Изгои

С утра и до обеда Мира с Зайниром тренировались (результат был виден невооруженным глазом — неуклюжий «Жирный Зар» становился вполне сноровистым троллем), а с обеда и до вечера занимались тем, что получалось одинаково хорошо у обоих — музыкой. Игра на мандолине в столице Орды была неуместна, зато ритмичный бой барабанов, сопровождавший исполнение такой непреходящей классики, как Лок’амон, Лок’тра и Лок’ваднод, не оставлял ордынцев равнодушными. В один из знойных дуротарских вечеров, выйдя с самодельными барабанами на улицы и старательно пропевая каждую строку нескладного, но воодушевляющего орочьего гимна, они заработали пару золотых с подаяний жителей, ценивших оды, воспевающие славную погибель в бою. — Ты бы только поменьше давал свиного визга, парень, — с беззлобной грубостью, так часто встречающейся в Орде, сказал какой-то таурен, проходя мимо них. Зар тут же замолк, но Мира добродушно потрепала его по распущенной, наподобие нее, шевелюре и улыбнулась: — Контратенор — один из самых редких голосов. Его поставить сложнее, чем какой-нибудь бас. — Контра-че? — не понял тролль. — А, ты же не знаешь теории музыки… И, сев на раскаленный песок, женщина взяла в руки палочку и начала с самого простого — с нот. Она подзабыла нотную грамоту и теперь сетовала на себя за то, что не сумела приобрести пособие-другое в Штормграде. В Орде музыка не была самоцелью, и отношение к ней было соответствующим. — В нашем племени мы много пели, — рассказал Зар, когда, по прошествии нескольких часов нескладных объяснений, он усвоил концепцию деления звуков по высоте на ноты. — Слова имели огромное значение и то, как ты их произносишь, тоже. Мне кажется, что меня не добили вместе с остальными только потому, что я хорошо произносил слова и в общем хоре мой голос вел все племя. — Вместе с остальными? — повторила Ровэн. — Какими остальными? — Ну, мамой, папой… — За что их убили? — Я же говорил, — пожал плечами он. — Мой дядя предал племя. — И они вырезали всю семью?! — Попытались всю, но меня Бвонсамди забирать не захотел. Зато скрижали с их именами не успели разбить — я глубоко их зарыл, — доверительно шепнул тролль и задрал голову к небу, оплавленному закатом. — Они там, с Лоа. Дядя, наверно, тоже достоин быть с Лоа… — Думаю, твоему дяде лучше с той, ради которой он предал племя, — задумчиво произнесла Мира. — Разве мы выбираем, куда попадем после смерти? — встрепенувшись, спросил тролль. — Выбираем, да?! — Думаю, да. Все зависит от того, во что ты веришь. Зайнир помолчал. На его поясе давно уже не болталась связка амулетов. Он лишь сейчас понял, насколько ему было легче жить без этой связки. — Наверное, потому меня и не забрал Бвонсамди. Я никогда по-настоящему в него не верил… — У тебя впереди вся жизнь. Рано думать о том, куда идти после смерти, — заверила его женщина и поднялась на ноги. — Возвращайся к Гришке, и чтоб к моему приходу на столе стоял ужин посытнее. — А ты куда? — Навещу Саольриса в Волоке. — Зачем? Давай пошлем Танраксис? — Я и ногами дойду, Танраксис вряд ли сможет ему объяснить, что мне нужно. — Но ночью на улицах опасно! — Нашел кому рассказывать. Иди-иди, сама разберусь, — фыркнула Мира. Суть контрабанды в том, чтобы человек получил то, что хочет. А она очень, очень хочет получить классический учебник по вокалу и сольфеджио. Ее отец пересказывал эти книжки своими словами и всегда показывал, «как надо», на практике, но ей до отца далеко. Сао дал адрес своих подельников и показал условный стук, но попросил без надобности к ним не приходить, чтобы не подвергаться лишнему риску. Постучавшись в дверь неприметной хижины нужное количество раз и, не поднимая глаз, спустившись в подвал, она подошла к завернутому в тряпье воргену и потрясла его за плечо. — Эй? Ворген подпрыгнул на месте и выронил из рук охапку высушенных трав, которую делил по небольшим мешочкам. — Ч-чего тебе? — не своим голосом спросил Сао, обернувшись. — С тобой все в порядке? — В-в полном, — он спрятал высушенные травы под подол плаща. — Что ты хотела? Мира уже не думала о музыке — ее глаза подозрительно сощурились: — А ну-ка посмотри на меня! Контрабандист поднял на нее взгляд опухших, воспаленных глаз, и тут же отвел его. Сутулые плечи передернуло. — Чего так разнервничался, а? Чем ты тут занимаешься? — чуя неладное, спросила Ровэн и вынула из наспинных ножен глефу — она теперь с ней не расставалась. — Не лезь не в свое дело! — рявкнул вдруг Саольрис, косясь на притихших подельников, обернувшихся в их сторону. — Проваливай, раз тебе ничего не нужно! На Ровэн редко повышали голос — а потому она, не раздумывая, как следует вмазала крикуну по волчьей морде. Ворген гулко ухнул, из разбитого носа на половицы упало несколько капель крови. В следующее мгновение женщина почувствовала между лопаток кривое лезвие короткого кинжала. Ну, это уже перебор. Рука, державшая кинжал, подрагивала — Мира всего-то и сделала, что вывернула эту руку из плечевого сустава и завела за спину нападавшему, в снулое лицо которого пристально вгляделась. Ордынец казался совсем еще юным — а белки его глаз уже потускнели. — Это… это что, наркопритон?! — оглядев подвал, ахнула Ровэн и перевела взгляд на воргена, вжавшего косматую голову в плечи. — Сао! У тебя совесть есть?! — Должен же я на что-то жить… — У нас достаточно денег, чтобы ты не занимался такой дребеденью! — рявкнула она и схватила контрабандиста за шкирку. — Их не хватит до конца моей жизни… — сипло прошелестел ворген. — Значит, мы заработаем еще! Зашла, черт подери, учебники попросить… — Никаких «мы» не будет, — продолжал Саольрис. — Нашей сделке давно пришел конец, скоро конец придет и дружбе… — Что ты несешь? Чей еще конец?! — затаскивая дельца вверх по лестнице, ведущей из подвала в хижину, прошипела Мира. — Жди на улице! — и вышвырнула оборотня за дверь. Хозяева притона и подельники воргена принялись шикать и бранить ее за поднятый переполох, но вместо того, чтобы внять их увещеваниям, женщина заорала во всю глотку: — ВОН ИЗ ДОМА! — и для пущей убедительности пнула в сторону лестницы схватившихся было за топор хозяев. — ПОШЛИ ВОН, ЕСЛИ ЖИЗНЬ ДОРОГА! Выставив всех присутствующих за двери, она беспардонно перевернула в хижине все столы и разворотила все ящики, а найденные в них увесистые пучки сушеной травы с отвращением сбросила в подвал. Не слушая воплей подельников, доносящихся снаружи, женщина запалила в очаге ножку сломанного стола и пробежалась по подвалу, где увидела скрюченное тело причастившегося к травке гоблина — он только пускал слюни и закатывал глаза. Пришлось взвалить его на плечо — своими ногами он идти не мог. Наконец, носком сапога Ровэн свалила охапки травы в одну кучу посреди притона и подожгла от тлеющего бруска, затем бегом взбежала по лестнице, покрепче заперла подвал, подоткнула все щели смоченной ветошью, чтобы дым не просачивался наружу, и выбежала на аллею. — На, делай что хочешь — но не дай ему окочуриться от кайфа! — прорычала Мира, всучив Саольрису тело гоблина. — А вы — следите, чтобы не было пожара! — обратилась она к ошеломленным хозяевам и стоявшим, беспомощно раззявив рот, подельникам. — Что ты наделала?! — ныл ворген. — Если нас сейчас поймают… — Да кому ты дался! — огрызнулась Ровэн. — Мы в Волоке, а на улице ночь! Никто тебя не отличит от какой-нибудь плешивой орочьей псины. Где ты набрал столько этой дряни? — На «Девичьем капризе», — вытерев рукавом кровь, сочившуюся из разбитого носа, ответил контрабандист и принялся обмахивать гоблина лапой. — Аро ведь отправил гроссбух в Кабестан? — Да, в ответном письме сказали, что корабль так и не прибыл в порт… Не говори ему об этом, — и Сао поднял на нее умоляющий взгляд. — Не го-во-ри! Мира поколебалась. — Хорошо. Ты сам ему скажешь. И объяснишь, с какой стати ты со всем этим связался. — Он перестанет мне доверять, — пробурчал делец, опуская гоблина, начавшего приходить в себя, на землю. — Если вместо тебя скажу я — точно перестанет. Живой? — спросила Ровэн, кивая на гоблина. — К утру оклемается. — Отлично, идем. Сегодня заночуешь в стойлах, а завтра Аро наложит морок… — Далеко собрались? — окликнула их троллиха, чья хижина превратилась в кучу разломанного барахла, и вызывающе уперла руки в бедра. — Кто теперь за это заплатит?! — Ты, — без малейшего замешательства ответила Мира и подняла за воротник гоблина. — А он, — она потрясла гоблином перед лицом троллихи, — выступит в качестве свидетеля, если по каким-то причинам ты не захочешь брать на себя ответственность. — Это шантаж?! — взвизгнула та, сжав кулаки. — Это предупреждение. Первое и последнее. Ордынка сверкнула глазами в сторону несмело жавшихся друг к другу подельников и кивнула на виновников переполоха: — Убейте их!!! — Многовато просишь, они едва на ногах стоят, — хмыкнула Ровэн. — Шли бы лучше по домам. Не завидую вам, когда начнется ломка… Но упоминание о ломке кого-то всерьез задело — и на Миру бросился один из посетителей наркопритона. Саольрис хотел полоснуть его когтями, но женщина перехватила лапу воргена и молча отвела ее в сторону — в драке не было никакой необходимости. Координация, как Ровэн и предполагала, у нападавшего заметно хромала — он споткнулся на ровном месте и рухнул ничком. — Убого, — констатировал контрабандист и спрятал когти, готовясь направиться к стойлам, однако вслед за первым осмелел и второй, и третий… Смелость эта испарилась, будто и не было ее вовсе, когда по Волоку пронеслось ржание, выворачивавшее душу наизнанку, а дробный стук копыт эхом отскочил от песчаных стен ущелья, по дну которого тянулся Волок. — Эта животина в последнее время постоянно оказывается как нельзя кстати, — потрепав по холке Мерзавца, до сих пор сжимавшего в зубах обрывок ее рубашки, хмыкнула Мира. — По запаху меня находит? — Ага. Запаху неприятностей, — забираясь на жеребца, в кои-то веки стоявшего смирно, ответил Сао. Вперед него на скакуна лихо запрыгнула Мира и перекинула через седло тихонько бредившего гоблина. — Что-что, а бедокурить ты умеешь. — Учусь у лучших, — откликнулась Ровэн и дернула поводья на себя. Добравшись до таверны, они напоили гоблина дешевым сидром и оставили на попечении хозяйки, дав ей полное право содрать с несчастного все до последнего медяка, когда тот очнется, и распрощались до следующего вечера.

***

Несмотря на свою неоспоримую компетентность в вопросах колдовства, которая делала Зевроста исключительно приятным собеседником в глазах полукровки, орк не разделял ту беззаветную любовь к магии, которой пылал Арьери. Насколько он успел заметить, в Расселине теней вообще никто не относился к колдовству как к чему-то, представляющему интерес само по себе. — Это не более чем средство достижения целей, — считали культисты. — Не ты должен служить чернокнижию, а оно тебе. Никто из них не был склонен к благоговейному созерцанию того, во что в умелых руках трансмутировала мана. Никто не прельщался видом перетекавших из одной формы в другую пластичных потоков магии Тьмы. Никого не восхищала та легкость, с которой аркана преобразовывала пространство и время вокруг себя. Никому дела не было до волнительных чувств, которые пробуждал опаляющий жар стихийного пламени. Ведь все это не имело отношения к физическому уничтожению противника и приумножению своей мощи. — Многие становятся одержимы Скверной так, как пьяница одержим бутылкой, — заметил орк, застав заклинателя за вдохновенной ворожбой перед одной из консультаций. — Но ты одержим магией как любимой женщиной. Это гораздо опаснее. Магистра нередко обвиняли в излишней экзальтированности, но слова Зевроста особенно смутили полукровку — потому что с того дня, как он впервые заявился в Расселину теней, он ни разу не вспомнил о женщине, которую в мыслях привык ассоциировать с любимой. Он вообще ни о ком не вспоминал, погрузившись в свои эксперименты. К сожалению, успехом они не увенчивались. Если порча и аркана, сливаясь вместе, многократно усиливали действие друг друга, то слияние арканы и стихийного пламени, равно как и слияние стихийного пламени и порчи, порождало червоточины концентрированной магии, грозившие пробурить в изъеденном помехами пространстве разломы в другие измерения. Попытки нейтрализации компонентов энтропического огня оказались еще печальнее — стоило полностью уничтожить один из его компонентов (антимагией — аркану, эссенцией воды — стихийное пламя и Светом — демоническую порчу), как он истлел, превратившись в то, что еле-еле сумели изгнать объединенными усилиями несколько опытных жрецов, в спешном порядке призванных в Расселину. В Скверне так тесно переплеталось все, что делает колдовство — колдовством, что ее можно было либо полностью уничтожить, либо полностью отдаться в ее власть. Никаких альтернатив. И снова этот волк, вечно путавшийся под ногами обитателей Расселины, мельком взглянул на полукровку и исчез… Но Арьери было не до него. Он писал очередной рапорт Траллу и думал о том, что не перестанет быть клейменным даже в могиле, если только тот фанатичный безумец не сожжет его заживо в столпе божественного Света. А тот фанатичный безумец, отмахиваясь от вившихся вокруг него дуротарских мошек, вот уже несколько дней выслеживал клейменного и с каждым часом становился все ближе к своей цели.

***

Саольрис поднялся на второй этаж таверны и застал полукровку спящим мертвым сном. Вчера заклинатель с самого утра казался утомленным. Сил его хватило лишь на то, чтобы наложить чары морока на воргена и обновить иллюзию Миры, после чего он вновь задремал. Хозяйка, орчиха грубоватая, но добродушная, предлагала разбудить и насильно накормить чернокнижника, однако контрабандист вместе с Ровэн сумели отговорить ее от этого, после чего ворген отправился искать то, о чем просила Мира. Делец не имел ничего против тролля — тот казался ему неплохим парнем — и все же идея обучать дикаря музыкальной грамоте была, на его взгляд, странноватой. Танраксис от нечего делать увязалась за ним. Сао, опять же, не возражал — она никогда не лезла с расспросами и не путалась под ногами, а только смирно сидела на плече и временами покаркивала на прохожих. Контрабандисту пришлось поломать голову над тем, где же достать необходимые учебники. Тауренов с их горловым пением не стоило и тревожить, а вот син’дорей… Их культура была частично разрушена потрясениями, выпавшими на долю Азерота, но она до сих пор оставалась одной из самых развитых. Впрочем, вряд ли они издают учебные пособия на орочьем или всеобщем — придется Мире возиться с талассийским. Сообщение между всеми крупными городами Орды осуществлялось либо дирижаблями, либо порталами. А чтобы приобрести что-то из Луносвета, воспользоваться придется и тем, и другим — это удваивает цену, если обращаться к транспортным компаниям напрямую. Но логист, получивший в свой карман не облагаемую ни налогами в казну, ни страховыми взносами за курьеров чистую прибыль, способен творить настоящие чудеса! Ах, что бы этот мир делал без коррупции и спекуляции? — Слетай, обрадуй Миру — книги придут в течение трех дней, — сказал ворген метаморфу, чьи глазки-бусинки любознательно разглядывали рабочее помещение гоблинов, ведающих транспортными потоками и снабжением городов по всей Орде. — К-кра! — гаркнула ворона и спорхнула с плеча контрабандиста. Пролетая над Аллеей Чести, Танраксис всхрипнула, и перья встали дыбом — по аллее плелся, покачиваясь, паладин, которого они сплавили в море. Он не должен ее увидеть! А потому ворона плавно спикировала в первый попавшийся переулок и бросилась к таверне, где они остановились, обходным путем.

***

Ровэн и тролль, уставший от постоянных тренировок, неспешно прогуливались по аллеям Оргриммара, вполголоса напевая «Плач Высокорожденных» — довольно популярное среди син’дорей произведение, которое, напившись в кабаке, выл какой-то маг. Помимо этого бедолаги им еще встретился жалкого вида попрошайка. Стоило ему протянуть к ним заскорузлую ладонь, как Мира не раздумывая запустила руку в карман и отдала все, что там лежало — около пяти серебряников, если не больше. Попрошайничество в Орде осуждалось больше пацифизма, но искоренить его даже оркам было не под силу. За последнее время наплечный рюкзак Зайнира заметно потолстел — к бережно завернутой в холст мандолине и небольшим кожаным барабанам прибавился мулгорский рожок, подаренный кем-то из прохожих тем вечером, когда они играли на улице. Сегодня Зар был хмур и даже несколько раз сфальшивил, выводя мелодию на этом рожке. — Ты чего? — спросила Мира. — Тот надоедала — ты его обеспечила на неделю вперед, — фыркнул тролль. — Хорошо, если так — по-моему, он все прокутит за день. — Пять серебряников — мы за все время столько не заработали, пока били в барабаны! — И что? — Он просто так получил больше, чем мы! Ровэн пожала плечами. Раньше она тоже с презрением относилась к нищим, опустившимся до того, чтобы клянчить, но в последнее время ей жилось так хорошо, так спокойно, что стало искренне жаль тех, кто вынужден влачить свое существование с одной лишь надеждой на чужое милосердие. — Знаешь, — подумав, сказала женщина, — это счастье — уметь делать что-то, за что тебе могут заплатить. Тот «надоедала» такого счастья лишен, и ему остается только унижаться, и пять серебряников за унижение — это не так уж много. Я бы не стала назойливо лебезить перед кем-то и за тысячу золотых, так что перестань дуться… Они проходили мимо тоннеля, ведущего в Расселину, когда из него выскочил облезлый волк. Вслед ему летела опаленная головешка. Из тоннеля донесся хриплый крик: — И не кажи сюда носа, чертов кабысдох! Волк, мечась по аллее, заскулил. Палящий зной и пыль жгли язвы на его шкуре так сильно, что зверь весь подергивался от боли. Мира свистнула. Волк обернулся на этот свист, поймал взгляд Ровэн и бросился в противоположную сторону, но Зайнир успел крепко схватить его загривок. Пока тролль пытался успокоить дрожащую зверюгу, женщина заглянула животному в пасть — зубы оказались сплошь гнилые. — Удивительно, как такой половой коврик еще не зарубили, — изумилась она. — Может, потому он и прятался там? — кивая на Расселину теней, спросил Зайнир. — Мы ведь вылечим его? Женщина смерила волка пристальным взглядом и покачала головой. — Для начала отмоем. Ни один ветеринар в здравом уме и трезвом обонянии не станет работать с такой смердящей кучей меха. Взяв понурого зверя за холку, она повела его следом за собой, не в силах избавиться от ощущения, что животина смотрит на нее чересчур осмысленно.