бог-араска

Толчки с каждым разом становились ожесточеннее, раздирали изнутри все больше и больше и, казалось, доводили до полного ментального разрушения: ничто никогда не казалось таким страшным и ужасающим, как сейчас. Впиваясь пальцами прямо в мягкий длинный ворс, Юнги задыхался от страха и ужаса, от боли, пронзавшей его тело и сопровождающей каждый толчок вперед. Хрипя от уничтожающего его чувства, он закатывал глаза каждый раз, когда сознание готово было покинуть тщедушное тельце, однако от этого действия его сразу же останавливал тяжелый удар по спине и грозный рык. Приходилось сглатывать свою панику и жмуриться, шепча про себя: «Все закончится, все прекратится, нужно подождать». Как это случилось, он не помнил. В голове всплывали лишь картинки размозженных голов, которые он успел мельком увидеть рядом со злосчастной машиной, в носу еще стоял запах хлороформа, хоть юноша и не хотел уже спать от слова совсем, лучше — умереть. Руки были крепко связаны, только уже не за спиной, как тогда, и поэтому становилось возможным сжимать что было силы лежащие под собой волокна и представлять, что этими резкими движениями он после свернет себе шею, страшась жить с подобным позором. Нервно вдыхая, а после так же рвано выдыхая, он отчаянно сглатывал слюну, надеясь, что после ему не придется и дальше развращаться, пусть и против собственной воли. — Давай, двигайся, что застыл, — рыкнули раздраженно, и Юнги, уже не сдерживая слезы, всхлипнул не в силах даже дернуться. Все тело горело и плавилось от отвратительных ощущений, хотелось кричать, только вот невозможно было так оскорблять хозяина, и поэтому он позволил приподнять себя за бедра и продолжить пытку, словно доводя самого себя до самоубийства. Опозоренный, униженный, он чувствовал себя самым настоящим ничтожеством, потому что позволил себе быть наивным и доступным, доверился так легко, что его желания, мечты и цели, его реальность и личность были стерты в пыль, оставляя после себя лишь рыдающую слабую оболочку. Он проснулся уже скованным, обезвоженным и уставшим, будто та прогулка, начавшаяся неизвестно когда, продолжалась все то время, пока он был без сознания. Глаза, привыкшие к темноте, сначала отказывались воспринимать льющийся из-под двери свет, только вот никто не спрашивал юношу, удобно ему или нет: само нахождение в незнакомой темной комнате, в месте, которое он не знал, уже подразумевало то, что похитителям все равно на чувства и самочувствие Юнги, важно лишь другое. Что именно — сам он не догадывался, да и не хотелось. Внезапно его схватили за шею и, приподняв, швырнули на кровать, как тряпку какую-то. Мин всхлипнул и попытался привстать на локтях, чтобы перевернуться набок и облегчить боль, однако его тут же толкнули в плечо, не позволяя подняться и опрокидывая на скрипящий матрас. Ощущения это не смягчило ни разу, и Юнги снова всхлипнул, надеясь, что все закончилось и его наконец оставят в покое. Пока что так и было: прикрыв веки, он перестал слышать, его снова сопровождала тишина, а насильник, кажется, растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах гордыни и власти. От этого кружилась голова и хотелось блевать, но вместо этого Мин лишь скрутился в комочек, пряча лицо за ладошками и пытаясь спрятаться от угрозы. Несмотря на угасшее чувство страха, эту боль ничем смягчить нельзя было, по крайней мере, за такой короткий срок. Теперь, в условиях этого безмолвия, ничто не мешало ему рыдать, пропитывая одеяло горькими слезами, и Мин почувствовал себя, вероятно, самым несчастным и мерзким человеком на свете, тем, кто в первую очередь смерти и заслуживает: не жить ведь с таким позором! Аккуратно притронувшись к горящим ягодицам, он тут же отдернул руку, почувствовав на кончиках пальцев еще теплую, не засохшую кровь. Наверное, он поступил некрасиво, когда вытер ее прямо о светлое покрывало, не думая уже о том, что, возможно, получит за подобную наглость. Хотелось помыться и поесть: в животе неприятно урчало, ведь последний его прием пищи датировался еще утром того дня, когда он совершил самую большую ошибку в своей жизни. Однако все, что он мог сейчас сделать, — это снова прикрыть глаза пытаясь провалиться в сон в надежде, что проснется в реальности, такой приятной и хорошей, в котором он был самым счастливым и любимым. Однако даже дремой ему насладиться не дали, вдруг разрывая спокойствие и резко хватая за волосы, притягивая к себе. Насильник уткнулся ему носом в шею, жадно вдыхая запах и тихо рыча, словно прося не забывать, что он все еще тут. Юнги всхлипнул: неужели можно просто так выкинуть из головы хоть на секунду подобное предательство? — Джин, пожалуйста, — прошептал он в надежде что-либо изменить. — Ты ведь не такой, Джин… — Я не разрешал тебе говорить, — прошипел Дон, хватая его за волосы и оттягивая назад, после — губами прикасаясь к расцветшим синякам на тонкой шее и чуть прикусывая. — Меня очень легко разозлить, так что хватит. — Почему ты так?! — вскрикнул Мин, резко поднимаясь на локтях, будто нашел в себе силы сопротивляться, и глядя прямо в глаза своего мучителя, сталкиваясь с ледяной яростью и тихой угрозой. Ким усмехнулся, когда между их лицами оставалось всего ничего, и губы, казалось, должны были соприкоснуться в ласковом поцелуе, который подарил бы надежду и уверил в том, что все будет хорошо. Он смотрел долго, тягуче, так, что и сам пленник замолк, и злость с отчаянием в его глазах сменились растерянностью, той самой, за которой всегда начиналась пытка. Попытавшись выдавить из себя хоть слово, он заикнулся, полностью теряясь, в то время как глава на подобную попытку показать себя лишь растянул губы в холодной улыбке, тут же хватая за шею и заваливая на спину, не жалея истерзанное тело. Юнги взвыл, пытаясь выбраться и избежать очередной пытки, которую он заслужил, вероятно, только лишь из-за собственной глупости и желания быть замеченным: не дурак ли? Но неужели за подобную ошибку он заслужил подобное наказание, неужели быть изнасилованным и униженным от и до, быть преданным и абсолютно пустым изнутри — его состояние до конца жизни, ведь на свободу, он вероятно, не выберется никогда? Он так пытался быть хорошим, быть добрым, старался успокоить отчего-то разгневанного мужчину, принять и простить, но теперь, когда боль змеей дикой опоясала все тело, захотелось просто провалиться в бездну — и больше ничего. Впрочем, журналист так и сделал: уставший, шокированный организм отказался воспринимать реальность полностью, и дальше вместо четкой картинки юноша видел размытые краски, вместо звуков — эхо. А боль так и осталась вместе с ним.

***

С тех пор, как к нему в дом пришел монстр, все изменилось: в квартире вместо теплого солнца поселился холодный ветер, все стало темным и мрачным, и даже тишина больше не успокаивала, а лишь давила сильнее и сильнее. Хотелось закричать во все горло, а после разрыдаться, вернуться в прошлое и вспороть себе вены, прежде чем столкнуться с ним лицом к лицу и понять, что тебя уже ничего не спасет, хотелось прижаться к кому-нибудь хорошему, чтобы тот сказал, что все будет хорошо, что его спасут; однако такого человека во всем белом свете сыскать нельзя было, оттого и отчаяние росло с каждой секундой. Было страшно до безумия, кожа покрылась липким страхом, ужас поселился в сердце, казалось, навсегда. Пусть и прошло лишь несколько часов, растянувшихся на годы, Чимин понимал, что ничто не будет, как прежде, по крайней мере, пока Дон не уедет обратно в Корею. Нервно выдохнув, он осознал и с трудом принял факт долгого пребывания Сокджина в Китае: тот был азартным игроком, и вряд ли его интерес угас сразу же, как он вырвался из своей фальшивой оболочки и обнажил собственную гниющую душу. Нет, все должны были познать и гнев, и интерес чудовища: как и те, кто знал его до этих событий, как и те, кому только предстояло подобное. «Что же там произошло? — Чимин уткнулся носом в собственные коленки, обняв их, и прикрыл глаза. — Почему он снова обдурил всех, неужели не найдется никого, кто сможет его… Нет, невозможно». Горько вздохнув, юноша растерянно провел пальцами по собственной коже, думая о том, что лишь недавно сходил на процедуры и что, вероятно, скоро ему придется замазывать новые синяки и ссадины. Подобного не было уже давно, если не считать уже заживших ран на спине, так нежно и заботливо подаренных Тэхеном, но что они значили на фоне всех тех шрамов, стереть которые все же не удалось? Пак понимал: если не Сокджин, то разъяренный подручный выместит собственные злость и бессилие на нем, и тогда он уже точно получит официальный статус «груша для битья». И не только для этой семейки. Наверное, с другой стороны Чимин собственного хозяина понимал: сам ненавидел Дона настолько, что иногда смотрел сквозь пелену злости и ярости; и осознание того, что нет у него перед этим ничтожеством никакой силы, расставляло всех по своим местам. Кима ставило на престол, Пака — под чужими ногами, словно тряпку какую-то. Роли не менялись годами, да и что могло измениться, если против Джина не мог пойти даже собственный брат? Юноша ненавидел эту беспомощность, ненавидел и не принимал факт господства Сокджина и подчинения ему Тэхена, человека, что даже не мог защитить его от чужих нападков. «Он мне ничем не обязан, — вздохнул мальчик, нервно срывая заусенцы и чувствуя, как сердце перестает бешено колотиться. — В конце концов, я все еще никто, и любое мое действие контролируется. Возможно, ему самому нравится наблюдать за этим». В квартире по прежнему царила тишина, и Чимин с горечью вспомнил, что Ким сегодня, вероятно, в принципе не придет, так как еще со вчерашнего дня он уехал в Шэньчжэнь, не слушая даже просьбы юноши быть аккуратнее: подобное пересечение границ между Китаем и Гонконгом всегда было слишком опасным, но у клана были свои лазейки даже в условиях этого страшного конфликта между государствами. Впрочем, студенту было не впервой так волноваться за любовника. Если посчитать, сколько раз в месяц он проводил дни в одиночестве, то число явно превышало восемьдесят процентов от общего количества дней. Он уже давно перестал жаловаться на подобные вещи, потому что понимал, что его мнение вряд ли где-то учитывается: такая уж судьба подстилки, пусть и самой красивой. Решив, что нечего больше бездумно валяться на полу, Чимин взял себя в руки и встал на ноги, пошатываясь и пытаясь окончательно прийти в себя. Коридор снова затопило солнечным светом, и мальчишка, слабо улыбнувшись, подумал, что, возможно, все будет хорошо. Позволив легкой блузе соскользнуть с плеч и с тихим шорохом упасть на светлый пол, он тут же подхватил элемент одежды и вместе с пакетом из бутика отнес вещи в гостиную, складывая на диване и уходя обратно. Пока дома никого не было, можно было позволить себе немного расслабиться и ходить не в кружевном халате, а в майке размера 3XL и коротких шортиках, что позволяли небольшому сквозняку проходиться прямо по нежной коже и щекотать ее. Младший с удовольствием потянулся, запуская руку в волосы и трепля сиреневые пряди, разрушая весь тот труд, на который он потратил целый час утром. Теперь стало все равно: понимая, что на ситуацию он не повлияет никак, мальчик решил пустить все на самотек и попытаться отдохнуть. Не позавтракав с утра, он изначально чувствовал себя плохо, но ощущение тошноты, пришедшее вместе с Доном, вскоре ушло, и Пак теперь не ощущал каких-либо болезненных ощущений. В животе вновь заурчало, и он прошел на кухню. Было слишком лениво готовить какое-то блюдо для себя, поэтому мальчик, пренебрегая диетой на день, быстро сделал себе бутерброд с сыром и кофе, игнорируя иные богатства, лежавшие в холодильнике: даже спустя много лет он любил самую простую еду. Тэхен в шутку называл его за это «простушкой», но тот не обижался, пожимая плечами и думая о том, что если в его жизни вновь произойдет нечто страшное и он попадет в ужасные условия, перестраивать собственный организм не придется. Люди быстро привыкают к хорошему, но о плохом забыть просто так нельзя. А так хотелось чувствовать себя любимым, а не использованным, человеком, а не куклой!.. Спустя несколько часов, прошедших словно в забвении, юноша, лежавший на диване, вздрогнул, услышав тихую мелодию и увидев горящий экран телефона. На нем высвечивалось ярким белым: «Тэхен» — и Чимин прикрыл глаза, не желая отвечать на звонок. Чувство, что его предали, не могло просто так уйти, и меньше всего он хотел сейчас говорить с подручным, оправдываться и лепетать, что он совсем не испуган, — еще больше. Ким терпеть не мог чужой страх. Звонок опять напомнил Паку о жестокой реальности, и юноша нахмурился, стуча пальцами по обивке дивана и думая о том, что же там произошло. Не сказать, что мужчина когда-либо рассказывал мальчику о планах Дона и клана или же передавал ему важную информацию, нет. Все объяснения были расплывчатыми и заканчивались лаконичным: «Это не то, о чем ты должен думать». А думать хотелось. Хотелось быть свободным если не от хозяина, то от его брата. Чимин внезапно вспомнил высказывания самого Сокджина, его уверенную походку и орлиный взгляд, уверенность и гордыню, волнами исходящими от него, и постоянное чувство страха, в котором он держал всех своих подчиненных. Подмяв под себя всех, этот психопат стал действительно сильнейшим, и Пак бы не поверил подобному, оправдавшись тем, что не может быть ненормальный человек настолько могущественным. Однако он сам стал свидетелем становления Кима как «правителя» и диктатора, и лучше бы все это было плодом его больного сознания, чем реальностью. Мальчишка в бога никогда не верил, в принципе отучился верить в кого-либо, кроме самого себя: жестокое прошлое показало, что ни одно единое божество никогда не откликнется на зов о помощи. После того, как Дон начал называть себя Богом, всякая вера рухнула окончательно и погибла с протяжным воем — иначе и быть не могло. В конце концов, мелодия затихла, и Чимин притянул к себе телефон, глядя на количество пропущенных и пришедшее на устройство сообщение. «Немедленно позвони мне, иначе Джей придет в квартиру». Юноша поморщился, думая о том, как же неприятно будет снова выслушивать выговор от начальника охраны, после — точно такой же, но от подручного. Лучше уж единожды услышать последнее, ведь Тэхена хотя бы можно смягчить чем-то, в отличие от строгого мужчины в возрасте, с которым Пак хоть и ладил, но временами терпеть не мог. Решившись, он все же набрал номер любовника и приложил телефон к уху, растерянно глядя на светлый потолок и находя в отражении самого себя. Слышались только долгие гудки, а в какой-то момент мальчик подумал, что подручный, вероятно, обиделся, однако тут же отмел эту мысль: подобное было не в его характере. Скорее всего, он просто отошел, и догадки Чимина подтвердились, когда он, наконец, услышал в трубке знакомый голос. — Почему ты не отвечал? — тут же спросил Тэхен, не тратя время на приветствие, однако в его голосе младший услышал не недовольство, а беспокойство. — Чимин, почему не отвечал? — Не хотелось, — честно ответил юноша, тихо бормоча и стыдясь собственного поведения: видимо, мужчина и правда испугался за него. — Я в порядке, просто задумался и не услышал сначала, а после уже поздно было. Тот не ответил, громко вздыхая, а Пак надул губы, не зная, что еще сказать. Оправдываться не хотелось, поскольку причина его грусти и тоски существовала и прямо сейчас, вероятно, вершила очередную казнь, в то время как сам он ожидал своего череда. Глупо было бы говорить, что Тэхен не в курсе всего происходящего и не понимает причину такого настроения, однако реакция его всегда была самой непредсказуемой, но зачастую отрицательной. В этот раз младший ожидал того же. — Включи камеру, пожалуйста, — послышалась неожиданная просьба. Студент нахмурился. — Зачем? — Хочу тебя увидеть, — он хмыкнул в ответ, переворачиваясь на живот. — А ты? — А я нет. Включай. Закатив глаза, юноша чуть пригладил волосы и поправил футболку, чтобы его внешний вид не был таким потрепанным. Уткнувшись подбородком в подушку, он включил камеру и, быстро потеряв интерес к пустующему окошку вместо изображения подручного, скучающе посмотрел в окно, не находя там ничего интересное. Раздался смешок — и Чимин тут же перевел взгляд обратно. — Что? — Прелестно выглядишь, — одобрительно сказал Тэхен, из-за чего юноша чуть покраснел и тут же прикрыл щеки рукой. — Почему прячешься? — Мне неловко говорить со стеной, — буркнул он, возмущенно глядя в экран. — Зачем вообще позвонил? Я думал, ты занят. — Мне сообщили, что Сокджин приходил к тебе, — голос подручного тут же стал холодным и мрачным, будто он был на месте Пака. — Он тебе ничего не сделал? Чимин замолчал на секунду, пустым взглядом глядя на лежащие около окна пушистые подушки. Подобной Дон его душил в прошлый раз. Может, в этом и была суть бога? Может, «удушье» — синоним к слову «жизнь»? — Малыш? — Нет, ничего, — сглотнул юноша, отворачиваясь и с улыбкой глядя в экран. — Он ничего не сделал, правда. Просто неожиданно появился, и я испугался. А после он ушел. — Угрожал? — Само его существование — угроза для моей жизни, — горькая усмешка тронула его губы. — Но я в порядке. Он ведь скоро уедет, правда? — Да. К тому же, он, кажется, нашел себе новую игрушку, поэтому все его внимание будет сосредоточено на ней, — голос Тэхена был спокойным, будто новости какие-то рассказывал, и Чимин округлил глаза. — Поэтому не беспокойся. — Он украл человека?! — Не ори, — раздраженно рыкнул мужчина; на фоне его голоса слышались чьи-то громкие голоса. — Я еду в офис, пока что ничего не знаю, просто предположение. Надеюсь, я не ошибаюсь. «Надеюсь, он сгорит в аду, — подумал Пак, раздраженно щуря глаза. — И все его приспешники». — Ладно, раз все в порядке, то я пошел, — нарушил тишину Ким; голос его вновь был спокойным и не грубым. Видимо, улыбнувшись, он сказал: — Отдохни и ни о чем плохом не думай, ладно? — Хорошо. Пока. — Пока, — и сбросил трубку, оставляя Чимина смотреть на пустой экран. Время тянулось медленно, впрочем, как и вся его жизнь: несмотря на богатства, он был заперт в золотую клетку, и, казалось, ничто и никогда не смогло бы вызволить его оттуда, по крайней мере, пока клан его мужчины процветает и становится сильнее с каждым днем. До тех пор мальчишке не стоило даже думать о каких-либо переменах, что смогли бы произойти в его жизни: не он был ее хозяином с тех пор, как доверился чужому человеку. Но что, если что-то все же изменится?

***

Стоя прямо на плахе, Чонгук чувствовал себя мертвым изнутри. Казалось, все накренилось, угрожая рухнуть и оставить после себя одни лишь руины, однако он уже был разрушен изнутри, и даже к утру боль его не прошла и не умалилась ни на каплю. Стоя перед подполковником и иными офицерами полиции, парень не смел им даже в глаза глянуть, понимая, что подвел всех: и собственного брата, и товарищей, и их родственников, и весь город. Он провалился, и не было ему никакого оправдания. На часах и пяти утра не было. Прибыли они в два часа ночи, изможденные, убитые и уставшие; тогда безумно хотелось спать, но их с братом тут же повели в медицинский блок. Хосока ранили в бок дважды, и после он сильно ударился, так, что на коже расцвела гематома, на шее также остались следы от ножа, благо, неглубокие. Сам командир был абсолютно истощен и чуть держался на ногах, хотя в начале пути казался бодрее Чонгука. Сам же парень получил лишь пулевое ранение в руку и небольшую царапину на левой щеке, которая, видимо, перерастет в небольшой шрам. Однако Чону вовсе не было дела до того, насколько явными будут повреждения на собственном теле. После им предложили сходить в душ, однако бойцы отказались, слишком разбитые и уставшие. Вскоре в участок должен был приехать подполковник с иными офицерами, и эти сорок минут братья потратили на сон, который был настолько тревожным, что оба проснулись с дрожью в теле и острым желанием отомстить за товарищей. Хоть с Хосоком он об этом не говорил, но чувствовал, что родственник его поддерживает. И теперь, стоя перед командующим составом, Чонгук смотрел на мужчин сквозь пелену, думая совершенно о своем. В голове невольно пронеслась мысль, что его отстранят от работы из-за потери самообладания, и офицер, испугавшись, тут же дернулся и поморгал, пытаясь вникнуть в разговор. — Что ж, старший лейтенант Чон, — пробормотал подполковник, ручкой рисуя что-то на бумаге, — потери, скажем так… огромны. Десять человек из двенадцати. — Так точно, — мрачно прохрипел Хосок. — И выжили только вы и ваш брат. Не подозрительно ли?.. — Подполковник, — выдохнул капитан, который и курировал их задание, — твои подозрения беспочвенны. Второй эскадрон был лучшим из лучших, я лично собирал их состав. Никто из них не стал бы жертвовать жизнью своего товарища даже ради спасения родного человека. В сердце Чонгука что-то сжалось. Внезапно его брат подал голос: — Нет, капитан, подполковник прав, — все тут же обратили взгляды на него, в то время как сам лейтенант прикрыл глаза. — Незадолго до того, как мы покинули здание, я увидел стрелка, который целился в моего брата. Чонгук склонился прямо над раненой в живот Мэйли. У меня были секунды, чтобы решить: или я позволю добить Мэйли и спасу брата, или выстрелю, но уже после того, как пуля настигнет его, — мужчина кивнул в сторону замершего родственника, — или же подставлюсь сам. В последнем случае Чонгуку пришлось бы нести Мэйли через лес самостоятельно, что в тех условиях закончилось бы кончиной обоих. — Значит, вы предпочли собственную жизнь и жизнь брата, старший лейтенант? — медленно проговорил подполковник, внимательно глядя на Хосока. — Верно? — Да, и я готов понести за это наказание, — твердо сказал Чон. — Как и за смерти всех моих товарищей. — Я считаю, что они сделали все, что могли, — покачал головой капитан, привлекая к себе внимание старшего по званию. — Наши противники подготовились лучше, чем мы ожидали. Хосок и его отряд справлялись без связи со штабом, и если бы не пришедшее со стороны врага подкрепление, отряд бы справился. Я отдал приказ найти, откуда сливалась информация, однако получим мы ее как минимум к полудню. Чонгук сглотнул, впервые с момента задания задумываясь о том, кто же посмел так жестоко их обмануть. В голове возникали самые разные предположения, но из-за крутившихся мыслей достичь единого решения было трудно, и офицер просто дернул головой, отвлекаясь. Подумает он об этом потом. — Все понятно, — подполковник хмыкнул, медленно поднимаясь с кресла и обходя братьев стороной. — Сейчас у нас есть проблемы поважнее, чем совесть двух выживших, поэтому разберемся с вами позже. Капитан, в двенадцать часов встреча, помните? — Помню, конечно, — кивнул мужчина, провожая взглядом ушедших за старшим по званию офицеров. Дверь хлопнула — и в кабинете наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и биением ветра прямо за окном. Все замолчали, не зная, что сказать, а Чоны и вовсе головы опустили, чувствуя себя абсолютно опустошенными и потерянными. Капитан же, сложив руки на груди, строго посмотрел на подчиненных, но после поудобнее устроился в кресле и сказал: — Садитесь, хватит уже стоять. Офицеры подчинились, аккуратно присаживаясь на стулья друг напротив друга и на секунду заглядывая в чужие-родные темные глаза, находя там отголосок собственной тревоги и страха. Казалось, такие сильные и храбрые, они словно сломались, увидев смерть всех своих товарищей. Это было определенно неправильно, и хотелось вернуться в прошлое и исправить собственные ошибки, однако подобного шанса им никто не предоставлял. Мужчина, однако, начинать разговор не торопился, притягивая к себе закипевший чайник и разливая кипяток по трем кружкам, предварительно засыпав в них кофе. Когда кабинет пропитался ароматным запахом напитка, младший приподнял голову, жадно вдыхая аромат: он ничего не ел с прошлого дня, и даже глотка кофе, казалось, было бы достаточно, чтобы и взбодриться, и утолить голод. Капитан, заметив это, по-доброму усмехнулся и протянул ему кружку первым, после — незаинтересованному Хосоку. Последний никак не отреагировал, лениво скользя пальцем по керамике и пустым взглядом уставившись на органайзер. — Вы пока пейте кофе, а я начну, — вздохнул старший, внимательно оглядывая братьев и ожидая, пока те начнут пить. — Это задание, оно не было легким, никто на благополучный исход не надеялся, и вы оба это знаете. Тем не менее, даже после слов «не все выживут» остается надежда на спасение и на хорошую концовку, потому что это намного проще, чем постоянно напоминать себе о том, что сказки не существует. Не думайте, что я вас не понимаю: я уже немолодой и пережил два своих отряда. Все мои бывшие товарищи погибли, и каждый раз в живых оставался я один. Чонгук и Хосок перевели взгляды на капитана, чувствуя, как колыхаются их собственные сердца. Как же тяжело было слушать чужую историю, но постепенно давление исчезало, поскольку хотелось породниться с человеком, пережившим их же горе. — Каждый раз мне приходилось падать и подниматься, — горько вздохнул мужчина, — и я чувствовал себя шокированным, обремененным и уничтоженным изнутри. То, как скоро мафия перейдет к более дерзким действиям и примется за полицию, было вопросом времени. Прозвучит жестоко, однако без жертв нельзя было обойтись, и, несмотря на то, что я знал и любил каждого члена эскадрона, я безумно рад, что вы вышли из этой битвы живыми. Вы не обязаны продолжать все это, однако я буду счастлив узнать об обратном, потому что вы оба по прежнему остаетесь лучшими из лучших. — Я не смогу больше возглавлять эскадрон, — хмуро сказал старший Чон, — точно не с другими людьми. — Пока что подобное и не требуется, — осторожно заметил командир, — поскольку все пошло совершенно не так, как мы задумали изначально. Поэтому вам лучше пойти домой и отдохнуть, а также не винить себя в произошедшем. Почему так смотрите, а? Да по вам все видно, поэтому давайте, допивайте и идите уже домой. — Когда с нами свяжутся? — наконец подал голос Чонгук, и мужчина, потерев бороду, задумчиво посмотрел на него. — Думаю, несколько дней вы точно сможете отдохнуть. Возможно, даже больше. Чон кивнул, отворачиваясь и погружаясь в свои мысли, в то время как старший брат задал начальнику какой-то странный и нелепый вопрос. Благодаря словам капитана на душе стало легче, однако тяжесть все равно была, и сколько бы он ни закрывал глаза, пытаясь отбиться от навязчивых мыслей, лица товарищей виднелись везде, особенно в самых темных местах. Скрипнув зубами, Чонгук тихо прошипел, понимая, что больше никогда, никогда он не позволит себе смягчиться и пощадить кого-либо, не позволит себя унизить и скорее уничтожит невиновного, чем позволит порвать себя на куски. Больше он не будет жалеть никого, поскольку мафия не побоялась так просто убить тех, кто стал ему настоящей семьей. И любого причастного к криминалу, он казнит своими же руками.

***

Бремя Сокджина было легким настолько, что, казалось, со временем оно проросло в крылья за спиной, и теперь любой укол совести казался скорее удовольствием, чем мукой. Даже сейчас, после столь сладостной пытки и полного разрушения штаба он чувствовал себя прекрасно, лениво отстукивая какой-то ритм по крыше машины и выдыхая кольцами сизый дым, пуская его парить по небу и так же разрушать воздух. Мужчине было так интересно наблюдать за чужим увяданием, что даже теперь он не побоялся встать прямо напротив школы и наблюдать, как проходящие мимо дети отшатываются от него и убегают, не смея заглянуть в глаза: бандитов любили немногие, одетых с иголочки мужчин со взглядом хищника — никто. И так забавно было смотреть на крысиный страх и улепетывание вдаль, будто это хоть как-то могло спасти их от того, кто уже положил на них глаз. Внезапный ветер волком накинулся на Дона, стараясь вырвать из зубов ненавистную сигарету и сбить его с места, однако Джин лишь мотнул головой, вновь приглаживая волосы, а затем глянул на небо лениво, словно играя с ним в гляделки и пытаясь сразить холодом в глазах. То не выдержало взгляда убийцы и спряталось за облаками, а мужчина лишь хрипло рассмеялся, выбрасывая окурок и попадая точно в мусорное ведро. Вспомнилось, как его называли безумцем и ничтожеством, только вот даже спустя несколько месяцев пряток Ким понял, что всем по прежнему стоит его бояться: навыки ничуть не растерялись, как и не утолился внутренний голод. Кто-то подозвал его, и глава лениво повернул голову, встречаясь взглядом с вышедшим из собственной машины братом. Тот выглядел раздраженным, походка его была резкой, кулаки — сжатыми. Да, ему точно не понравилось бегать за родственником по всему городу, однако что ж поделать, если Дон так изголодался по собственному городу и ощущению вседозволенности? Теперь, стоя в неблагополучном районе и выделяясь своими богатствами на фоне самой настоящей нищеты, Джин без сомнений привлекал к себе внимание, только вот младший брат все не понимал, зачем тому это нужно было. — Я тебя ждал, — пробормотал старший, лениво глядя на подручного и осматривая его с ног до головы. — Уж прости, что так получилось. — Ничего, — холодно ответил Тэхен, не принимая близко к сердцу фальшивые извинения. — Зачем ты сюда приехал? Неужели не легче было бы решить все в офисе? — Я уже там был, — насмешливо фыркнул Дон, улыбаясь, — и все посмотрел без чужой помощи. А вот тебя давно не видел, вот и позвал. — Увидел теперь? Я могу идти? Я сорвался с места из-за тебя. — Я тебя никуда не отпускал, — раздраженно процедил он, и младший поморщился, цокая и все же подходя к брату. — Дела подождут. Я давно не был тут, кстати. Подручный нахмурился и посмотрел на главу, не понимая, о чем тот говорит. Он, конечно, знал, что старший ничем в этом мире не побрезгует, чтобы добиться цели, однако как это соотносилось с этим нищим районом, созданным лишь для мусора? — Я тебе расскажу кое о чем, думаю, ты сам догадываешься, — Джин хищно улыбнулся, глядя на какого-то ребенка. — Мой азарт медленно утихает, и ты знаешь об этом. — О, как никто другой, — процедил Ким, с омерзением глядя на усмехающегося Дона. — Нашел себе игрушку, что ли? — М-м, — он цокнул, вновь задирая голову и разминая шею, — может и так. Мальчик так привязался к доброму детективу Сокджин-и, что я не посмел его бросить. — Ты украл ребенка? — Он сам пришел, ты что, — возмущенно ахнул мужчина, играясь, — как же я мог его бросить, вдруг бы его застрелила злая полиция! — Если это все, о чем ты хотел мне сообщить, то я пошел. Тэхен развернулся, решив, что ему тут больше делать нечего и что он потратил впустую много времени, носясь за братом и пытаясь понять, чего тот хочет. Конечно, это было неизбежным, поскольку невыполнение приказов грозило жестокой карой, однако раздражение доводило до дрожи в руках, и в голове плыли мысли о том, как же теперь все успеть. Хоть он и понимал, что его брат просто так ничего не делает, говорить с ним не хотелось, как и общаться в принципе. Оставалось надеяться, что он сможет доделать все как можно быстрее, а после вернется в теплый дом, к своему любовнику, который подарит успокоение и сладкий сон безо всяких забот. — Стоять. Он послушно остановился и замер, не поворачиваясь и стискивая зубы в ожидании. — Возможно, тебе понравилось быть на месте главного, братик? — голос Сокджина был спокойным, но в нем таилась такая ярость, какой во всем мире не было. Младший сжал челюсть, упиваясь своей ненавистью к этому человеку. — И как жаль, что это все закончилось, верно? — Мне плевать на это, — не стал кривить душой он. — Я хочу тебе напомнить, что правила игры не изменились, и если я узнаю, что ты превышаешь свои полномочия и хоть как-то лезешь в мои дела, планы, к моим игрушкам и прочему, пока я лично не прикажу тебе сделать это, останешься без головы. Напомнить тебе, как больно это бывает? — Вообще не понимаю, с чего ты завел этот бесполезный разговор, — шрам на затылке кольнуло, но Тэхен не обратил на это внимания, вновь начиная шагать вперед. — Я не жаден до власти, в отличие от тебя. Если у тебя есть сомнения, советую разобраться в себе. Он ожидал выстрела, крика, хватки на шее и прочего, что послужило бы следствием гнева Дона. Однако ничего не произошло, и подручный, решив не оборачиваться, так и сел в машину, после заглядывая в зеркало вида и не находя там Дона. Возможно, это было к лучшему.

***

Обезвоженный, измученный, со страшной болью в пояснице и диким желанием заснуть навсегда, Юнги, оставленный в одиночестве, кутался в тонкую простыню и пытался так согреться. Его долгие часы сопровождала тишина, хотя иногда все же казалось, что за дверью кто-то ходил, однако света не было, как и явного присутствия кого-либо в этом жутком месте. Лишь спустя несколько часов сна он проснулся, дрожа от страха и одиночества, в чужом доме и незнакомой комнате, старой и страшной. Он только сейчас заметил, что обои были ободранными, окна — заколоченными, а пол скрипел при каждом движении. Удивительно, но из нового в комнате был лишь мягкий коврик, на котором Мин и устроился, решив не испытывать на прочность старую кровать. Собравшись с силами, он на дрожащих ногах смог добраться до небольшой ванной комнаты, даже возликовал, когда из крана полилась пусть и холодная, но чистая вода. Понимая, что выбора у него нет, а подмыться надо, он оторвал от простыни небольшой кусок, намочил ткань и вытер ею кровь, надеясь, что на первое время этого хватит. Во всяком случае, выбора у него не было. После он снова вернулся в комнату, проверяя, заперта ли дверь. Та не поддавалась, и обессиленному юноше оставалось лишь покорно устроиться на полу и обернуться тонкой тканью, надеясь хоть так согреться в этом промозглом помещении. Живот постоянно урчал, напоминая о том, что пора покушать, однако Юнги в ответ на это лишь закрывал глаза, молясь богу, чтобы тот помог ему и спас от беды. Он пытался проанализировать ситуацию и понять, что же он сделал не так, почему его так подло предали, тем более человек, которого он полюбил больше всей своей жизни. Тогда же, услышав знакомый голос, столкнувшись взглядом с темными родными глазами, он сначала не поверил в происходящее, за что и поплатился пронзившей тело болью. Ким выглядел как самый настоящий тигр, желавший разорвать добычу на куски, а Юнги, сколько бы ни сопротивлялся, получал все больше и больше мучений, в конце концов захлебнувшись ими. И сложно было понять, что произошло: вдруг это близнец любимого, или же ему просто из-за шока показалось, что это Джин? Хоть боль и слезы просто так заглушить нельзя было, журналист пытался не судить, не разобравшись, а посему каждый раз просто тихо всхлипывал и прятался в простыню, пытаясь заснуть с надеждой, что все плохое пройдет. Прошло, наверное, достаточно времени, прежде чем послышался шум и грохот, а проснувшийся от этого репортер подскочил на ноги и прижался к стене, прислушиваясь к тому, что происходит. Громкие шаги становились все четче, и тогда юноша, не зная, радоваться ему или бояться, понял, что некто движется прямо к нему. Спустя мгновение дверь поддалась незнакомцу и открылась с громким скрипом, а Юнги сжал губы, глядя на знакомую фигуру и узнавая в ней любимого. Сердце вновь предательски заболело, слезы сами появились и потекли вниз, и он тихо прошептал: — Почему?.. Но ему никто не ответил, потому что Ким рухнул на пол, и Юнги заметил располосованные запястья. Раны были свежими, будто нанесли их несколько минут назад, и юноша, испугавшись, тут же нашел в себе силы подняться на ноги и подбежать к нему, чтобы зажать ранения тканью и посмотреть прямо в лицо собственного похитителя. Тот, казалось, и не бежал вовсе, в свете ламп коридора его лицо было мертвенно-бледным, и репортер, испугавшись, прижал пальцы к чужой шее: живой. Пухлые губы приоткрылись, словно Джин пытался сказать что-то, но Мин лишь покачал головой, оборачиваясь и глядя в коридор. Казалось, он мог бы прямо сейчас убежать от жестокой реальности и скрыться где-нибудь на улице, чтобы после вернуться домой, однако понимал, что он, возможно, сейчас даже в Гонконге, и вряд ли сможет просто так выбраться. Кроме того, лежащий на его коленях Сокджин что-то шептал, будто пытаясь сообщить нечто важное, и журналист покорно опустил голову, прислушиваясь. — М-мне так жаль, Юнги… — хрипел он, и в темных глазах юноша видел слезы, постепенно стекающие по щекам. — Я не х-хотел, я так сож-жалею… Все это… — Тише, молчи, — с беспокойством прошептал он, осторожно поглаживая чужие щеки и смачивая влажной тряпкой раны. — Я сорвался, — Ким поджал губы и прикрыл глаза, начиная дрожать, добавляя: — Н-но я так не хотел, я же так люблю тебя, ты не представляешь… — Пожалуйста, не трать силы! — сказал младший, пусть и так сильно хотел узнать правду: почему же Джин, его милый Джин, так поступил? — Я сейчас отключусь, но дай мне договорить, прошу, — прохрипел старший, и он все же кивнул, аккуратно вытирая пот с чужого лба, — нас преследует полиция, те ребята… Они не такие, какими казались нам изначально. — Что?.. — Я привез тебя в дом своих родителей, я знаю, что тут ужасно, знаю, что тут плохие воспоминания и давящая атмосфера, но… Это единственное безопасное место. Пожалуйста, доверься мне, — Ким крепко схватил его руку и переплел пальцы в своей любимой манере, а сердце Юнги екнуло, — кажется, они работают на мафию, поэтому сейчас преследуют меня и ищут тебя. Я после все расскажу, но, прошу тебя, доверься мне. — Но причем тут то, что ты меня… — Юнги всхлипнул, вспомнив о произошедшем и вдруг замолкая. — Мне так жаль, малыш, боже… Я… — Сокджин вмиг прикоснулся ладонью к его щечке, шепча нежно и с невыносимым сожалением в глазах. — Я не должен был срываться, я готов был рыдать, когда понял, что сотворил, я так позорно сбежал, испугавшись… Но я клянусь, пожалуйста, не оставляй меня, я не выдержу… Мин ничего не ответил, не зная, нужно ли это ему вообще, но вся эта информация словно хлыстом по нему прошлась, и он просто опустил голову, промолчав. Преступник смотрел на него, все так же сжимая чужую ладошку, а после слабо поцеловал, словно пытаясь извиниться. Он бы, возможно, сделал большее, однако в следующую минуту глаза его закатились — и сам он потерял сознание, мертвым телом застыв на коленях Юнги и позволив тому зарыдать в голос. Тело было разбито, как и душа. Ненависть к себе и своим жестоким мыслям затуманила здравый смысл, и юноша склонился над детективом, целуя его в щеку и сожалея о том, что сам не защитил любимого, в то время как он жертвовал собой ради него. И пусть в пояснице ломило, журналист знал, что сам совершил много грехов в этой жизни, в отношениях с Сокджином, но тот прощал его всегда, даже пощечины и истерики. Теперь, вероятно, пришло время отплатить, и Мин лишь притянул к себе мужчину, крепко обнимая его и утыкаясь носом в пропахшие чем-то волосы. Он простит его, потому что не умеет держать зло на людей, простит, потому что и сам виноват во всем. Дать человеку второй шанс — правило всей его жизни, и теперь, чувствуя, как мирно бьется сердце возлюбленного, который готов погибнуть ради него, Юнги слабо улыбнулся, целуя любимого в лоб и чувствуя, что все будет хорошо. Бог вверил людям истину: они должны любить ближнего. А любовь подразумевает страдание, верно? Потому что каждый заслуживает второй шанс.