бог-араска

«Удар — замаливание — прощение — сладость». Это был девиз Юнги в последнее время, это то, что позволяло ему двигаться вперед и не сметь даже думать о лишении собственной жизни. Синяки проходили медленно, как и другие побои, однако забывались быстро, и вскоре юноша перестал обращать на них внимание. Да и есть ли смысл думать о подобной мелочи, когда после акта насилия эти страшные метки нежно целуют и мягко массируют, чтобы побыстрее зажили, когда Сокджин мурлычет своим бархатным голосом: «Все будет хорошо, ты такой умница», обещает, что такое никогда не повторится. И нельзя было не верить, нельзя было не надеяться, потому что подобные клятвы и правда исполнялись, пусть и ненадолго. Никто не позволял ему долго думать об этом, и из Ада юноша вновь попадал в Рай, хоть и искусственный. Страх уходил быстро, но то были яркие эмоции; пассивное опасение за собственную жизнь поселилось под ребрами репортера и постоянно напоминало о себе, крича об опасности. Так или иначе, Мин ему подчиняться полностью не мог, хоть и понимал где-то в глубине души, что все это неправильно. Точнее, думать о подобном он мог только тогда, когда Дона рядом не было, однако тот, видимо, быстро раскусил чужую стратегию, а посему постоянно напоминал о своем существовании то звонками, то присутствием. С тех пор Юнги стал постоянным и невольным зрителем различных расправ, и юное сердце тревожно колотилось каждый раз. Боязнь оказаться на месте несчастных рос в геометрической прогрессии. Но Ким был мастером лжи и манипулирования, и вскоре журналист вновь убедился в его искреннем желании встать на верный путь и исправиться, ведь не будет злой человек добровольно идти в церковь и на коленях раскаиваться за все свои грехи, правда? Бог прощает каждого, и в прощении суть, так если нечто столь великое могло спокойно отпустить даже самое страшное, разве не должен ли был его последователь поступить таким же образом? К слову, юноша также последовал примеру старшего, желая привести и мысли, и душу в порядок. После исповеди наступало чувство легкости бытия. То смятение, наступившее после того, как его поставили перед фактом отсутствия у мужчины настоящего статуса «следователя», не давало юноше покое, но и тут коварный змей-искуситель убедил его в том, что это «нормально»: уж лучше, чем быть на стороне хитрой и вовсе не справедливой полиции, прогнившей насквозь структуре, не способной соблюдать собственные законы. Было больно воспринимать такие жестокие слова, однако выбора не было, ведь правда, кажется, действительно была на стороне Сокджина. После такого невозможно было с былой теплотой и любовью думать о бывших друзьях и эскадроне. Неужели они все были не такими, какими виделись глупому мальчишке?.. Казалось, все снова пришло в норму, ведь Ким не врал ему никогда и убеждал в том, что все, что он делает по отношению к младшему, — во благо и никак иначе. Хоть Юнги и помнил постоянно о возможности получить сегодня очередную порцию боли (однако боль, как его заверяли в церкви — возможность понять собственную душу), в остальное время мафиози сглаживал свое потребительское отношение фальшивыми извинениями и дорогими подарками. Не сказать, что роскошная жизнь была мечтой и целью, однако это было гораздо лучше и прекраснее после всех тех попыток верить то отцу, обещавшему славное будущее, то Хосоку, который клялся обеспечить им то, на что впоследствии сам же и наплевал. Когда-то в прошлом Джин пообещал ему, что сделает ради любимого все и выполнит все его желания, и пока что Юнги не в чем было его упрекнуть. При нем Дон лично приказал заказать путевки на море, и юноша с нетерпением ждал день поездки, а пока его времяпрепровождение ограничивалось покорным нахождением в квартире. И теперь, читая какой-то журнал и мотая худыми ножками, он вновь тратил очередной день в никуда. Это много раз заставляло его сомневаться в себе и корить за то, что он убивает время зря, однако Сокджин каждый раз, видя, что Мин занимается всякими глупостями, улыбался и гладил его по мягким волосам, говоря: «Правильно, не занимайся глупостями вроде статей. Все равно это — желтая пресса, а ты ведь не хочешь играть в подобные гнилые игры, верно? Хороший мальчик». И невозможно было сопротивляться, только лишь плыть по течению и позволять творить зверства по отношению к себе. Стараясь не думать об этом, младший плавно листал журнал, глядя на красивые лица и читая различные информационные колонки. Написаны они были хорошо и качественно, что было настоящим удовольствием репортера, и он увлекся так, что не услышал входящего звонка, и лишь после заметил накрывшую его тень. — Юнги. Вздрогнув, юноша подскочил на ноги и вытянулся, с испугом глядя на старшего. Тот, спрятав руки в карманах брюк, пристально осматривал внешний вид партнера, в том числе не оставляя без внимания шелковую рубашку со светлыми джинсами. Одежда облегала стройную фигуру, что точно понравилось Киму, и он одобрительно улыбнулся, подходя к Мину и кладя ладонь на тонкую шею. Младший вздрогнул, желая отойти назад, но вместо этого уткнулся носом в чужую грудь и мечтательно прикрыл глаза, наслаждаясь покровительственными поглаживаниями по волосам. Все будет хорошо, верно? — Пойдем. — А? — Юнги растерялся, не понимая, с чего настроение Дона так поменялось. — Разве ты не приехал отдохнуть?.. — Не совсем, — уклончиво ответил Сокджин, отходя назад и сверкая глазами. — У меня для тебя сюрприз. Иди в коридор и обуйся. — Можно я переоденусь? — робко спросил юноша, думая о том, что одет он слишком легко для прохладного вечера. — Нет. И снова пришлось подчиниться. Лишь когда он надел туфли, Ким жестом подозвал его к себе, многообещающе глядя, и Юнги прильнул, смотря на мужчину с интересом и ожидая какое-то чудо. Растерянность и страх прошлись по телу волной, когда старший внезапно зашел ему за спину и закрыл глаза повязкой, из-за чего внутри родилась чернь и осела каким-то отчаянием на сердце. Испугавшись, юноша дернулся, пытаясь снять мешающий предмет с лица, однако его руки тут же перехватили и сильно сжали, заставляя взвизгнуть от боли и жалобно заскулить, пятясь куда-то назад. К счастью, его тут же прижали поближе, обхватывая талию и шепча на ушко: — Не бойся, маленький, это необходимо, чтобы сюрприз точно удался. Я буду держать тебя, чтобы не было так страшно. — Не отпускай только, я боюсь темноты, — Юнги прижался к чужой груди и почувствовал, как его ладошку крепко сжали. — Обещаешь? — Конечно же, — пророкотал мужчина, заманивая в мир обмана. Из-за того, что ничего нельзя было увидеть, путь длился чрезвычайно медленно, однако нахождение рядом возлюбленного успокаивало. Юноша чувствовал, как они едут куда-то в машине, причем достаточно долго, и уже представил, что Сокджин все же решил исполнить свое обещание и отвезти его на море. Внутри разгорелось счастье, и он покрепче сжал чужую ладонь и улыбнулся, слыша в ответ смешок. Вероятно, это означало согласие. И вскоре они остановились, однако повязку снять ему никто не позволил, приказывая сидеть в машине и дожидаться чего-то. Вскоре послышался хлопок двери, и, вероятно, Ким вытянул его на улицу, крепко держа за талию и уверенно ведя куда-то. Не было вокруг ни шума волн, ни криков чаек, вместо этого прохладный ветер с улицы сменился душным воздухом, и исчезла всякая надежда. Вцепившись в чужую рубашку, Юнги задышал часто-часто, почему-то чувствуя затапливающую его тревогу, но ему никто не ответил, лишь ведя вперед. Снимать повязку было запрещено, а посему пришлось слепо семенить за Сокджином и молиться, чтобы ничего страшного не произошло. Он слышал чьи-то голоса, далекие крики и непонятные стоны, и понял, что это вовсе не море или что-то подобное, вовсе нет. Зачем же любимый привел его в такое ужасное место?! К ним кто-то подошел, раздался мужской незнакомый голос, и на простой вопрос Ким ответил лаконично, тут же утягивая за собой юношу. Вскоре вопли, полные боли и страданий, стали громче, но глава сам притянул к себе Юнги, внезапно шепча на ухо: — Это тоже часть моей жизни. — Что? — что-то внутри него, испещренное состраданием, возродилось вместе со странной привязанностью к мужчине. — Ты не рассказывал… — Просто чтобы ты знал, — его вновь ласково обвили за талию, окутывая теплом и заботой. — Я хочу, чтобы ты тоже испытал это, почувствовал. Не в физическом плане, но в моральном. — Но… — Ты считаешь, что все это пустяки? — Конечно же нет! — Тогда пойдем. Юнги кивнул, понимая, что не может так эгоистично проигнорировать чужую боль и отказаться перенести ее вместе с любимым. Вместо этого он пошел уже самостоятельно, не отставая и показывая этим, что готов ради Сокджина на все. Тому, вероятно, понравилась подобная инициатива, и они пошли уже быстрее, минуя крики незнакомцев и их мольбы. И все же сердечко сжималось, не в силах не сопереживать несчастным, но ему стоило бы подумать о самом себе: вели его точно если не на казнь, то на пытку. Вскоре шум прекратился, сменившись лишь стуком туфель о холодный кафель, и вместо запаха страха в нос хлынули ароматы благовоний. Видимо, теперь они находились не в крыле, предназначенном для «игрушек», а в месте более авторитетном, «высоком». Спрашивать и просить подробности Юнги не собирался, да и ему никто не ответил бы, поэтому он, слепо следуя за своим мужчиной, покрепче вцепился в чужую руку и доверился, молясь только на самое лучшее, но готовясь к худшему. В конце концов, если так он сможет облегчить чужую ношу, то будет великим счастьем для них обоих. Наконец они проникли в какую-то комнату: Мин понял об этом, когда холод коридора сменился неожиданным теплом, и он почувствовал приятный древесный аромат. Чуть отстранившись от Дона, юноша начал мотать головой, словно пытаясь разглядеть что-то сквозь плотную ткань, и вздрогнул, когда услышал незнакомый низкий голос. — Это?.. — Мой новый малыш, — раздался сладкий голос Кима, и младший нахмурился. — Не вставай, подожди. Юнги, вперед. Не успев уточнить, что именно от него хотят, он почувствовал, как его подтолкнули вперед, из-за чего несчастный чуть не споткнулся, но вмиг был пойман кем-то. Аккуратно перехватив его за запястья, некто усадил репортера на собственные колени и опоясал талию, чтобы тот не упал. Парфюм незнакомца был приятным, мягким, но маленький журналист был испуган настолько, что даже ласковые прикосновения казались ударами, объятия — тисками. Если бы не приказ Сокджина, он бы уже сбежал, однако такого права ему никто не давал, и оставалось лишь молча дрожать, терпя всю эту боль внутри. А Намджун, держа в руках столь маленькое сокровище, терялся, не понимая, зачем Дон решил провернуть подобное. Юнги — так назвал его глава — колотило, он не мог видеть ни хозяина борделя, ни место, где находится, так что его страх был обоснованным и логичным. Почему-то почувствовав себя виноватым впервые за долгие годы, Ким захотел успокоить младшего, однако под пристальным взглядом Джина сделать это не посмел, лишь перехватил его покрепче и сказал строго: — Я думал, это разговор не для посторонних ушей. — А ты видишь здесь еще кого-то? — губы мужчины тронула ухмылка. — Говори, что хотел. Мальчишка громко сглотнул, привлекая к себе внимание присутствующих, и Джин тут же цокнул раздраженно, из-за чего младший поджал губы и, видимо, зажмурился. Неприязнь к Дону росла скачками, и Намджун боялся, чтобы к концу их разговора это не стало слишком явным. — Ты намекал на то, что тебя привлекает факт монополии на те типы нелегального бизнеса, не имеющего покровителей-триад, — медленно начал мужчина, глядя в чужие темные глаза и встречаясь с ледяным безразличием. — Вероятно, ты имел в виду кого-то вроде меня, поскольку от покровительства Даныль Щин Пха я регулярно отказываюсь. — Верно. — Будет грустно, если ты сделаешь так, как и собираешься, — холодно произнес Намджун, на что Сокджин иронично изогнул бровь. — Не хотелось бы становиться с тобой врагами, Дон. Ты и так, кажется, переходишь уже все границы, нападая на триады и подгибая их под себя. Рано или поздно это аукнется. — Как жаль, что меня окружают крысы, которые меня ненавидят, но боятся настолько, что и вякнуть не смеют, правда? — он растянул губы в хитрой улыбке, глядя на то, как чужая ладонь аккуратно поглаживает возлюбленного по бедру. — Так почему же я должен играть не по своим правилам, раз мне никто не запрещает? Кажется, все идет успешно, Намджун, и останавливаться я и правда не собираюсь. В конце концов, ты, кажется, и не против. Будешь зато под протекцией клана, разве это не замечательно? Я ведь не такой подлый человек, а тебя никто не тронет, если, конечно, остатки инстинкта самосохранения не потеряли. — Ты смеешься? — процедил Намджун, и его прикосновения стали еще более жесткими, из-за чего Мин испуганно дернулся. — Найди кого-нибудь другого для своих игр, Сокджин, я свое просто так не отдам. — Запомню эти слова, — заскучав, Дон достал из кармана телефон и начал что-то искать в нем, после косясь на хозяина борделя. — А пока у меня минутный звонок, можешь познакомиться с «моим». Может, отдашь без угроз взамен на щеночка? И ушел, прижимая трубку к уху и начиная диалог властно и холодно — видимо, разговаривал с подчиненными. Ким проводил его долгим взглядом, чувствуя растущую внутри досаду. Наверное, из-за главы клана он чувствовал себя в последнее время беспомощным: у него был определенный авторитет среди лидеров триад, поскольку те нередко обращались к нему в поисках чего-нибудь «вкусненького», что мужчина им всегда предоставлял. Однако в случае с Сокджином все было совершенно иным, ведь тот любил искать себе игрушек самостоятельно, что, вероятно, ему удалось в очередной раз. Но стоять и ожидать чего-либо он не собирался, потому что мафиози также готов был к действиям, что и доказал в очередной раз. Справляться в одиночку с кланом было бы бессмысленно, ведь все, что Намджун имел, строилось лишь на самом борделе и охране в нем, что было несопоставимо с количеством бойцов Даныль Щин Пха. Спонтанная мысль обратиться к лидерам триад также была отброшена, ведь тягаться с монстром не хотел никто, особенно тогда, когда тот так холодно отбросил в сторону и растоптал все те устои. Сплачиваться против Кима также никто не собирался: какой тут мир между триадами, когда каждый хочет ухватить свой кусок, даже самый маленький? «Мразотные крысы», — раздраженно подумал Намджун, цокнув. Ладно, он подумает обо всем этом позже. Вспомнив, что на коленях у него все еще сидит маленький Юнги, о котором он не знал ровным счетом ничего, мужчина тут же сменил гнев на милость, аккуратно поглаживая юношу по плечику и чувствуя что-то неясное. Обычно такие же симпатичные и хрупкие мальчики пользовались большим спросом в его «заведениях», и Ким перестал испытывать к таким какие-либо чувства, кроме желания избавиться поскорее и получить долгожданную выручку. Однако теперь, держа в руках столь ценное сокровище, Намджун почувствовал нечто нежное по отношению к нему и, убедившись, что Сокджина в кабинете нет, аккуратно приподнял повязку, позволяя себе заглянуть в светлые янтарные глазки и увидеть в них страшное отчаяние. Журналист же, увидев незнакомца, дернулся и словно постарался сбежать, но мужчина крепче прижал его к себе, прижимая палец к губам и призывая громко не кричать: Дон шум ненавидел. — Не бойся, — прошептал он, начиная ласково поглаживать юношу по щеке и стирая слезы. — Я тебя не обижу и не трону, не дрожи. Нервно сглотнув, Юнги кивнул и начал осматривать кабинет, все так же прижимаясь к незнакомцу. Чувство страха медленно уходило, рядом с Намджуном он не чувствовал тревогу, только исходящую от старшего уверенность. Более того, тот снова подарил ему возможность видеть, и теперь Мин совершенно потерялся в себе и своих чувствах, чувствуя то отчаяние, то благодарность. Возможно, он как Фауст, которому сам дьявол для проверки веры послал счастье. Но от младшего, кажется, и не требовали ничего, внимательно рассматривая кукольное личико и все так же ласково поглаживая по бедру. В один момент их взгляды пересеклись, и журналист тут же смутился, отводя взгляд в сторону. Слишком высок был страх наказания. И, наверное, Намджун сам впервые всерьез засомневался, чувствуя тепло в собственных руках и видя в мальчике, вероятно, самое ласковое создание из всех уже увиденных. Внутри взыграли сомнение и уверенность, и захотелось забрать к себе, защитить, убедить, что все будет хорошо. То было странно и непривычно — вот так вот легко поддаваться новым чувствам, но вместо того, чтобы анализировать это, Ким сцепил пальцы на тонкой талии и на секунду прикрыл глаза, наслаждаясь мягким ароматом и желая присвоить себе. Наверное, он совсем уже сошел с ума, но разве это имело значение?

***

Пальцы вырисовывали интересные узоры в воздухе, позволяя юноше парить, наслаждаясь легкостью бытия и возможностью стать идеалом. Погружаясь полностью в искусственный мир, лисьи глазки остекленели и стали мертвыми, отрицая реальность и время. Невозможно было просто так оторваться от прекрасной сказки на экране, и мальчик улыбался, ощущая себя кем-то иным, а не Пак Чимином, юным пленником, которому даже жить так, как он хотел, не позволяли. Оставалось лишь притворяться персонажем завораживающей пьесы и думать о себе чуть иначе. Он видел свое отражение краем глаза в стоящем рядом с экраном зеркале. В легкой рубашке с нежными кружевами, светлыми уложенными волосами и крохотными блестящими капельками прямо под глазами, он напоминал самого настоящего лебедя, в своем изяществе напоминающего идеал. Возможно, Тэхен бы похвалил его внешний вид искренне, однако в этот раз Чимин постарался не для кого-то, а только лишь для себя. Теперь он жил в мире, где не существовало слышащих и говорящих; разучившиеся понимать друг друга, люди общались будто вслепую, иногда только используя жесты наугад. Движения кистей были плавными, полностью подстраиваясь и повторяя каждую мелочь на экране; сам юноша не отрывал глазок от актеров, играя и пропуская через себя все их эмоции. У каждого из них была своя роль и свой характер, свой темперамент и своя мечта. Чимин искренне любил каждого из них, несмотря ни на что, и теперь жил чужими жизнями, не боясь забыть про собственную. Сначала, когда на экране предстал образ Проводника, главного героя истории, который держал в руках судьбы людей и был за них ответственен. Измученный жизнью и молчанием старик, сошедший с ума, пронзил сердце Пака, и тот горько выдохнул, глядя на изрезанное морщинами лицо. Теряя своих клиентов раз за разом, проводник узнавал про это только через годы, и каждый раз отчаяние накрывало его все большей пучиной, из-за чего становилось трудно дышать. Будучи одиноким всю свою жизнь несмотря на то, что встречался с толпами каждый день, он стал ненавидеть весь мир, особенно родных, о существовании который помнил лишь краем сознания. Глядя на проводника, Чимин представлял собственного отца, образ которого уже размылся много лет назад. Маньяк — человек, заслуживший все самое плохое, желал для себя только лучшего. Прошли годы с его последнего преступления, однако жить с несчастьем внутри себя было невыносимо, оно разрывало, и юноша пальцами разрезал воздух, словно совершая преступление за мужчину и позволяя тому сбросить груз вины. Уставший от страшных воспоминаний, он яростно жестикулировал, грозясь покончить с собой, однако кому станет грустно, если в этом мире станет на одного преступника меньше? Мысли не давали успокоиться, крича о том, кто является грязью этого общества, и маньяк медленно сходил с ума, понимая, что, только забыв все, он сможет зажить заново. Это и будет счастьем. Но были и те, кто помнил бы об этом грязном человеке, даже если бы он погиб. Жертва, униженная много лет назад, потеряла смысл жизни и цель в ней в тот день, когда ее осквернили грязным образом — Пак сжал руки на шее, будто пытаясь задушить себя, повторяя одну из сотен попыток покончить с собой после подобного позора. Вскоре жалость к себе сменилась желанием отомстить — и теперь в этом была найдена мечта. Жертва считала, что только когда справедливость в этом мире восстановится, для нее найдется счастье. Бывший президент, человек творческий, погубивший все то яркое внутри себя еще в юношестве, когда поддался желанию родителей и поступил в желаемый ими институт. Прошли годы, десятилетия, а карьера политика, после — главы государства, не позволяла раскрывать свой потенциал полностью, запрещала, вместо этого заманивая деньгами и громким именем. К сожалению, детские мечты иногда редко перекрыть даже самым ярким успехом, и мужчина, наконец, потеряв свой статус, желал стать тем идеалом, каким он представлял себя в детстве. Желая стать частью искусства и быть способным писать шедевры, он решился на серьезный шаг, и Чимин, задрав голову, провел пальцами по собственному телу, словно показывая «искусство» во всей его красе. Настала очередь и Писателя, того, чья судьба была схожа с судьбой Президента, хоть и отчасти. Это был человек, который не побоялся бросить вызов родственникам и самостоятельно выбрал свой путь, крича о том, какой он храбрый и независимый. Годы проб и ошибок, жизни в нищете и полное безразличие людей к собственному творчеству убили в нем веру и в общество, и в самого себя. Вкладывая всю свою душу в работы, он, казалось, потерял ее полностью, и теперь внутри таилась пустота, покрытая безразличной оболочкой. И невозможно было наблюдать за тем, как люди оценивают чужие, менее талантливые произведения с улыбками и одобряющими жестами, в то время как на его собственные кидали редкие незаинтересованные взгляды. Чимин впился пальцами в собственную грудь, словно желая вырвать сердце — так Писатель показывал свое желание уничтожить искусство. Он уже его предал. Несчастный Сирота, самый младший и неопытный участник их экспедиции на фоне других выглядел счастливым, хотя в его глазах догорало самое настоящее несчастье. Что он мог чувствовать, если не помнил родителей, если те для него были расплывчатым неясным пятном, а сам он с детства рос среди чужих, уже привыкший к тому, что родного человека никогда не увидит, его тепло не почувствует? От него волнами исходили какое-то отчаяние и, наверное, спокойствие, однако просто так он бы не пришел. Чего же он желал? Что было для него счастьем? Богатство, образование или любовь всей жизни? «Увидеть родителей», — пронеслось невольно в голове Чимина, но он не обратил на это внимание, опуская руки и впервые не зная, каким жестом описать несчастного ребенка. В груди противно заныло, и он приложил к сердцу ладошки, пряча и стараясь успокоиться. Никогда любимая пьеса не вызывала внутри столько эмоций, однако теперь он почему-то попятился назад, шепча: «Успокойся, ты — это ты». Потому что внезапно увидел в маленьком мальчике самого себя. Однако запись не собиралась останавливаться. Собравшиеся герои, желая как можно быстрее достичь комнаты, в которой исполнятся все их желания, шли сквозь лес, и на пути их было множество трудностей, Чимин знал. В их группе было также множество других персонажей, однако все они терялись во тьме, открывая рты в безмолвном крике и пытаясь попросить о помощи. Только в мире, где люди разучились понимать друг друга и потеряли голоса, подобное провернуть было невозможно, и оставалось лишь тонуть в болотах и позволять волкам обгрызать собственные кости, с тоской глядя в след уходящим. Каждый раз сердце Пака разрывалось, ему больно было даже думать о том, насколько жестока гибель тех, кто просто оказался слабее, однако Тэхен постоянно напоминал ему, что таков закон жизни. Со временем подобная правда въелась в сознание мальчишки, и он помнил о ней всегда. Вскоре они подошли к желанной комнате — та была местом взрыва бомбы, из-за которой люди и потеряли свои голоса. Вероятно, то было своеобразной альтернативой, чтобы хоть как-то смягчить людскую долю, однако немногие даже доходили до нее. В помещение все проникли по-разному: Бывший Президент вбежал, словно ребенок маленький; Сирота скромно проскользнул внутрь; Жертва просочилась, желая, наконец, обрести желаемое; Маньяк прошел спокойно, точно так же, как и писатель. Чимин повторял каждое движение, за секунду сменяя несколько тел, и когда очередь дошла до самого главного персонажа пьесы, остановился. Проводник же, дождавшись, пока все зайдут, вошел последним, закрывая дверь на замок и позволяя каждому оголить собственные желания. И клиенты увидели друг друга, чужие желания, и тогда интересы столкнулись. Никто не знал, что ему делать и как действовать, но раз люди в очередной раз совершили ошибку, комната так же начала распадаться на куски, ровно шесть частиц, поделенных поровну. И тогда, оказавшись на расстоянии друг от друга, клиенты с Проводником обрели голос. Их уродливые пасти открылись, желая выплеснуть весь тот яд и закричать во всю глотку, и Пак, понимая, что это и есть для него конец истории, уже приготовился увидеть полноценную концовку, однако его остановили — экран потух, вновь теряя краски и становясь черным. Обернувшись, юноша столкнулся взглядом с глазами Тэхена. Мужчина стоял в дверном проеме и держал в руках пульт, и Пак обиженно надулся, думая о том, что его возможное счастье так резко прервали. Но делать уже было нечего, и он, пользуясь тем, что приоделся особенно красиво, подошел к подручному, ласково улыбаясь и целуя в щеку. — Привет, противный. — С чего бы это я «противный»? — усмехнулся Ким, внимательно разглядывая лицо юноши и аккуратно касаясь пальцами крошечных блесток прямо под лисьими глазками. — Ты сегодня невероятно выглядишь. — «Противный», потому что выключил пьесу, но ладно, прощаю. А за комплимент спасибо! — Чуть позже вместе посмотрим в театре, хорошо? — старший улыбнулся, приобнимая мальчишку за талию и включая на телевизоре какую-то джазовую мелодию. — Как ты провел сегодня свой день? — Неплохо, — Чимин пожал плечами, аккуратно дотрагиваясь до мокрой холодной шеи и удивляясь. — А ты? Почему вспотел? — Да так, пустяки, — мужчина, не желая отвечать на вопросы, приподнял его, позволяя обвить ногами собственную талию. На Киме был новый костюм, выбранный Паком лично, и сидел он на старшем прекрасно, что не могло не радовать. — Нравится, да? Мне тоже. А еще мне кажется, что вместе мы будем неплохо смотреться, если сейчас съездим куда-нибудь. — О, а ты приглашаешь? — улыбнулся он, касаясь носиком чужого лба. — Да, если дашь мне десять минут, чтобы сбегать в душ. Конечно же, отказать он не мог, и с сожалением отпустил Тэхена, надеясь на то, что тот управится быстро. В конце концов, он уже давно не оставался наедине с любовником, что точно огорчало его, однако теперь настроение значительно поднялось, и юноша пообещал себе, что проведет это время с мужчиной хорошо несмотря ни на что, даже если возникнут какие-либо сомнения. И пока тот мылся в душе, освежаясь после рабочего дня, Чимин подбежал к зеркалу, поправляя блестки под глазами и брызгаясь одеколоном. В конце концов, выглядеть как «простушка» он не любил и не хотел — слишком уж напоминало о прошлом. И только быстрый взгляд, нечаянно кинутый на выключенный экран, вновь заставил Пака задуматься: чем же закончилось то самое счастье персонажей? И обретет ли полноценное счастье он сам? Или это очередная трагедия?..

***

— Ты не можешь постоянно уклоняться от ответственности! — Где я уклоняюсь, Чонгук?! — Да везде! Раздраженный рык младшего заставил Хосока обернуться и посмотреть прямо в почерневшие от злости глаза. Сейчас брат напоминал страшного демона, в порванной майке и кровью на подбородке — настоящий маньяк, однако бывший командир на это никак не отреагировал, отворачиваясь и следуя в мужской туалет, находившийся совсем недалеко от тренировочного зала. Последнее время они проводили вместе, выполняя упражнения и отрабатывая каждый удар. С тех пор, как им сообщили о том, что старший будет шпионом и проникнет в группировку, прошла неделя, и с того дня младший не давал родственнику спуску, не позволяя долго отдыхать и заставляя много работать. Хосок часто думал о том, насколько офицер, вероятно, зол на него, однако тот свое раздражение открыто не показывал, лишь призывая больше времени тратить на тренировки. В конце концов, ему предстояло прятаться, да и была возможность позаниматься еще долго, в то время как у старшего в запасе был лишь месяц. Ровно тридцать дней до момента внедрения — ни раньше, ни позже. Братья вначале не поверили, потому что это было откровенным бредом: бывший командир был подвергнут критике со стороны начальства, поэтому факт того, что ему так просто доверились, казался нереальным. Однако капитан после спокойно объяснил им, в чем заключается смысл подобного распределения ролей: Хосок с Чонгуком уже якобы подвели всех, поэтому их и отстранили — работать с ненадежными офицерами не хочется никому, а старший Чон уже, в свою очередь, рассвирепел и устроил настоящую бойню, убив собственного брата. Чонгук попытался вставить свое слово в объяснение капитана, однако тот тут же оборвал его, заявляя, что слишком уж младший стал темпераментным в последнее время — таких на подобные операции пускать нельзя, действительно подведут всех. Это, конечно же, парню совсем не понравилось, но более он не возражал, зато ходил как в воду опущенный, не забывая подгонять брата. Напряжение между ними росло непроизвольно, хоть они оба и старались сгладить противоречия и предотвратить ссоры. В столь стрессовой ситуации, когда никто не знал, вернется ли Хосок или нет, это было сложно сделать, но они действительно старались, и даже сейчас, когда старший нечаянно ударил чуть сильнее положенного, тут же повел Чонгука в туалет, чтобы смыть кровь и убедиться, что тот в порядке. Офицер ворчал что-то, однако сильно не сопротивлялся. И только непонятные фразы о том, что бывший командир зря тратит время, злили, но будущий «предатель», в конце концов, решил игнорировать это, не отвечая на провокацию. К счастью, ударил он не так сильно, чтобы оставить серьезную рану — лишь небольшая ссадина на подбородке. Майку младший порвал, когда брат пытался потянуть его на себя, вместо этого с треском разрывая ткань и со смехом извиняясь, на что родственник сам прыснул, пихая старшего в плечо и говоря о том, что тот значительно подтянул свои навыки. В конце концов, любая ссора в последнее время проходила достаточно быстро, также быстро и забывалась. И теперь, замазывая ваткой с лекарством ранку на чужом подбородке, Хосок почувствовал вибрацию в собственном кармане, вспоминая, что на всякий случай взял с собой телефон. Чонгук, воспользовавшись тем, что родственник был занят, подхватил смартфон и через чужое плечо заглянул в план. Глаза его округлились, он приоткрыл рот, из-за чего бывший командир сам удивился, не понимая, что же так сильно удивило Чона. Однако тот и не ожидал вопроса, вместо этого выпаливая: — Я не знаю, хорошо это или плохо, но… Кажется, наши планы крупно меняются. Вернее, твои. И мужчина не знал, что ему чувствовать.