бог-араска

Чонгук шел быстро, почти что бежал, потому что боялся времени, боялся того, как быстро проходят недели и месяцы, настолько, что постепенно начинаешь теряться в происходящем. Так получилось и у него, ведь одиночество вновь стало его верным и единственным другом, и впервые за долгое время он понял, что рядом никого нет: ни брата, который всегда был поддержкой несмотря на драки и ссоры, ни Чимина, которого нужно было оберегать сильнее жизни, ни родителей, ушедших давным-давно. Офицер, который уже много лет жил один в собственной квартиры, внезапно стал бояться темноты и хоть и пытался заснуть, однако вместо этого погружался в собственные мысли, после уже умирал от усталости. Наступил словно какой-то день сурка, а желание вернуться в прошлое и начать все сначала не унималось. Однако спустя долгое время его попросили наведаться в участок, даже несмотря на его шаткое положение. На подземной парковке считавшегося мертвым должен был дожидаться один из коллег, что отвез бы его в нужное место, а посему Чонгук, уточнив еще раз, безопасно ли сейчас идти в здание отдела, быстро поднялся с кровати и стал собираться, чтобы не опоздать. Он все равно страдал бессонницей, поэтому его никто не застал его в неудобной ситуации, да и точную цель визита ему не сказали, что подогревало интерес в значительной степени. Более десяти минут на сборы не потребовалось: не нужно было будить кого-либо и готовить любимому завтрак, так что Чон, выдохнув и спрятав ключи в карман, вышел из квартиры. На улице началась метель, и он тут же вжал голову в плечи, стараясь не замерзнуть, а после побежал вниз, на парковку, надеясь, что там будет теплее. Его уже ждали, и он, буркнув приветствие, сел в прогретый салон, растирая ладони и прислушиваясь к расслабленной музыке, льющейся из колонок. Его напарник, юноша, что был младше его года на два, работал в участке водителем и временами развозил офицеров по городу, однако говорить с ним особо Чонгук не желал, думая только лишь о том, что ждет его впереди. Может, ему поручат задание, связанное с Чимином? Возможно, так он сможет искупить свою вину. Устроившись удобно на сидении, он пристегнул ремень безопасности и сложил руки на груди, наблюдая за пургой на улице и надеясь, что с юношей сейчас все в порядке. Конечно же, предатель не имел права беспокоиться о том, чтобы преданный им же мальчишка был в безопасности, ведь сам сделал все так, чтобы этого не случилось. Задумавшись, он не заметил, как они прибыли в участок, а водитель уже несколько раз позвал его. Выдохнув и решив игнорировать боль в груди, Чонгук поблагодарил парня и вышел на улицу, вновь прячась от метели и быстро шагая ко входу, не желая более терпеть эту дрожь. Внутри же все показалось таким знакомым, но чужим одновременно: он не был здесь уже более трех месяцев, поэтому на секунду даже подумал, что пришел сюда в качестве жертвы, а не офицера. Однако стоило нескольким его коллегам окликнуть его, подзывая побыстрее улизнуть в один из коридоров, как он радостно улыбнулся им, поправляя маску, и пошел следом. Действительно, ему стоило зайти с заднего двора, однако в холле и так никого не было, поэтому оставалось лишь скрыться окончательно в кабинете командира, который ожидал его с еще тремя офицерами-координаторами операции. Видеть их Чонгук был действительно рад, поэтому, сняв с себя верхнюю одежду, поздоровался со всеми и даже обнялся, поняв, что действительно скучал. Конечно же, эти люди заменить ему брата или бывшего возлюбленного не могли, однако хоть какое-то общение с надежными людьми не могло не дарить надежду. — Давно не виделись, — ярко улыбнулся ему командир, похлопывая по спине. — Как обстановка? — Нормально, — криво улыбнулся Чонгук. — Но я все еще обижен из-за того, что вы не позволили мне прийти сюда раньше, когда мы засекли людей из Даныль Щин Пха. — Так надо было, мы ведь не знали, узнали они тебя или нет, — нахмурился мужчина, отходя к окну. — В целях безопасности. Переглянувшись с коллегами, Чон заметил, как те пожали плечами, соглашаясь со сказанным, а после понял, что, наверное, старший прав. Он не имел право подставлять своего брата, и так сглупил, что решил самостоятельно выйти на улицу. Хоть на нем и не было никакого груза ответственности официально, и никто не винил его из-за произошедшего так сильно, как он ожидал, что-то внутри все же тревожно сжималось. Он поступил правильно, когда спас товарища, ведь не хотел повторять собственных ошибок, однако тем самым совершил новую. Оставалось надеяться, что Чимин понял, почему Чонгук так поступил. В будущем, когда он спасет Пака, он обязательно извинится, сделает все для этого. — Грустишь из-за этого мальчика? — внезапно прошептал Сынги, подойдя вплотную так, чтобы никто их не услышал. — У вас что-то было? — Черт, Сынги, не до того вообще, — закатил глаза Чон, отворачиваясь. Он отказывался признаваться в собственной слабости. Вероятно, сейчас стоило гордиться собой, ведь он защитил собственного товарища, однако вместе с этим потерял того, кто дарил ему свет. Почему-то только после произошедшего он понял, что зря сомневался в Чимине, зря искал в нем недостатки и думал, что лгать будет лучше. Сейчас он понимал в полной степени, что предал обиженного жизнью, но сильного и терпеливого юношу, который готов был измениться полностью ради светлого будущего и отбросить все плохие мысли в сторону. До последнего он стоял на стороне Чонгука, в то время как тот не хотел поступать так же. Заслуживает ли он прощения после всего этого? — Нет, я серьезно говорю, ты сам не свой. Но мне, наверное, тоже было бы его жалко, после стольких лет издевательств снова вернуться к этим ублюдкам. Но ничего, освободим и его, и Хосока, и вашего друга-журналиста, когда набьем им морды, да? — повернувшись к командиру и напарникам, мужчина повторил громче: — Набьем морды ублюдкам из мафии, да?! — Сейчас я тебе набью, если продолжишь вести себя как дикий мальчишка в пубертате, — сощурился старший, а остальные, включая Чонгука, прыснули. — Подбирай выражения! Но если в общем, то Сынги не просто так про этого говорит, Чон. Мы связались с твоим братом ночью. Эта новость стала глотком свежего воздуха для потерявшего дух лейтенанта, и он тут же встрепенулся, с готовностью подходя к командиру и глядя на него в ожидании. Тот, увидев блеск в глазах, довольно улыбнулся и пригласил присесть за стол, раскладывая бумаги с найденной информацией. Чонгук тут же притянул их к себе, начиная читать, в то время как мужчина начал: — Этой ночью, около четырех часов, Хосок смог установить контакт с Джеем, нашим связным. Он передал о наступающей операции, о которой вскользь упомянул подручный клана Ким Тэхен, родственник Дона, и если соотносить это с информацией, предоставленной также и Намджуном, все сходится. — Нападение на Йошенджу? — нахмурился Чон, вчитываясь в строчки. — Недалеко от Тхоукуаваня… — Там граница территорий кланов, — пояснил Сынги. — И там планируется начать вторжение. Разве это не круто — убить двух зайцев одним ударом? Подключим эскадроны, военных, если получится. И Йошенджу, и Даныль Щин Пха уже сколько лет нам как кость в горле, везде лезут, а добраться никак не можем. Тем более, пока что и Сокджин, и Тэхен находятся в городе, значит, в Корее клан ослаблен. Поможем твоей родине, а, Чонгук? Как идея? — Да даже если одного из них убить, мир уже очистится процентов на двести, — хмыкнул упомянутый, в мыслях благодаря брата за храбрость и информацию, а после уже серьезно глянул на напарников. — Ты прав. Это отличный шанс для нас — уничтожить всех сразу, поэтому я за только в том случае, если не буду сидеть в стороне. Все переглянулись, видимо, не обсуждали такой вариант, однако стоило Чонгуку нахмуриться и уже открыть рот, чтобы возмутиться, как командир приподнял руку, заставляя замолчать, и сказал: — Нет, Чонгук, у тебя будет другая задача. — Какая? — ледяным тоном спросил лейтенант, понимая, что серьезно разозлится, если ему вновь скажут сидеть в укрытии. — Спасти плененных.

***

В маленькой комнатке, именуемой спальней, царил полумрак из-за наступившего заката, и если бы окна выходили на восток, а не на запад, небо не было бы таким грязно-серым, будто в него наплевали остатками слюны вперемешку с алкоголем и сигаретным дымом. Такое страшное зрелище, будто совсем немного оставалось до конца света, и уже никто не мог бы справиться с этим, спасти мир от смерти. Впрочем, для некоторых это стало бы самым настоящим спасением, ведь что может пожелать тот, кто потерял последнюю надежду в людях, существах, обладающих разумом и состраданием по натуре своей? Видимо, некоторые их представители были настолько изгоями, настолько мерзкими и жалкими, что не заслуживали находиться в человеческом обществе, чтобы не заставлять других чувствовать эту мерзкую вонь. Судьба всегда была штукой нелегкой, однако для некоторых трудности были бесконечными, страдания сопровождали всю жизнь. Вероятно, это было то, во что верил Чимин. Жизнь это и есть страдание, а какие-либо радости и даже счастье — такие же грани этого самого «страдания», его предпосылки и предшественники. Даже он, с ног до головы «обмазанный» богатствами не руководил собственной жизнью, был несвободен, а посему в принципе не мог быть счастливым. Потому что все то, что он имел, могло было быть отнято холодным приказом хозяина. Его встреча с Тэхеном была ни трогательной, ни даже хоть в какой-то степени приятной. Он прекрасно помнил о последнем разделенным с этим человеком моменте, помнил о той пытке, однако теперь будто потерял способность прощать. Вероятно, его настроение чувствовалось, потому что Ким лишь попросил отвезти его домой и позаботиться, причем не уточнил, собирается ли приехать сам. Вероятно, он нашел себе нового фаворита и уделял ему все свое внимание, однако это, как убедился Чимин позже, ничуть не умаляло его уважительного, если так можно было выразиться, отношение к юноше, с которым он провел достаточно много лет вместе. Мальчишка знал, что старший уважает его в каком-то смысле, поэтому спустя несколько дней без подручного стал вести себя спокойнее, хотя вернуться к своей прошлой версии уже никогда не смог бы. Что-то внутри сломалось, а думать о Чонгуке он самому себе запрещал. Однако мысли о мужчине, сидевшем рядом с Тэхеном, не выходили из головы, и эту проблему он решил проанализировать: все равно одиночество вновь стало его верным соратником. Этот человек, который, как Пак понял, являлся Хосоком, тем самым «погибшим» братом полицейского, спокойно восседал рядом с мафиози, словно был такой же игрушкой, какой являлся и сам юноша. Однако последний не играл, будучи рабом своей судьбы, в то время как Чон был хитрецом, вошедшим в ряды преступников ради какой-то интересной цели. Чонгук вспоминал брата как бравого бойца и замечательного лидера, несмотря на всю свою зависть, и постепенно паззл складывался в определенную картину. Чимин, конечно же, мог только предполагать и утверждать на все сто не смел, однако и выдавать Хосока не собирался, потому что потерял веру в то, что справедливость наступит самостоятельно. Пусть это будет его прощальным подарком для возлюбленного — целый и невредимый брат. А ему же, несчастному дитя, вновь пришлось встать под плеть и выполнять чужие приказы без права обжалования. С тех пор с подручным он виделся лишь пару раз, тот заходил в квартиру, которую теперь посещал значительно реже, чем раньше, и лично смотрел, каково самочувствие Пака. Тот на диалог не шел, вел себя как механическая кукла, и последней просьбой, изданной Тэхеном, было помочь Юнги. Конечно же, не в том благом смысле, о котором вначале подумал младший, совершенно в другом. И теперь, будучи в этой неуютной, даже жуткой квартире, он находился в одной из гостевых комнат, учитывая, что гостей у Дона не было никогда. Напротив, прямо рядом с туалетным столиком, сидел Мин, послушно сложив ручки на коленках, и терпеливо ждал. На лице его, прямо на скуле и подбородке, расцвели синяки, над бровью красовалось несколько царапин, и губа чуть распухла от ударов. Увидев его впервые, Чимин поморщился и хотел даже отвернуться, но сдержался, поняв, что обижать его не хочет. Наверное, этот человек был старше его, раз дружил с Чонгуком и Хосоком, однако выглядел лет на шестнадцать, не больше. Вероятно, тому способствовали большие карие глазки, такие невинные, что мальчишка не сдержался и слабо улыбнулся, продолжая искать нужные средства. — Я замажу тебе все ранки, чтобы не так было видно и они зажили, — пробормотал Чимин, выдавливая на пальцы немного мази и аккуратно замазывая покраснения и синяки. — Говори, если больно, ладно? — Хорошо, — улыбнулся Юнги и послушно подставил свое лицо, чуть морщась при каждом прикосновении. К счастью, больше старший не сказал ни слова, позволяя Паку аккуратно замазать ужасающие раны. Тот же прикрыл глаза, выдыхая и вспоминая ту жестокость, с которой Сокджин калечил и его, а после взял себя в руки, стараясь думать о чем-нибудь другом. Теперь, когда он сам стал рабом, потерявшим надежду, подарить ее Юнги он не сможет. Самому бы хоть каплю храбрости иметь. Интересно, каким был этот новый знакомый еще до пленения? Чонгук рассказывал, что с Мином они были друзьями уже много лет, и сам юноша был человеком немного закрытым, но очень добрым и активным. Сейчас он выглядел примерно таким же, но Чимина обмануть нельзя было, он видел этот стеклянный взгляд и потухший огонек в глазках. Люди, полные жизни, так не смотрят, отнюдь нет, Пак знал это на собственном опыте. Однако сам он понимал, где находится, всегда понимал, что его окружают преступники, грязь, да и сам он таковым, в общем-то, и является, поэтому не считал себя счастливым, даже запрещал думать о том, что Тэхен и Сокджин хоть когда-нибудь изменятся. Для них уже все предрешено, и Чимин никогда не простит ни одного из них. Готов ли он простить Чонгука за ложь и предательство? Неужели этих месяцев не хватило, чтобы он понял, что юноша любит его больше жизни, готов для него все сделать, что чувства его сильнее страха? Вероятно, нет, вероятно, лейтенант думал, что душа Пака все еще гнилая, что верить ему нельзя: обожжешься. Младший пытался понять любимого, оправдать его, даже думал над тем, что сложно после такой потери довериться причастному к мафии сложно. Неужели все те теплые слова и взгляды также были ложью? — У тебя такие печальные глаза, — внезапно сказал Юнги, и Чимин вздрогнул, глядя на него. — Почему ты грустишь? — Потому что нет поводов радоваться, — слабо улыбнулся юноша, заканчивая замазывать синяки. Отвернувшись, он начал искать в косметичке нужные средства для макияжа: Сокджин приказал ему не только скрыть недостатки на кукольном личике, но и украсить его, словно самую настоящую игрушку. Пак был против, однако Тэхен смотрел холодно, когда передавал слова брата, тем самым давая понять, что отказа не потерпит. Отношения их перешли на другую ступень, думать о которой было слишком больно, как и испытывать подручного на прочность, поэтому юноша просто кивнул, подчиняясь. По крайней мере, ему не приходилось сидеть дома в одиночестве, верно? — Ты можешь мне высказаться, — вновь подал голос Мин, внимательно глядя на ручки младшего. — Я никому не скажу, правда! Я просто тоже один все время, поэтому хочется поговорить. — А я уже думал, что Дон тебя окончательно обработал, — пробормотал Чимин, аккуратно хватая собеседника за подбородок и приподнимая вверх, чтобы свет падал на кожу. — Но лучше молчи. Он слышит все, даже если не находится здесь. Не хочу, чтобы ты потом получил ни за что. Юнги хотел сказать что-то, однако Пак начал аккуратно подрисовывать брови, и тот от растерянности замолчал, задумавшись о чем-то. Возможно, это и правда было к лучшему, потому что уставший и измученный пленник не хотел говорить с незнакомцем, пусть тот и был дорог бывшему возлюбленному. Его целью было помочь молчанием, а не разговорами и провокациями, поэтом планом его было лишь не выдавать присутствие Хосока здесь ни Тэхену, ни Джину, ни даже Юнги, который мог бы нечаянно выдать полицейского. Чимин сомневался, что в присутствии насильника старший сохранит здоровый рассудок. Закончив, он взял в руки персиковые тени (Дон, как ни странно, любил пастельные цвета, и внимательный к деталям юноша заметил это, а теперь надеялся, что этот маленький акцент чуть смягчит отношение мужчины к Мину) и начал искать нужную кисть, не обращая внимание на самого пленника. Тот сидел смирно, все еще раздумывая о чем-то, а младший не смел его прерывать, занимаясь своим делом. — Закрой глаза, — буркнул Чимин, выдавливая на пальцы базу под тени и аккуратно размазывая средство по сомкнутым векам. — Я могу сказать?.. — Что? — Ну, — Юнги закусил губу, все еще послушно подставляя лицо под умелые руки юноши. — Хозяин мне часто говорил про тебя, говорил о том, что мне нельзя быть таким, как ты, потому что ты… В общем, это неважно! Я не могу не верить ему, ведь он желает мне только добра, однако теперь, видя тебя, мне кажется, что ты никогда и не был злым или хитрым человеком, а совсем наоборот. Скорее, ты несчастный. — А ты всегда такой прямолинейный? — дернул бровью Пак, аккуратно нанося тени на чужие веки. — Или только с теми, на кого Джин тебя натравливает? Не отвечай, это риторический вопрос. — Но я говорю искренне, правда, — прошептал юноша. — Наверное, это все из-за того, что я недостаточно молился Богу, и теперь верить мне нельзя. Однако это правда! Ты не кажешься мне плохим, хоть и выбрал путь блуда. Таким людям просто сложно быть счастливыми, верно? — Сложно быть счастливыми тем, кто ничего не выбирал, — сухо сказал Чимин, аккуратно распределяя блестки, — с самого детства. — Но ведь всегда можно помолиться, чтобы боль прошла, верно? — улыбнулся Юнги, открывая глаза, когда юноша наконец отошел от него. — Я тоже раньше много молился, и теперь я не один, я с любимым человеком и счастлив! Бог обязательно услышит тебя и пожалеет! На это Пак ничего не ответил, как-то грустно глядя на старшего, в ярких глазках видя лишь сдержанную печаль и бесконечную боль, спрятанные за маской пленения. И нельзя было злиться на такого, невозможно было кричать в того, что был так жестоко обманут, кто так яро верил в собственные идеи и идеалы. Чимин в бога никогда не верил, не верил что тот может являться воплощением силы и справедливости, а веру — любовь к нему. Это было все глупо и абсурдно, поскольку сама концепция божества не сочеталась с тем миром, в котором он вырос, и каждая подобная фраза казалось ему насмешкой, выбить которую хотелось одним ударом. Жаль, что это было лишь мечтой. Больше Юнги ничего не сказал, опустив голову и, видимо, почувствовав себя виноватым за собственную прямолинейность. Он уже хотел сказать что-то, однако Чимин лишь покачал головой, гелем намазывая конфетные губки и думая о том, что не зря Джину понравился именно такой юноша: кукольный типаж словно запал Дону в душу. Убрав в сторону косметичку, он отошел назад, оценивая созданный образ, а после одобрительно кивнул, показывая, что тот может подняться. Входная дверь на первом этаже открылась, и тогда Пак, решив не терять времени, аккуратно уложил волосы собеседника и тихо, печально прошептал: — К сожалению, в моей жизни отсутствует возможность выбирать. Но я надеюсь, что ты выберешься из этой клетки и станешь счастливым без этой лжи. Уточнить что-либо Мин не успел, поскольку незнакомец тут же прижал палец к губам, а после повернулся, глядя на идущего в коридоре Сокджина. Журналист только дернулся, как вышедший из темноты Дон тут же притянул его к себе за талию со спины и уткнулся носом в макушку, вдыхая цветочный аромат, а после повернул к себе лицом, рассматривая блестки на чужом лице и исчезнувшие синяки. Несчастный же отошел в сторону, ближе к выходу из комнаты, поскольку свое дело выполнил и надеялся теперь вернуться в свой уголок, чтобы не попасть под горячую руку. Однако возле двери виднелась охрана, причем та, что принадлежала Дону, а не Тэхену, а посему на разрешение выйти без согласия самого Кима он рассчитывать перестал, терпеливо складывая руки на груди в ожидании. Шепнув пленнику что-то на ушко, Джин мягко подтолкнул его в сторону выхода и шикнул, когда тот обернулся, неловко глядя на застывшего Чимина. Последний не двинулся с места, хоть и хотел уйти, однако понимал, что в противном случае его бы выгнали первым. Дождавшись, пока дверь захлопнется, а Юнги исчезнет из поля зрения, Ким медленно повернулся к юноше, изучая его взглядом. Пак был прав: горбатого могила исправит, ведь даже сейчас, спустя много месяцев мужчина смотрел на него все с той же сумасшедшей искринкой в глазах, правда та будто раздулась в размерах и стала настоящим безумием. Глава тяжело дышал, будто в комнате было душно, и пленник сощурился, не зная, что ему делать в такой ситуации. Однако вскоре тот сделал шаг вперед, ничуть не пугая младшего, и пророкотал: — Давно не виделись, малыш Мин. Понравился брату подарок? — Так это был ты, — ощетинился Чимин. — Надо же, я не удивлен. И зачем? Снова присвоить себе? — Я же сказал: подарок, — с нажимом повторил старший, подходя вплотную и касаясь пальцами чужой шеи. — Моему любимому брату. Но, кажется, ты ему не так-то и нужен, верно? — Не пытайся вывести меня на эмоции, — прикрыл веки мальчик. — Ты не настолько глубоко засел в моем сердце, чтобы разбить его. Сокджин одобрительно хмыкнул, проводя подушечками пальцев по ключицам, а после хватаясь за темно-синие пряди, будто рассматривал и оценивал цвет, в то время как Чимин выуживал безумие в темных глазах. И правда, они с Тэхеном были такими разными: последний всегда был безучастным, и даже в моменты насилия стоял в стороне, не смея перечить брату, и только потом предпринимал что-то, в самый последний момент, почти что на грани смерти. Какой трус. Абсолютная его противоположность, глава был таким же мерзким эгоистом, только вот карал всех нещадно, потому что сам наказания не получал, вот и почувствовал себя настоящим Богом. Стоит ли говорить, каков был уровень ненависти к нему у Чимина? Однако сегодня что-то пошло не так, и юноша, не чувствовавший абсолютно ничего, потерявший себя, коснулся пальцами обтянутой рубашкой груди, будто пытаясь попробовать на вкус. Кажется, именно так утоляют свою боль, верно? Тэхен за все это время ни разу не прикасался к нему с каким-либо интимным намеком, не целовал и не говорил теплых слов. Будто бы все то хорошее, что получал Чимин, закончилось на моменте разрыва с Чонгуком, и почему тогда все могли быть уверенными в том, что они творят, а юноша нет? Стоило ему коснуться груди мужчины, как тот вмиг перехватил его руку и притянул к себе, шепча: — Неужели малыш настолько отчаялся, что готов признать меня? — Не надейся, — так же томно прошептал Чимин, чувствуя, как все его нутро горит. — Сколько бы ты ни отрицал свою сущность, ни для меня, ни для кого-либо еще ты никогда не станешь Богом, Сокджин. Обыкновенный страдалец, что боится собственного прошлого и прячется за воображаемым статусом, ты не меняешься даже на протяжении долгих лет, как же смешно. — Маленькая дрянь, — рыкнул Дон, хватая юношу за талию. — Заткнешься только тогда, когда язык тебе отрежу. — Вы стали слишком вспыльчивы, уважаемый Дон, — усмехнулся Пак, и в следующую минуту его опрокинули на кровать, из-за чего пришлось перевернуться на бок. — И слишком похотливы. Разве «Бог» должен себя так вести? — Бог сам решает, что правильно, а что нет, куколка, — и солнце зашло за тучи, из-за чего комната погрузилась во мрак, и лишь злые глаза Сокджина сверкали в этой темноте. — И раз ты считаешь, что суть этого мира в страдании, то мне стоит показать тебе, что такое настоящие пытки. Будто Чимин не познал их от и до, в глубине души и на собственном теле. Усмехнувшись и наблюдая за тем, как Ким стягивает с себя рубашку, юноша даже не сопротивлялся, чувствуя, как глазки его стекленеют, а внутри все снова наполняется болью. Может, так он умрет быстрее? Ведь не зря Тэхен послал его в логово зверя, зная про какой-то дикий и необъяснимый интерес брата к пленнику, зная, что тот разорвать его на куски готов. Наверное, это будет последним разом, когда он отдастся кому-либо и попытается получить удовольствие от столь яростной гонки, потому что только так он, возможно, вновь почувствует бьющееся внутри сердце. И забудутся все те сладкие ночи, полные нежности, и аккуратные касания в огромной спальне, и даже этот наивный голосочек, призывающий помолиться. В конце концов, ничего хорошего в жизни Чимина никогда не было и не будет, ведь на нем крест стоит, как на изгое каком-то. Ведь если мир — это название страдания, то Пак станет его самым известным представителем.