бог-араска

Мужчина направлялся в квартиру бесшумно, крался, словно волк, пришедший за собственной добычей. Время близилось к утру, однако ввиду смены поры года за окном было темно, и точно так же должно было быть еще час: конец сентября всегда был безжалостным и мрачным. К счастью или к сожалению, но хищнику свет не нужен был, и он крался в абсолютной черноте, не боясь ни монстров, ни призраков, ни кого-либо еще. Ни перед кем еще Бог не становился на колени, только опускал других перед ним самим. Тихо открыв входную дверь, он понял, что приветствовать и встречать с «работы» его никто не собирается. Видимо, он чуть перестарался днем, но, даже вспомнив моменты, как он сам со всей силы хлестал мальчишку, даже глаз не дернулся, будто то было в порядке вещей: в конце концов, что взять с человека, полностью лишенного чувств? И теперь, ощущая внутри себя дикое желание «поиграть», Сокджин сбросил верхнюю одежду на комод, даже не глядя, и начал медленно бродить по комнатам, словно тот самый призрак, решивший вернуться с того света и забрать кого-нибудь с собой. Спустя некоторое время, пройдясь везде, где только можно было, он остановился перед спальней, в которой и должен был прятаться его котенок. Замерев прямо в проходе, он начал внимательно рассматривать полыхающие за окном огни — вестники беспорядков, продолжавшихся сутки напролет. На панорамных окнах занавесок не было, и маленький комочек на кровати дрожал не в силах перестать слышать и видеть происходящие по ту сторону ужасы. Слишком впечатлительный и пугливый — такие долго не живут. Ким по собственному опыту знал. Пройдя беззвучно вперед, Дон вначале подошел к подоконнику, с высоты рассматривая происходящие вдалеке и рядом беспорядки, дивясь человеческой глупости: зачем же противостоять тем, кто заведомо сильнее тебя? Неужели умирать от осознания собственной беспомощности и никчемности так интересно? Сам он был тем противником, что обычно разрывал врагов на части, не жалея, не понимал рвения таких вот борцов за свободу — театр какой-то, не более. Оставалось лишь смотреть с презрением, принимая факт постоянной грязи под собственными ногами. Решив, что внимание митингующие точно не заслуживают, мужчина отвернулся и медленно прошел к дрожащему комочку. Юнги спрятался под одеялом, и причину его страха Джин пока что понять до конца не мог, но то его не беспокоило особо: зачем это делать, если можно просто спросить? Врать ему все равно младший не решится — опасно слишком. Поэтому он присел рядом, аккуратно поглаживая по спинке, убирая с ножек одеяло и откидывая его в сторону. В свете луны и нечастых вспышек в небе казалось, что на нежной коже родились самые настоящие черные дыры — так угрожающе выглядели небольшие синяки, разбросанные по икрам. Любовно проведя по ним прохладными пальцами, Ким улыбнулся, когда пленник вздрогнул, и припал губами к ранкам, целуя каждую. Юношу же такое испугало, и он дернулся, но после стянул покрывало с лица и робко глянул на Сокджина. Разглядев в силуэте спасителя, он слабо улыбнулся, но подняться, к сожалению, не смог: все тело болело и ломило. — Привет, — тихо прошептал он, переплетая пальцы с пальцами главы. — Как дела? — Привет, мой хороший, — мурлыкнул старший, припадая губами ко лбу своего мальчика. — Все отлично. Как провел день? Болят ноги? — Все хорошо, — вместо ответа пробормотал Юнги, наслаждаясь прикосновениями. — Пройдет. — Я должен быть сдержаннее. — У тебя был тяжелый день. Сокджин оскалился. — Давай я обработаю раны, — сказал он, доставая из тумбочки охлаждающую мазь и выдавливая немного на пальцы. — Говори, если будет болеть, хорошо? Юнги кивнул, все так же слабо улыбаясь и постоянно моргая: очень сильно хотелось спать, но из-за протестов это сделать было невозможно. Люди кричали в агонии, молились, требовали что-то, но до юноши доносились лишь обрывки. Как оказалось, и этого было достаточно, чтобы ввергнуть его в неописуемый страх, а дойти до двери он не мог, поэтому лишь дрожал, боясь всего подряд. Большая уютная квартира с уходом Джина казалась пустой и бездушной. Прикосновения мужчины были мягкими и расслабляющими, и Мин смог, наконец, откинуть голову на пушистые подушки и блаженно прикрыть глаза, снова засыпая. Пальцы массировали кожу, мазь приятно холодила синяки, и боль сходила на нет. Как он вообще мог подумать о том, что Ким причиняет ему страдания и желает зла? Если бы он действительно хотел так поступить с юношей, то точно не был бы таким мягким и галантным, не смотрел бы с такой нежностью и не мурлыкал на ушко успокаивающе. Хотелось бы прямо сейчас отблагодарить его, но Юнги чувствовал, что у него банально не хватит сил, поэтому прижался покрепче, когда тот закончил за ним ухаживать, и прикрыл глаза, шепча о том, как любит. Однако заснуть он не успел: в следующую секунду Сокджин кротко поцеловал его в лоб, щекоча, и пленник слабо улыбнулся. Все еще хотелось спать, и Дон, видимо, поняв это, внезапно шепнул: — Хватит уже сидеть дома. — А?.. — растерялся журналист, распахивая глаза и в изумлении глядя на возлюбленного. — Но я не могу подняться… — Понимаю, — заломив бровь, с сожалением произнес Ким, поглаживая его по мягким волосам. — Но нужно ведь жить дальше, верно? Раны пройдут, а время-то идет. Неужели не хочешь провести со мной хотя бы денек? — Хочу, конечно! — радостно воскликнул Юнги, резко поднимаясь, но тут же опускаясь вниз и щурясь от боли. — Ой… Очень хочу, Джин-и! Сокджин одобрительно кивнул, вновь притягивая к себе младшего и позволяя ласково поцеловать себя в подбородок и губы, словно он любил этого глупого искренне. Забавно было наблюдать за тем, как несчастные и измученные собственными ожиданиями люди пытаются заглушить одиночество и отчаяние в привязанности к кому-либо — самая губительная способность человека, и Дон это знал прекрасно: сам он никогда ни к кому не привязывался и всех ненавидел, давил собственной силой и упивался страданиями. Звучит тривиально, однако разве не в характере социопата играть, заманивая противника в паутину? И теперь, коснувшись ранок чуть сильнее, чем нужно было, он почувствовал, как котенок в его руках дернулся, после — вжался губами в чужой лоб с негромким: «Чш-ш-ш». Щеночков, котят — всех зверенышей, которые попадались в руки, по мнению Сокджина, нужно было приучать к боли с первых дней, чтобы всегда помнили, что следует за непослушанием. К счастью, Юнги, в отличие от того же Чимина, был эталоном правильного поведения, и никогда Дона не разочаровывал. По крайней мере, до теперешнего момента он получал наказание только из-за личных желаний мужчины. Ах, маленький Мин! Глупый ребенок, который так привык к хорошим условиям, что совсем забыл о реальности. Сокджину этот юноша, если говорить честно, чем-то даже нравился: не каждый раб посмеет говорить хозяину в лицо дерзости и не преклоняться, боясь боли. Ким истязал его по-разному, экспериментировал и жизни не давал, не позволяя забыть о том, кем Пак является на самом деле. Тем не менее, мальчишка не ломался, вновь и вновь вставая на ноги и живя дальше. Дон не единожды думал о том, что Тэхен слишком слабый хозяин для него, однако позволил ему справляться с юношей самостоятельно в течение долгого времени, пока сам притворялся туповатым детективом, однако брат мало того, что не стал строже, так еще и позволил пленнику многое. Пришлось вновь напоминать маленькой дряни о том, кто является для него настоящим господином и Богом. Задремавший на плече Юнги тихонько выдохнул, отвлекая Сокджина от мыслей, и тот перевел на него взгляд, щурясь и вновь проходясь пальцами по нежной коже. Решив, что хватит с него на сегодня, Дон позволил себе чуть расслабиться и лег рядом, обвивая рукой тонкую шею, будто угрожая свернуть прямо во сне. Пока юноша только учился быть хорошим питомцем, мужчина позволял ему спать с собой на кровати, поэтому мог даже наслаждаться чужим теплом, лишь на время отступая от собственных принципов. Перебирая чужие волосы и касаясь небольших ранок на кукольном личике, Джин пустым взглядом смотрел куда-то в потолок, и мыслей не было, уплыли все. Облачаясь в личину монстра, совсем уж редко он позволял себе быть кем-то менее угрожающим даже ночью, но теперь, слыша тихое сопение того, кто всегда смотрел на него влюбленными глазками и клялся в вечных чувствах, агрессия сходила на нет — вместо нее пришел азарт. Чуть вывернув руку, он схватил Юнги за подбородок и прижал к себе, шепча: — Я люблю маленьких и ухоженных мальчиков, чтобы они ходили в изящной одежде и были прямо под стать мне. Не зря ведь я выбрал тебя, — мурлыкнул он, хищно оглядывая молодое тельце. — Ты будешь самой милой и сладкой куколкой, правда? Ему никто не ответил, но разве Сокджину когда-либо требовалось чужое согласие или мнение? Он сам вершил чужие судьбы, и маленький Мин в его руках был далеко не первой и, к сожалению, не последней жертвой. Но почему-то Ким для себя решил, что хочет, чтобы глупенький репортер оставался в его руках намного дольше: он действительно был похож на декоративную куколку, будто созданную для своего хозяина. Больше мужчине ничего не нужно было.

***

И действительно! Публичные дома были местами отвратительными, полными преступности и похоти, сигаретного дыма и наркотиков. Хосоку, как служителю закона, было сложно чувствовать себя здесь как дома, впрочем, как и остальным прибывшим вместе с ним. Однако если страх последних подпитывался страхом перед собственным будущим, преисполненным насилием и страданиями, то мужчина же беспокоился за сохранность операции: будет неприятно, если его личность раскроют, или хотя бы поймут то, что он совсем не «мальчик для удовольствия». Двигаясь точно по коридору со всеми остальными, он старался думать хладнокровно и не позволять страху заполнить легкие: в конце концов, он точно был сильнее всех присутствующих здесь, да и просто так Намджун их подставить ни за что не осмелился бы. Тем не менее, внутри было тревожно, и, уже услышав в грузовике тихие рассказы мальчиков-пленников про то, как у них украли паспорта под предлогом перелета за границу, а после и вовсе украли, став шантажировать тем, что в чужой стране они ничего сделать не смогут. Так и заманили маленьких птенчиков в клетку, которая вскоре станет их тюрьмой. Для Хосока, который терпеть не мог грязь и черный бизнес, каждое слово несчастных было словно ножом по сердцу, и сам он чувствовал себя до ужасного бесполезным, потому что никак не мог им помочь. Конечно же, была возможность прямо сейчас сорвать план и вызволить мальчиков из плена, однако подставлять всех, в том числе и Юнги, которого нужно было спасти от Дона, мужчина не собирался. Более того, после осуществления плана Намджун пообещал, что распустит свой публичный дом. Полиция не оставит все это просто так. В борделе, насколько Хосок помнил, обычно оставались «провинившиеся» и те, кто плохо работал: таких мог взять любой из посетителей. В это же время наиболее прибыльные и хорошенькие мальчики, которые вели себя идеально, имели право жить в отдельных квартирах, хоть и в небольших группках и с «мадам» — так называли женщин, что присматривали за проститутами и следили за их поведением. Чон не знал, к сожалению или к счастью, но жить с такими ему не суждено было, потому что Ким Тэхен, его цель, мог приехать в любое время суток и выбрать тех, кто жил в борделе, не «домашних». Нельзя было упустить его. Стоило перейти порог заведения, их тут же подхватили под локти и повели в разные стороны. Намджун холодно предупредил их, что все процедуры пройти придется: лучше уж не выглядеть подозрительным даже среди работников заведения. И теперь Хосок, думая о том, что ненавидит собственную жизнь и это чертово правосудие, ради которого пошел на такие жертвы, пошел следом за какой-то полной женщиной, что крепко вцепилась в его кожу. Выглядела она предельно недовольной, с яркой красной помадой и в строгом черном сарафане — ну настоящий диктатор, которому только электрошокера не хватает. Однако вскоре внутренняя усмешка Чона стерлась: на поясе у работницы угрожающе качался упомянутый предмет, будто напоминая, что непослушание строго карается. Вместе с ним женщина подхватила и низенького мальчишку со светлыми, почти что белыми глазами, и пухлыми губками. Тот был похож на европейца со своими яркими большими глазками, и страх в них отражался в сердце самого Хосока. В момент, когда их взгляды пересеклись, полицейский выдавил из себя улыбку и губами прошептал: «Все будет хорошо». Ребенок слабо улыбнулся, но в следующий момент из глазок потекли слезы, и он тихо всхлипнул, опустив голову и больше не реагируя. Сердце Чона готово было разорваться на куски. Их тут же отвели в, судя по всему, медицинский кабинет, и двое подошедших в белых костюмах, не церемонясь, тут же начали осмотр, срывая с прибывших одежду и бесстыдно трогая гениталии, словно привыкли уже. Хосоку было неприятно и неуютно, и он дернулся лишь один раз, когда пальцы в резиновой перчатке проникли слишком глубоко, напоминая, что мучения теперь начались. Ребенок рядом заплакал, когда к нему попытались прикоснуться, только вот терпеть непослушание никто не собирался — в следующий момент Мадам ударила малыша наотмашь по щеке, и тот замолчал, тихо дрожа. В этот момент полицейский возненавидел Намджуна до невозможного: насколько же бессердечным нужно быть, чтобы организовывать подобную пытку и получать за это деньги! И правда, жалеть мальчика никто не собирался, и его, осмотрев первым, отвели в другое место. Хосок предполагал, что это ванная комната: после приема их всех вели в принудительный душ, особенно непослушных «угощали» заранее. Мужчина, конечно же, как и его коллеги, потребовали, чтобы этот пункт был вычеркнут из общего списка дел: офицеру требовалось находиться в сознании все время. Более того, не было известно, как именно он поведет себя под действием наркотиков. Рассказывать кому-либо детали их плана не хотелось совершенно. — А этот, кажется, с опытом, — усмехнулся один из «врачей», доставая пальцы и снимая перчатку. Чон злобно оскалился, но тут же отвернулся, пытаясь успокоиться. — Вон, как пальцы спокойно принимает, даже не истерит. — Хорошо день начинается, а? — хохотнул его коллега, кивая «мадам» и сообщая, что они закончили, а прибывшие чисты. Как и ожидалось, следующим шагом был душ, и если обычно все происходило под внимательными взорами «воспитателей», то Хосоку Мадам неожиданно предложила помыться самому, однако времени у него было — три минуты. Свою благосклонность она аргументировала тем, что новый «работник» кажется спокойным и вредить себе, в отличие от неокрепших умов, не собирается. Пригрозив, что в случае непослушания Чон быстро окажется в неком подобии карцера, женщина ушла, позволив офицеру быстро обмыть собственное тело и оглядеться. В небольшом помещении было пять таких отсеков, в каждом из которых на данный момент находился юноша или девушка. Смотреть на них было запрещено, поэтому Хосок, не желая рисковать, остался на месте, дожидаясь Мадам. Уже спустя несколько минут они вновь вышли в коридор, длинный и достаточно мрачный — этому сопутствовала атмосфера заведения. Казалось, здание было пустым, поскольку никого больше, учитывая прибывших вместе с полицейским, они не увидели. Чон постоянно оглядывался, стараясь вести себя примерно так же, как и обычный испуганный мальчишка — получалось не очень хорошо ввиду природной выдержки и закаленности. Однако с момента согласия на участие в столь опасной игре выбора у него не было, и теперь, чувствуя тяжесть, казалось бы, небольшого ошейника на шее, он понимал, что все в его руках. Главное — отмыться после от такого позора. Как Намджун и сказал ранее, никакими «угощениями» его не накачивали, в отличие от остальных купленных. Мельком, когда они выходили из душевой, он увидел того самого светловолосого малыша, только глазки у него были уже пустыми и стеклянными, словно смерть в них поселилась. Мысленно Хосок молился за чужую судьбу, однако понимал, что ничего хорошего с этим ребенком уже случиться не может. Наконец они прибыли в одну из «спален», большое помещение, в котором уже находилось около десяти юношей. Кроватей было значительно больше — видимо, некоторые уже отправились обслуживать гостей, хотя хозяин борделя утверждал, что основной поток клиентов начинается вечером и продолжается до самого утра. Большинство мальчишек, еще совсем юных, отсыпались на матрасах, некоторые из них даже не мылись, слишком уставшие после работы. Один из бодрствующих поднял голову и посмотрел на новенького с прищуром, но без особого интереса, и тут же отвернулся, читая какой-то потрепанный журнал. Хосок почувствовал себя виноватым: казалось, что, находясь здесь, он отвечает за жизни всех этих несчастных детей. Вспомнился их недавний пленник, появление которого в их плане оказалось неприятной неожиданностью. Пак Чимин был также выходцем этого публичного дома, однако пользовался значительным спросом, а посему мальчику была предоставлена отдельная квартира, хоть и с соседями. Увидеться с ним Чон так и не успел, слишком занятый собственной подготовкой, однако услышать о нем смог от брата. Хоть родственник и был настроен к пленнику негативно, Хосок успел заметить, что Чимин в деяниях своих «хозяев» не виноват и осуждения не заслуживает. Теперь же мужчине предстояло на своей шкуре испытать все прелести жизни в качестве проститута, но у него, в отличие от всех этих несчастных, была опора и поддержка. Более того, за ним следили собственные коллеги, и Чону приходилось убирать в сторону свое недовольство, действуя точно по плану, придерживаясь их стратегии. Поэтому пришлось подойти к свободной кровати без постельного белья, и положить собственное, выданное Мадам. Все юноши, что не спали, покосились на него, однако отвернулись через мгновение, и лишь один из них продолжил с интересом наблюдать за незнакомцем, глядя с другого конца комнаты. Хосок не сдержался и улыбнулся ему, и мальчишка уже открыл рот, готовясь сказать что-то, как со стороны коридора послышался чей-то голос, и ребенок тут же подскочил на ноги, осторожно обходя спящих и выходя наружу. Полицейский долго смотрел ему вслед, раздумывая над тем, что же тот хотел ему сказать, однако его размышления длились недолго: вскоре в комнату заглянула Мадам и поманила его пальцем, приказывая следовать за ней. Уже в коридоре она подтолкнула его в спину и без слов повела куда-то. Выглядела женщина достаточно обеспокоенной, и Хосок подумал, что случилось что-то не то. Сердце тревожно заколотилось, однако он тут же взял себя в руки, думая о том, что не могла беда произойти лишь спустя несколько часов после прибытия. Возможно, у него уже появился первый клиент. Подобная перспектива вовсе не была привлекательной, однако у Чона, в общем-то, и выбора особого не было. Это рано или поздно должно было случиться, и хоть факт того, что ради дела мужчине придется пожертвовать собственной «девственностью», не радовал, он уже с ним свыкся. Однако совсем скоро они покинули здание и двинулись в правое крыло. Что-то внутри Хосока в предвкушении дернулось, ведь двигались они, судя по всему, к хозяину заведения. И правда, тот пообещал, что после прибытия они как можно быстрее встретятся и обговорят следующие действия. Теперь мужчина чуть расслабился, кивая работнице, пропустившей его, и проходя вперед. Кабинет Намджуна был наполнен удушающим запахом сигаретного дыма вперемешку с одеколоном. Чон поморщился, но ничего не сказал, тут же подхватив со стула какую-то накидку и прикрывшись ею: в конце концов, стоять нагим не перед партнером было неприятно. Хозяин борделя, ранее перебиравший документацию, тут же поднял голову, внимательно глядя на гостя и поднимаясь на ноги. Увидев на Хосоке некое подобное кардигана, он усмехнулся, но ничего не сказал по этому поводу, понимая чужие чувства и лишь кивая в знак приветствия. — Как тебе? — спросил он, видя в глазах напротив усталость и раздражение. — Желание свернуть тебе шею выросло, — огрызнулся полицейский, закрывая за собой дверь. — Не жалко детей? — Я не собираюсь разговаривать на тему моей совести, — покачал головой Намджун. — Как все прошло? — Ну, кажется, нормально. По крайней мере, без седативных, — покосился на мужчину офицер и устроился на удобном мягком стуле, подозревая, что подобное счастье ему не скоро предоставится. — Не известно, когда придет Тэхен? — Сейчас он ищет Чимина, — Ким также устроился на своем месте. — И он, скорее всего, прибудет нескоро, может, неделя. Хотя может прийти даже сегодня — Сокджин наверняка запретит ему искать мальчишку, пока тот в полиции. Хосок кивнул, теряясь и понимая, что ему, скорее всего, придется провести тут достаточно много времени. Об этом он был предупрежден еще в участке, и принял информацию спокойно: всегда нужно было выжидать, чтобы добиться действительно хорошего результата. Даже если это пребывание в столь отвратительном месте, где ежесекундно уничтожают детскую невинность. — Я буду следить за тобой, чтобы ничего не произошло, — Хосок кивнул. — Постарайся не выделяться, ладно? — Стараюсь, не дурак. — И поэтому, — продолжил Намджун, — иди к своему первому клиенту. И учись. Тэхен любит послушных. Оставалось лишь закатить глаза, но не противиться: и правда, рано или поздно, но это должно было произойти. Вероятно, Ким предоставил ему такую «возможность», потому что Хосок изначально не был слабым звеном в этой игре, и его готовность ко всему как офицера на особом задании должна была поражать. Впрочем, так и случилось: безо всяких возмущений мужчина поднялся на ноги и, сбросив элемент одежды на стул, поклонился хозяину борделя, чтобы после выйти за дверь, навстречу первому клиенту. Когда он находился еще в участке, у него, к сожалению или к счастью, точного опыта не было, одна лишь теория, которую изучать временами без стыда невозможно было. Будучи взрослым мужчиной с потребностями, он, конечно же, понимал, как все происходит; однако теперь ему суждено было оказаться в «нижней» позиции, что, наверное, могло казаться настоящим позором и унижением. Так думал, вероятно, только он, потому что даже Чонгук, первый, кто, по мнению Хосока, стал бы насмехаться над этим, искренне переживал за брата: в настолько опасной игре легко ошибиться и выдать себя, даже в постели. Но Чон ведь не так прост, верно? Если нужно, очарует, применит силу, заставит подчиниться. Полицейский идиотом никогда не был, поэтому у него была сотня планов, приготовленная заранее, и он готов был воспользоваться любым из них, лишь бы достичь цели. Подходя к нужной двери, где его уже ожидала Мадам, он замер на секунду, опуская голову и медленно выдыхая: теория закончилась, началась практика. Он мог бы назвать это началом той самой опасной игры, но понимал, что перед встречей какие-то там клиенты, скорее всего, будут также уровнем легким. В конце концов, сейчас ему нужно действовать так, как ему прикажут, а после, в отношениях с Кимом — вести самостоятельно, но прозрачно, чтобы подручный ничего не понял. Схватившись за ручку, Хосок медленно открыл дверь, позволяя запаху перегара проникнуть в легкие и замечая на кровати незнакомую фигуру, что подозвала к себе его мягкими похлопываниями по матрасу. Прикрыв глаза, он тихо рыкнул. Игра началась.

***

— Что ж ты так боишься-то, а? — раздался за спиной холодный усмехающийся голос, и Чимин поежился. — Насиловать я тебя не буду, не волнуйся. Или хочешь? Ну что мог ответить Пак на подобное? Закричать, возмутиться или заплакать? Или же просто промолчать, опуская голову еще ниже и понимая, что это не закончится никогда, как и ненависть парня к нему без особых причин? Так и решил поступить юноша, постоянно оборачиваясь и неловко глядя на полицейского. Тот шел сзади, подталкивая в спину, и цокал, когда Чимин поворачивал не туда: ну откуда же он мог знать? Дом был не таким высоким, как тот, в котором он жил, но все же этажность была большой, как и количество квартир. Лифт был, вероятно, сломан, поэтому пришлось идти до седьмого этажа пешком, постоянно оглядываясь, чтобы не было видно никаких соседей: нельзя было показываться никому, поскольку Чонгук был по официальной информации мертв, Чимин же являлся самой настоящей невидимкой. Поэтому и шли они, натянув на лица маски и спрятав лбы под головными уборами — так их вряд ли узнают. Добравшись наконец до квартиры, Чон тут же достал ключи, открывая дверь и пропуская своего гостя внутрь первым. Это, конечно же, испугало мальчишку, но он старался не выдавать себя так сильно, поэтому лишь аккуратно снял с себя обувь вместе с верхней одеждой — куртку ему любезно предоставили в полицейском участке. Он не знал, можно ли ему идти куда-то, поэтому застыл на месте, стараясь осмотреться прямо с места. Кажется, квартирка была действительно небольшой и точно не походила на двухэтажное помещение с множеством комнат с панорамными окнами, в котором Пак жил последний год. Однако и здесь было достаточно уютно, как юноша подумал: комната была всего лишь одна, поэтому им, кажется, придется спать вместе; кухня, насколько он мог рассмотреть, также была маленькой, но большего и не требовалось, верно? — Там еще гостиная есть, — негромко сказал Чонгук. — Но будешь спать со мной. Буду следить. «Будто во время сна я делаю что-то, кроме того, что лежу», — с неприязнью подумал Чимин, чувствуя, как полицейский начинает значительно действовать на нервы. К счастью, больше старший ничего не сказал по этому поводу. Также сняв обувь с верхней одеждой, он прошел в спальню, закрывая за собой дверь и оставляя Пака растерянным в коридоре. Не зная, что ему делать, мальчишка робко прошел в кухню, присаживаясь на стульчик. В животе заурчало: в участке ему хоть и предоставляли еду, та все равно не была слишком аппетитной, и обычно Чимин довольствовался каким-нибудь фруктом. Теперь же, будучи не в столь холодном помещении, захотелось чего-нибудь более существенного, однако без разрешения хозяина дома лезть в холодильник не решился. Спустя минуту на пороге комнаты появился Чонгук, одетый в домашнюю одежду и выглядевший достаточно милым без этой формы офицера. Юноша осмотрел его внимательно и даже подумал, что старший достаточно симпатичный человек; наверняка у него уже есть спутник или спутница. Пак надеялся, что никому сильно не помешает. — Итак, — вздохнул Чон, услышав вой чужого живота и подходя к холодильнику. — Жрать будешь? — Буду… Офицер хмыкнул и тут же выложил на стол какие-то батончики с холодной жареной картошкой прямо на сковороде. Чимин поднял на старшего робкий взгляд, понимая, что еду стоило бы разогреть, но тот, кажется, передал управление пленнику в руки, тут же буркнув что-то насчет того, чтобы мальчишка готовил себе сам. Видимо, он ожидал, что Пак готовить не умеет, вот и решил поиздеваться. Однако тот, получив разрешение, тут же поднялся на ноги и включил плиту, ожидая, пока посуда подогреется и доставая какую-то ложку, чтобы размешать картошку. Чонгук в ответ на подобное самоуправление лишь хмыкнул, однако ничего не сказал, покидая комнату. На секунду Чимину стало стыдно, но он, правда, изголодался очень сильно, и теперь манящий запах горячего блюда привлекал как никогда. Однако офицер, как оказалось, удалился не из-за обиды, поскольку пришел уже через несколько минут. В его руках пленник увидел какую-то одежду, которая явно была мала самому парню, однако и Пак для нее был слишком миниатюрным. Ссыпав картошку на тарелку, которую ему предоставил сам хозяин дома, Чимин неловко придвинул ее к старшему, будто извиняясь за такую наглость, но тот даже не глянул на блюдо, все так же холодно глядя на своего гостя. — А теперь, — он вздохнул тяжело, — слушай меня сюда, Пак Чимин. Ты сейчас в очень херовом положении, по крайней мере, пока живешь здесь, понимаешь? — Да, — тихо ответил мальчик, чувствуя волнами идущую от полицейского неприязнь. — Понимаю. — Устриц и мраморного мяса ты здесь не получишь, подобные траты мне не нужны, поэтому будешь есть дешевую, как ты наверняка думаешь, картошку и рамен. Это еда нормальных людей, если что. — Я люблю картошку, — прошептал Чимин, опуская голову и чувствуя себя самой настоящей собакой. — Шмоток Гуччи у меня тоже нет, покупать я их не собираюсь, поэтому придется облачиться в крестьянское и ходить пока что в этом, — он швырнул в руки Пака какую-то одежду, и тот от неожиданности сделал шаг назад, осматривая длинные кофты, которые были ему чуть велики. — Увы, я не успел подобрать тебе что-то, потом, может, пожалею тебя и закажу что-нибудь под твой размер из интернет-магазина, но пока будешь ходить в этом. Вопросы? — Нет, спасибо большое за одежду, — низко поклонился юноша, действительно чувствуя благодарность за предоставленные «богатства»: по крайне мере, ему не придется ходить голышом и с ошейником. Всяко лучше борделя, верно? Одежда пропахла Чонгуком, и Чимин не мог не согласиться, что запах одеколона парня действительно приятный. Ткань также была мягкой, поэтому Пак прижал ее покрепче, думая о том, что нужно как можно быстрее переодеться: дорогой порванный пиджак у него забрали еще в участке, а тоненькая серая кофта не согревала от слова совсем. Хотелось побыстрее надеть что-нибудь более удобное. Однако ни поесть, ни переодеться, ни даже подняться он не успел: услышал знакомый щелчок, а после что-то уткнулось ему в макушку. Такое знакомое и пугающее, то, чем его так любил пугать Сокджин, и то, из-за чего Тэхена теперь он боялся как огня. Рвано дыша, он медленно опустился на колени, думая о том, что, вероятно, ничего не поменялось, ведь даже теперь его ненавидели и втайне желали уничтожить. Шлюха, которая не сделала ничего, заслуживала смерти больше, чем те самые ублюдки, убивающие невинных каждый день. — Подними голову, — хрипло приказал Чонгук, и, когда Чимин послушался, протолкнул оружие прямо в чужой рот, царапая небо. — И последнее, что я хочу, чтобы ты запомнил. Слушай меня внимательно, понятно? Иначе выстрелю, ты ведь все равно никому не нужен, — Пак кивнул, глядя на него стеклянными глазками. — Несколько месяцев назад в Гонконге началась серия убийств. Как оказалось, твой второй хозяин, Ким Сокджин, проник к нам под видом детектива и обдурил голову так, что в итоге все мои товарищи погибли. Все одиннадцать человек, слышишь? Юноша смотрел на него стеклянными глазками, не отвечая и особо не слушая, ожидая выстрела в каждую секунду. Он не хотел умирать. — А после этот ублюдок выкрал моего друга, Юнги, и теперь черт его знает, что он с ним делает! — рявкнул Чон, из-за чего дуло проникло еще глубже, и Чимин закашлялся. — И кто знает, что он со своим братцем, твоим хозяином, собираются сделать. Может, геноцид устроить? Как ты думаешь? Может, и ты ко всему этому причастен, а? Офицер, достав пистолет, притянул Чимина к себе за волосы и посмотрел прямо в застывшие от горя глазки, точно намереваясь разбить их, но останавливаясь в последний момент: по чужим щечкам потекли слезы. Рвано выдохнув и воспользовавшись тем, что Чонгук замолчал, Чимин прошептал: — Я всегда был игрушкой для богатых дяденек. Всегда, всю свою жизнь. Я даже умереть не мог. Как же я могу быть причастен? — Плевать я хотел на твои слова, — прорычал офицер. — Потому что таким, как ты, верить нельзя, мозги промыты. Надейся на то, чтобы я не прибил тебя до того, как все решится, понял? Оставалось лишь кивнуть, прикрывая глаза: кажется, мозги промыты здесь точно у него, раз Чон не видит очевидное. Но что мог здесь сделать Пак, если у него не было никакой власти перед этим агрессивным человеком, что только и ожидал момента, чтобы втоптать своего пленника в землю, не оставляя никакой надежды. И Чимин в очередной раз не мог ничего сделать с окружающими его обстоятельствами. Он не хотел умирать.