменить их тебе? Беовульфуд смотрел в светлеющее небо, а глаза его видели обломки корабля и два изувеченных трупа, привязанных к поломанной бизань-мачте. — Свет дарит утешение, а память о них — ничего, кроме сожалений, — прохрипел паладин. — Неужели это утешение стоит того, чтобы предать их забвению? — не имея ни малейшего представления, о ком он вообще говорит, продолжал Арьери, сбрасывая с пальцев пару искр — веревки, обмотавшие его запястья, осыпались золой. — Я вырастил их детей… — прошептал Беовульфуд. — Они справились бы лучше… Но что об этом думать! «Детей… Значит под «они» мы имеем в виду «его и ее». Хоть какая-то зацепка». На крыше появилась Мира и окликнула син’дорея. За ее спиной, ощерившись, стоял волк — кровь из раны запеклась, отчего вшивый «кабысдох» казался восставшим из мертвых. «Зачем она оставила Зайнира внизу? Ах да, надо же заговорить зубы дозорным, у которых определенно возникнут вопросы, когда они увидят, что творится на крыше Громмаш… Как много проявлено предусмотрительности — и как раз тогда, когда вся она абсолютно излишня!» Небо прояснялось, но в предрассветных сумерках лица Миры еще не было видно. А потому, увидев силуэт стройной женщины, напомнившей ему призрак прошлого, син’дорей застыл. Тогда Арьери подсветил ее зеленые глаза мороком — и паладин ахнул. — Ланиэль… — пораженно прошептал паладин. — Так ты убьешь ее? — спросил чернокнижник, поднимаясь на ноги. — Ради Света? Ровэн, завидев его в полном здравии, недоуменно вздернула брови. Который раз эти двое затевают разговоры, понятные только им одним! Ей не терпелось спросить во всеуслышание, что здесь происходит, но полукровка приложил палец к губам, вынуждая хранить молчание. Паладин обернулся к заклинателю, и его широко раскрытые глаза сузились. — Ее нет! — закричал син’дорей и занес клеймор над полукровкой. — Это всего лишь твои иллюзии, отродье Легиона! Арьери увернулся от клинка и притянул к себе крайне озадаченную Ровэн. — Доверься мне, — прошептал он и, крепко обняв ее, встал спиной к краю крыши. Высота здесь небольшая, но для его хрупкого позвоночника она может стать фатальной, а если учесть, что сверху его придавит Мира… Но придется рискнуть. Беовульфуд, как зачарованный, смотрел на зеленоглазую женщину, загородившую собой высокую фигуру остроухого мужчины. Он видел погибшую много лет назад чету как живую. — Смотри, что сделал с тобой Свет! — крикнул клейменный эльфу, замершему в двух шагах от них. — Ты подобен тем, кто забрал их жизни! А затем сделал шаг назад — и темноту вспорол испуганный женский визг. — Ланиэль! Шейлен! — завопил Беовульфуд, бросаясь к краю. Последние слова гулом отдавались в его ушах. Свет… забрал… их жизни? Свет?! Паладин посмотрел на свои руки. Они показались ему обагренными кровью. Чьи еще жизни забрал Свет? Кто еще погиб во имя него? Как же так?! — Это не я, — прошептал Беовульфуд, хватаясь за голову. Туман слепой веры рассеялся, оставляя после себя горы трупов и разоренных домов. Это был праведный поступок? Да, так ему говорили. Но кто ему это говорил? Не демоны ли? Он хотел оказаться в деревне Легкий Ветерок, в гостях у любимой сестры, никогда не поднимавшей его на смех, и своего зятя, который так и остался его единственным другом. Он хотел, чтобы племянники помнили их такими, какими помнил он — но в памяти детей запечатлелись только два изувеченных пиратами трупа, положенных в один гроб и закопанных у берегов Кель’Данаса без всех тех почестей, которых они заслуживали. И Беовульфуду стало так невыносимо тошно от себя, что он отбросил клеймор в сторону, глухо всхлипнул и повалился навзничь.

***

Зайнир, не зная, что предпринять, беспомощно заметался по аллее. Танраксис же, слетев на землю, первым делом склонилась над Ровэн. Мира была цела — она отделалась легкими ушибами, но когда она взглянула на полукровку, разбившегося о ступени крепости, то, забыв о всякой предосторожности, завизжала… Этот вопль отчаяния был услышан, и для кое-кого он перевернул целый мир — с крыши спрыгнул облезлый, паршивый волк, а приземлился обросший, жилистый орк, чья кожа была цвета древесной коры. Он на четвереньках подбежал к распростертому телу и наложил на него обе руки, а затем, ворочая отвыкшим от речи неподатливым языком, затараторил одно заклинание за другим, воскресавшим в его памяти. Позвоночник был сломан в нескольких местах, ребра вдавились в легкие, другие внутренние органы тоже смяты. Дело плохо, но поправимо. Только бы не дать душе отлететь от тела, только бы не позволить смерти заявить свои права, чтобы не повторить прежние ошибки! Мягкое сияние окутало чернокнижника — теплый свет впитался в продавленную грудь, и полукровка хрипло кашлянул. — Он жив, — повернув к женщине, с которой спал морок, свое заляпанное грязью и покрытое язвами лицо, прорычал орк. — Но надо уходить! Аллею сотряс звериный вой — подоспела Труди вместе с воргеном. — Она может лететь? — спросила Мира, осторожно уложив разбитого полукровку на седло протодракона. Ее голос подрагивал, но слезливыми рыданиями над искалеченным телом ему никак не помочь. — Вполне, — кивнул Саольрис. Когда он пригляделся к раздавленному товарищу, его шерсть встала дыбом. — Он говорит, нужно уходить, — кивая на орка, напомнил Зайнир. — Верно, после такого-то шума у самого подножья Громмаш! Удивительно, как рубаки до сих пор не высунулись из-за ворот! — Паладин… — прохрипел полукровка, не открывая глаз. — Помогите паладину… — Я заберу его, — глухо рыкнул орк. — Уходи! В Колючий холм! Быстрее! — Мы с Танраксис соберем вещи и вскоре присоединимся к вам, — заверил Сао, поймал гаркающую ворону в лапы и, упрятав ее за пазуху, скрылся в ближайшем переулке. Мира, придерживая харкающего сгустками крови заклинателя, взлетела. Зайнир, привязавший к луке своего седла поводья Мерзавца, старался не отставать. Следом, схватив под мышку тело син’дорея, чьи золотисто-янтарные волосы стали совершенно седыми, несся орк. — Ночь прекрасных метаморфоз… — насилу улыбнувшись, прохрипел Арьери — затея обернулась лучше, чем он мог надеяться. Ровэн, заподозрившая, что полукровка тронулся умом, ничего на это не ответила — она старалась унять дрожь в крепко стискивавших поводья ладонях. Через несколько минут полукровка потерял сознание, и чары, усыпившие город, рассеялись. Только тогда по Оргриммару пронеслось эхо боевого рога, трубившего тревогу.

***

Реминисценция тринадцатая — Какое понятие является основополагающим в нашем ремесле, Арьери? Вопрос застал его врасплох. Переведя взгляд с перегонного куба на наставника, полукровка вполголоса хмыкнул. Высокорожденный редко нарушал тишину, воцарявшуюся во время занятий алхимией. К тому же, ни в одном трактате Арьери не встречал однозначного ответа на заданный Магистром вопрос. — Согласно учению Архимонда… — начал он неуверенно, но Вальден тут же перебил его, нетерпеливо махнув рукой: — Нет! Ответь, опираясь лишь на собственные суждения! Полукровка изумленно вздернул бровь. Это указание было точно из ряда вон — прежде наставник требовал ссылаться на доказавшие свою компетентность авторитеты. Заклинатель отставил от себя алхимический набор и вперил в высокорожденного озадаченный взгляд. — Ну же, — настаивал тот, подаваясь вперед — судя по порывистым жестам, вопрос всерьез его волновал. — Что, по-твоему, является краеугольным камнем чернокнижия? — Стремление… преобразовать мир вокруг себя? — подумав, рискнул Арьери. Вальден скрестил руки на груди и закатил глаза — ответ его явно не устроил. — Это можно отнести ко всему колдовству в целом, — фыркнул высокорожденный. — Но чернокнижие отличается от прочих направлений магии! «О да, своим нарочитым пафосом», — хотел было огрызнуться заклинатель, но вынудил себя промолчать. Наставник, между тем, принялся мерить покои энергичными широкими шагами, прищелкивая пальцами — будто бы сам искал ответ на свой вопрос. — Жертва, — произнес он вдруг, остановившись посреди просторной залы покоев. Резко развернувшись на каблуках, Магистр растянул губы в улыбке. Глаза кал’дорай засияли. — Не что иное, как жертва! Арьери почтительно склонил голову. Конечно, ни одна амбиция чернокнижника не будет претворена в жизнь, покуда тот не выкупит ее равноценной желаемому результату жертвой. — Многие заклинатели потерпели неудачу из-за того, что слишком мало возложили на алтарь, — продолжал Вальден. — Еще больше — из-за того, что возложили слишком много. Чернокнижие не терпит бахвальства, равно как и раболепия. Жертва должна быть безупречно выверенной… — Чем вызван ваш столь внезапный интерес к этому предмету? — спросил Арьери. Высокорожденный запнулся на полуслове и замер. — Я… — голос прозвучал хрипловато, а потому Магистр поспешно прочистил горло. — Нет ничего удивительного в том, что по прошествии тысячи лет практики я решил пересмотреть некоторые свои взгляды на теорию. Колкие пронзительные глаза кал’дорай уставились куда-то вглубь непостижимых для Арьери материй, да и глубокий голос наставника звучал словно издалека, когда он произнес: — Разве тебя не заставляет задуматься тот факт, что высочайшее из всех искусств держится не более чем на жертве, этом примитивном, совершенно безыскусном акте? «О чем он должен заставить меня задуматься? О том, что первобытные племена, проливавшие кровь в обмен на покровительство духов, мало чем отличались от нас?» — Быть может, колдовское могущество должно определяться не столько способностью властвовать над Скверной, сколько… жертвенностью самого заклинателя? Слова оглушили подобно ослепительной зарнице арканы — это было явно не то, что эредары ожидают услышать от своих приспешников. — Прошу, остерегитесь, — прошептал Арьери, с опаской поглядывая на высокорожденного, целиком погруженного в цепь своих рассуждений. — Мне симпатичны ваши тезисы, но озвучивать их — кощунство. Вальден разразился хохотом. — Мне больше нечего бояться! — заверил он. — Жертва искупит все! А затем, не обращая внимания на смущение воспитанника, чернокнижник уверенной поступью скрылся в лабиринте смежных с покоями залов.