Небо цвета войны

Часы на стене тихо тикают, отсчитывая секунды и минуты. Катя подводит глаза, красит и тщательно расчесывает ресницы. Ей предстоит встретиться с Званко, чтобы спросить его о том знаменитом ударе, начавшем войну. Символ национальной гордости Вайсении и борьбы за независимость на родине появляется очень редко, лишь на несколько недель в году во время сборов и игр сборной. Но пишут о нем — постоянно. «Интересно, — думает Катя, подкрашивая губы, — хранит ли Званко пожелтевшие газеты, воспевающие его удар на «Горном»? Или ему плевать на прошлое — и главное, что будет дальше?» Сама она помнит многое из войны фрагментарно. Рутина серых будней в памяти прерывается яркими вспышками выбивающихся из рядовых дней событий, встреч, разговоров, порой перепутанных, потому что само время отказывалось вести себя нормально в умирающем городе. Остальное память старается сгладить, упрятать в глубины подсознания — чтобы потом оно прорывалось ночными кошмарами и привычками, которые кажутся нормальным людям совершенно дикими. Лучше всего она помнит серое, будто заштрихованное карандашом небо — как главный символ всех тех месяцев в агонизирующем Погорене. Ехать до стадиона всего ничего — двадцать минут на такси через шумный, яркий, солнечный Мадрид. Плюхнувшись на заднее сидение, Катя достает мобильник, дорогую игрушку, постепенно становящуюся неотъемлемой частью жизни каждого человека, крутит его в руках, думает, позвонить ли редактору, чтобы рассказать, как продвигается работа над книгой. Решает: позвонит позже, после встречи со Званко. Зачем дергать человека лишний раз и к тому же тратить деньги? У стадиона не припарковаться, посмотреть матч стекаются тысячами, и Катя в очередной раз поражается, как дурная, в общем-то, игра способна объединять самых разных людей. Впрочем, она уверена: стоит только спросить кого-нибудь из знакомых спортивных обозревателей, и выяснится, что фанатское движение в Испании мало чем отличается от вайсенийского. Копни чуть глубже, увидишь все то же: наркотики, торговлю оружием и людьми, рэкет и бандитизм… Копать ей не хочется, ей хватает того, что она знает о «ракетчиках». Смотреть матч на стадионе для нее странно. В телевизионных трансляциях все выглядит иначе: камеры следят за игроками, крупные планы сменяются средними и дальними, а комментаторы подробно объясняют, что происходит на поле. Катя пытается следить за ходом игры, но быстро теряется: она не видит, какой номер какому передает мяч, тактические тонкости ей до лампочки. Но когда к концу первого тайма команда, в которой играет Званко, ведет 2-0, Катя неожиданно для себя чувствует в душе странное: гордость, радость, ликование. В середине второго тайма она уходит с трибун под недоуменные взгляды соседей по ряду. Просто не хочет после матча толкаться в очереди со стадиона. Она бредет в кафешку неподалеку, в которой заказала столик, чтобы спокойно поговорить со Званко, заказывает кофе. «Надо завязывать хлестать кофеин в таких количествах», — в несчетный раз говорит она себе. Званко появляется через час после окончания игры: Катя уже успела не только выпить несколько чашек кофе, но и съесть пирожное. К разговору она давно готова, вопросы прокручены в голове сотни раз. — Ты уже встречалась с Павло, — вместо приветствия говорит Званко. — Так что представляешь, что происходило в «Звезде» и вокруг нее в начале войны. — Хронология — это еще не все, — пожимает плечами Катя. — Память каждого человека уникальна, одно и то же событие в восприятии разных людей выглядит порой совершенно по-разному. Взгляд у Званко холодный, цепкий, злой. Даже когда он улыбается, выражение в глубине глаз не меняется. Катя хорошо знает такие взгляды — будто через прицел. Так смотрит чуть ли не каждый первый, кого война не размазала, а сделала злее. — Ты права, — коротко соглашается он. — Тогда слушай… Катя слушает, блокнот покрывается строками, похожими на взбесившуюся кардиограмму, но она никак не может отделаться от ощущения, что говорит не с настоящим Званко, а с его протокольной, прилизанной версией. Фразы точные, выверенные, аккуратные. Безликие. Он рассказывает ровно то, что рассказывал десятки раз до того разным журналистам — ровным счетом ничего нового, компиляция старых заученных слов. «Кто ты, Званко?» — думает Катя, пытаясь понять, как вытащить из этого протокольного разговора что-то настоящее. Она дожидается, пока Званко закончит свой рассказ, вытаскивает из пачки сигарету, задумчиво крутит ее в пальцах. — Знаешь, мне всегда казалось, что для общества война — это самый просто способ, чтобы уйти от проблем. Война начинается, когда вести ее проще, дешевле, понятнее, чем решать накопившееся, пытаться распутать… И когда те, кто чисто теоретически мог бы решить эти проблемы, никак не могут или не хотят договориться. — Примерно так, — Званко внимательно смотрит на нее, и Катя пытается понять, что скрыто за этим взглядом. Зацепила? — Сейчас нашей Вайсении нужна национальная идея. У нас она была до войны и во время нее — жажда обрести независимость. Но теперь Вайсения — суверенная страна. И ее лидерам надо решить, что же станет национальной идеей теперь. Что станет тем знаменем, вокруг которого объединятся люди. — Но это будешь не ты? — кажется, зацепила. Во всяком случае, он сказал хоть что-то новое. — Я не идея. Я могу лишь быть примером того, что можно после войны построить мирную жизнь, в которой есть место любимому делу. Катя слегка морщится. Вот ведь! Званко же прекрасно понял, что она хочет узнать, есть ли ему место среди лидеров нынешней Вайсении. Скотина самоуверенная. — Ты понял, о чем я, — с нажимом говорит она. Званко закатывает глаза, шумно выдыхает. — Понял, конечно. Но и ты пойми: я не политик. Я не имею никакого морального права решать за других людей, как им жить. Ни права, ни… — он ненадолго задумывается, — ни опыта, ни достаточных знаний. Главное, что я могу делать, я уже делаю. Я капитан сборной, и мы все, вся команда, продемонстрируем, что Вайсения может быть прекрасно представлена на международной арене и ее место в системе мирового спорта. «Протокольная фраза. Опять, — морщится Катя про себя. — Живые люди так не должны говорить». — Что ж… — тянет она вслух, лихорадочно пытаясь придумать, как все же вытащить из нагромождения канцеляризмов настоящего Званко. — Это достойная цель… — ничего не придумывается, и она сдается. — Думаю, мне пока достаточно информации. Если что вдруг, я тебе еще позвоню. Жаль, конечно, что футболисты нашей Вайсении в основном разбежались по миру… Она надеется, что теперь-то они смогут просто посидеть, поговорить о чем-то отвлеченном, и тогда-то, когда Званко расслабится, она задаст ему еще пару вопросов. Но вместо этого Званко кивает, подзывает официанта, расплачивается по счету. — Конечно, звони. — Званко обнимает ее на прощание, замирает, вдыхая запах ее волос. — Но если честно, Катя, — выдыхает он прямо ей в ухо. — К черту Вайсению. Мне не интересна политика, мне противен Станович, и после окончания карьеры я в Вайсению не вернусь. Эта нищая и разрушенная страна мне нахуй не сдалась. Ни она, ни ее нищие клубы с мудаками вместо болельщиков. Катя замирает, не силах не то что пошевелиться — дышать. — И ты никогда не напишешь об этом, — продолжает шептать Званко. — Потому что тебе никто никогда не поверит. А если ты позвонишь, я выдам тебе еще десять абзацев безликих протокольных фраз. Он размыкает объятия и быстро выходит из кафе, оставив шокированную Катю стоять посреди зала. Зацепила. Не поверят. Не напишет. В такси до гостиницы она кусает губы, бездумно вырисовывает пальцами на сумке узоры. Дыхания не хватает, вдох замирает у грудины, для воздуха не хватает места в груди… Катя знает, что все место в груди заполнено воем, слезами и истерикой. Она ловит свое отражение в зеркале заднего вида — глаза у нее блестят, может показаться, что в радостном возбуждении, но она знает: это слезы пытаются выступить. Слегка тянет где-то внутри, там, где сердце, там, где, наверное, гнездится душа. Катя не говорит себе ничего — нечего говорить, она и так все прекрасно знает, и слова, и что будет дальше, поэтому доехав, спокойно расплачивается с таксистом, не забыв про чаевые, в холле здоровается с администратором, поднимается к себе, медленно запирает дверь, аккуратно снимает рубашку, расправляет ее на вешалке, позволив себе лишь вскользь прикоснуться щекой к мягкой ткани, пахнущей духами, разувается, стаскивает джинсы и белье… И только усевшись на бортик ванной и включив воду, начинает тоненько выть на высокой ноте. Вой переходит в рыдания, во всхлипы пополам с невнятными словами, рвущимися из подсознания, Катя обхватывает себя руками, раскачивается, будто пытаясь успокоить. Слишком много для нее одной: и небо, и запахи, и шум Мадрида, и встреча с Павло, и Марк, такой непохожий на ее Марко, и Званко… «Не-могу-не-могу-не-могу, — прорывается сквозь рыдания, — не-могу-больше». Она переключает воду на режим душа, сползает в ванну, скрючивается на дне, чувствуя, как капли теплой воды разбиваются о голову, руки, спину. Она лежит, пока не успокаивается и не начинает чувствовать, что вода слишком холодная. Вытираясь мягким полотенцем, она отрешенно думает, что ей невероятно повезло с психикой. Она не пережила бы ни войну, ни подготовку книги, если бы не умела задвинуть собственное отношение к происходящему в глубины подсознания, отойти от себя самой на безопасное расстояние. Конечно, все это накапливается, а потом прорывается безобразной истерикой. И все же способность долгое время выглядеть и функционировать так, будто ей все нипочем, неоднократно спасала ей жизнь и рассудок. Катя задумчиво заштриховывала квадратики и прямоугольники зданий на карте Погореня. Под карандашом скрывались разрушенные в обстрелах дома, больницы, гостиницы, кафе. «Юбилейную» смело с лица земли два дня назад, и где-то там под завалами навсегда остались тела почти всех журналистов, приехавших освещать конфликт в Погорене, и десяток катиных блокнотов, исписанных нечитаемым почерком. «Было бы проще, если бы я тоже погибла, — почти равнодушно подумала Катя, заштриховывая квадратик гостиницы. — Это не было бы самоубийством. Это решило бы все проблемы». Оставив карту в покое, она пошла осматривать домик, в котором ей предстояло жить. Часы обстрела она провела, беседуя со Становичем, который настойчиво зазвал ее на интервью. Отказываться от приглашения, сделанного отрядом из четверых бойцов с автоматами, Катя не сочла возможным и теперь могла только гадать, знал ли Лука об обстреле заранее, и если знал, то почему решил ее спасти. И решал ли он спасти ее или просто — воспользовался моментом? У нее остался только один блокнот — тот самый, с его интервью, со злыми и хлесткими фразами, лозунгами и ненавистью к людям других национальностей. Лука не скрывал, что оружия у его бойцов более, чем достаточно. С неприкрытой гордостью он говорил о том, что у «ракетчиков» есть самые разные ракеты. «Было бы глупо не оправдать собственное название, не находишь?» — спросил он с гордой усмешкой. Гостиница встретила ее руинами. Она кинулась к дымящимся развалинам, пыталась оттащить бетонные блоки, сдирая кожу на пальцах, воя от безысходности и размазывая по лицу копоть, грязь и слезы. Потом она просидела на руинах всю ночь, пытаясь успокоиться и придумать, что делать дальше. Ее убежищем стал полуразрушенный дом в старой части города. Здесь, в зоне малоэтажной исторической застройки, еще пытались жить люди. И не просто жить — поддерживать друг с другом хоть какие-то связи. Люди, пытавшиеся быть лучше, чем их делала война, отрицавшие оружие, хотя так легко было возвыситься над другими, взяв в руки винтовку! Привел ее сюда Марко. Наутро после обстрела она стояла в очереди, топталась на месте — пункты выдачи были закрыты, но люди все равно приходили сюда, надеясь, что появится кто-то из гуманитарных миссий — пыталась сообразить, что делать дальше. Думать о тех, кто навсегда остался пеплом под завалами, было почти так же невыносимо, как о Серхио или родителях. — Что-то случилось? — Это выбивалось из привычного ритма. Обычно Марко коротко с ней здоровался, кидал пару ничего не значащих фраз и замолкал. — Я жила в гостинице в центре, — ответила она, пожав плечами. — Ночью был обстрел, вот и… не знаю, что теперь делать. — Я живу в небольшом домике в старой части города. Если хочешь — перебирайся ко мне. Она согласилась не раздумывая. Она знала Марко только по длинным змеистым очередям, но все было лучше, чем оказаться на улице или идти на поклон к Луке. Она понимала: приди она, попроси убежища, и ей найдут место. Вот только расплатиться предложат — душой. Катя была готова платить убеждениями за жизнь другого человека, как это произошло с Ириной, но продаться в рабство, клепать агитки и писать речи для сепаратистов за право дышать самой — нет. Дом оказался действительно небольшим. Два этажа, подвал, дыры в крыше и стенах от шальных обстрелов: никому историческая застройка на самом-то деле не сдалась, войска Гразнавии обстреливали в первую очередь деловой центр, здания правительства, редакции, объекты инфраструктуры. Самодельная печурка, мертвый холодильник, еле хрипящее на двух частотах радио на батарейках, кровать, сколоченная из паллет да отстойник для дождевой воды — вот и все, что составляло их унылый быт. — Я чуть не сошел с ума тут в одиночестве, — сказал ей Марко через несколько дней. Они учились жить бок о бок, притирались друг к другу, мирились с чужими привычками. И начинали разговаривать. Сначала — почти ни о чем, о текучке, необходимости залатать дыру в стене, заготовить дрова или приготовить еду. Позже, постепенно, исподволь — уже о себе. — Не знаю, что было бы со мной, если бы не ты, — ответила Катя. — Я совершенно потерялась после того обстрела. — У тебя же есть друзья в Погорене, — Марко небрежно кинул потертую кожаную куртку на кровать, потянулся. — Пошла бы к кому-нибудь из них. — Если бы сообразила… Да и знаешь, — неожиданно для себя самой сказала Катя. — Не хотела их напрягать. Сваливаться кому-то на голову. Это все было бы неловко, неудобно. Неправильно. И только пожала плечами в ответ на скептическую усмешку Марко. Она и сама понимала, что это звучит глупо, и все же… Она была уверена: приди она к кому-нибудь из знакомых, стала бы обузой. Не физически. Эмоционально. Ее не посмели бы не пустить, люди все же считали себя хорошими и вели себя соответственно, но она понимала: ее появление напрягло бы. Ночами Марко уходил в город. Возвращался с набитым рюкзаком: еда, дрова, вода. Снимал потрепанную куртку из толстой кожи, вешал ее на стул на кухне, будил Катю — день был ее временем, пока он отсыпался. Для разговоров у них был час-полтора вечерами, пока густые синие сумерки не превращались в ночную темень. — У тебя есть семья? — спросила она Марко еще через несколько дней. — Жена. Алина, — голос Марко потеплел. — У нас две дочки… Когда пошел весь этот всплеск национализма, мы решили, что им будет безопаснее у моей мамы за городом. А я остался здесь, жил в части… Пожарной части, — пояснил он, поймав вопросительный взгляд Кати. — Я пожарный. Был пожарным. — Что с ними? — тихо спросила Катя. — Хочу верить, что с ними все хорошо, — Марко потер лоб. — Если я не буду в это верить, я сойду с ума. По утрам, когда Марко засыпал, Катя тихо проходила в кухню, начинала готовить еду на день из тех запасов, что он принес, и тихо плакала. Она ничего не могла с собой поделать, слезы текли сами. Нескольких минут плача ей хватало, чтобы успокоиться и найти в себе силы прожить еще один день, выглядя спокойной и даже иногда веселой. — Ты хорошо держишься, — отметил Марко в один из вечеров, выслушав рассказ Кати о родителях, Серхио, Ирине — обо всем, что произошло с ее прибытия в Погорень. — Я хорошо функционирую, — протянула она, подумав. — Живу хреново, а функционирую просто отлично. — У тебя же есть не только старые друзья, но и просто знакомые, — Марко смотрел на нее внимательно, задумчиво. — Почему ты их не навестишь? «Навестишь»… Само это слово выглядело издевкой посреди разрушенного Погореня. — Наверное, не хочу им напоминать о себе, а себе — о них, — пожала она плечами. — Зря, — Марко застегнул куртку, собираясь уходить в ночной Погорень на поиски чего-то полезного. — Не замыкайся. Может, есть кто-то, кроме меня, с кем ты могла бы просто поговорить, не важно о чем. — Почему для тебя это важно? — недоверчиво спросила Катя. — Не хочу однажды оказаться в замкнутом пространстве с тем, от кого осталось только тело и ни грамма души. Когда он ушел, Катя обессиленно опустилась на стул. Почему-то этот разговор вымотал ее, опустошил до дна. И все же она понимала: Марко был прав. Она перебирала в мыслях имена, искала кого-то, не слишком близкого, но и не настолько далекого, чтобы не навесить. Имя всплыло случайно, когда Катя пыталась настроить хрипящее радио. Эзма. Катя не очень хорошо знала ее до войны. Эзма вела у нее занятия в школьной студии журналистики, раз в пару недель читала лекции, давала задания. Таких, как Катя, у нее был не один десяток. Малика, ее мужа, Катя знала гораздо лучше. Он ее, правда, не знал вообще, но это было неважно. Именно благодаря репортажам Малика Катя когда-то увлеклась журналистикой. Острый на язык, всегда точный в деталях, он вел несколько передач на радио «Вайсения». Слушая его, Катя убеждалась: журналистика — это интересно, это важно, это то, что может менять мир. Она так и не познакомилась с Маликом, пока училась в школе, но Эзма могла ее вспомнить. Наутро она вцепилась в Марко, не дав ему лечь спать, расспрашивала, как лучше добираться до студии радио «Вайсения». И вынесла ему мозг настолько, что он расхохотался, напялил на нее свою куртку из тяжелой потертой кожи, застегнул молнию, схватил за рукава и кружил ее по тесной кухне, пока Катя не взмолилась о пощаде. Она едва дождалась вечера — передвигаться по улицам днем она боялась: слишком велик был риск стать жертвой одного из тех, кто решил, что война — прекрасная возможность безнаказанно отстреливать людей. Огромное здание, где была студия «Вайсении», встретило ее лунными бликами, играющими на полуразрушенной стеклянной крыше, и запертыми дверями. Катя постучала, привалилась к стене, дав себе зарок: если никто не ответит за двадцать минут, она просто вернется домой. Эзма открыла дверь через семь минут. Пару секунд они смотрели друг на друга, а потом синхронно сделали шаг вперед. Несколько минут они стояли, обнявшись. — Жива, — выдохнула Эзма. — Слава богу, ты жива. Они сели за столом на первом этаже: сверху то и дело слышалось странное неритмичное постукивание, но Эзма не обращала на него внимания, и Катя решила не расспрашивать. Во всяком случае, сразу. — Из твоего выпуска примерно про половину я знаю, что они еще живы. Да, я стараюсь узнавать о судьбе своих учеников, — ответила Эзма на невысказанный вопрос. — Шестеро ходят под Становичем, четверо — в армии. Про остальных… Не знаю. — Как ты вообще? — спешно спросила Катя. Ей не хотелось расспрашивать о бывших одноклассниках: она боялась, что, услышав имена, позорно разревется. Эзма в ответ пожала плечами. — Как может быть радиостанция во время войны? Хрипим потихоньку… «Радио 1» и «Радио Погорень» тоже еще работают. Мы видимся иногда. Катя прикусила губу и впилась ногтями в ладони. Слышать про местные радио оказалось неожиданно неприятно. Эзма вопросительно наклонила голову. — Какая же я дрянь, — выдохнула Катя, отрезая себе возможность промолчать. — Заграничная фифа. Даже не подумала, что можно обратиться к местным коллегам. Что они могут знать вообще о жизни? Это же регионалы. Мы же круче. Господи, какая же я высокомерная мразь, оказывается. Она подавленно замолчала. Осознать такое о себе и тем более сказать такое вслух оказалось невозможно тяжело. Эзма покачала головой, дернула уголком губ. — Это тоже часть профессиональной деформации, — Эзма говорила ровно и слегка насмешливо. — И возрастных закидонов. — Прости, — Катя могла только шептать. — Ничего, — также ровно ответила Эзма. — Это нормально. Дети вырастают, уезжают и начинают считать свое детство глупостью, а то, что осталось за спиной, выкидывают из сознания. — А что Малик? — почему-то Кате показалось крайне важным получить ответ на этот вопрос, начать заполнять лакуны. — Я его ненавижу, — Эзма скомкала в пальцах бумажную салфетку. — Иногда я думаю, что если меня убьют во время одной из этих блядских вылазок, куда я ухожу, чтобы найти хоть какую-то информацию, полезную для жителей, он будет жалеть не обо мне, а о том, что больше никто ему не принесет новостей. Катя поперхнулась. — Ты можешь перебраться к нам с Марко, — только и смогла сказать она. Она и представить не могла ничего подобного. — Он умрет без меня, — кусочки салфетки, которую рвала Эзма, летели на стол как снег. — У него сложный перелом, без меня у него никого не останется, — Эзма посмотрела наверх, и Катя поняла: те странные звуки — это костыли стучат по полу. — Я не готова жить, зная, что из-за меня человек, который когда-то был мне дорог, умер от голода. Или что его расстреляли повстанцы. Или военные. Катя помолчала, потом несмело улыбнулась: — Как же вы всем одновременно насолить умудрились? — Если бы не война… — В глазах Эзмы плескалась безнадежность. — Если бы не его нога… Я бы ушла, Кать. Я раненая как-то вернулась, несильно, но неприятно, а у нас с бинтами швах, пришлось из ковра корпию соображать… Я сижу, представляешь, как дура, выщипываю ковер, пытаюсь понять, а то ли я вообще делаю, может, я просто рехнулась. А он… У Эзмы перехватило дыхание, и Катя пересела к ней поближе. Обняла за плечи, притянула к себе голову, начала укачивать — как ребенка, нежно, но уверенно. Эзма мягко отстранилась, посмотрела Кате прямо в глаза и четко, почти по слогам проговорила: — А Малик сказал, что раз я не принесла новостей, то лучше бы не возвращалась вообще, потому что без новостных передач ничего не имеет смысла, потому что мы даже больше, чем раньше, обязаны поставлять информацию людям. — Эзма… — у Кати перехватило дыхание. Ей пришлось прикусить губу, чтобы не разреветься. — Не уйду. Я не убийца. Потом, когда все закончится. Катя не решилась сказать, что до «закончится» Эзма и Малик, как и все остальные жители Погореня, имеют все шансы не дожить. Глупо было проговаривать вслух очевидное. Они обе понимали — никакого «потом» ни у одной из них, скорее всего, не будет. Она хотела перевести разговор на другую тему, поэтому жадно спросила — раз уж Эзма сказала, что два других местных радио еще выходят в эфир… — А что с остальными? С Айной, Норой, Ведраном? Эзма рассмеялась, негромко, но искренне. — Живы. Но вот оно, милая, вот оно! Вопросы, на которые нужны ответы, которые не может дать никто, кроме местного журналиста. Суть нашей работы в том, чтобы собирать и доносить информацию, а она не менее ценна, чем еда и вода. Человек не может существовать в информационном вакууме. — И вечная дилемма между событиями и новостями, — усмехнулась Катя в ответ. — А вот ее уже нет, — отмахнулась Эзма. — На войне любое событие автоматически становится новостью, а любая новость — событием.