Паллиатив

Звенит будильник, Тодороки морщится и прячет лицо в подушку. Под звук удара противная мелодия замолкает, кровать трясется, Бакуго садится и нажимает на выключатель. Под потолком загорается лампа. — Вставай, Тодороки, — Бакуго кашляет и меняет мягкие домашние штаны на джинсы. Они спали от силы часа два, лениво размышляет Тодороки. Сил и желания вставать совсем нет и он сжимается под одеялом, закрывая лицо от света. В груди разливается приятное тепло от того, что Бакуго рядом. — Твою мать, Тодороки. Ты, весь такой правильный и пунктуальный, не можешь заставить себя подняться утром? Тодороки с трудом приподнимает тяжелую голову от подушки и хмуро смотрит на Бакуго: — Может у меня быть хоть один минус? Бакуго странным взглядом останавливается на его лице и фыркает. — Нет. Вставай давай, — и скидывает с него одеяло. Тодороки поджал ноги, прижимая их к груди. — Вали в свою комнату, если не собираешься идти на задание прямо так. Бакуго красноречиво окидывает взглядом старые спортивные штаны, обтянувшие его бедра. Тодороки вздыхает и нехотя сползает с кровати, натягивая сброшенную ночью футболку. Пол за ночь стал ледяным и Тодороки быстрым шагом идет к двери — в тонких носках холодно и хочется быстрей засунуть ноги в обувь. — Эй, — зовет Бакуго и подходит ближе. Тодороки оборачивается и оказывается в его руках. Губы ловят короткий поцелуй. — Все, иди. Стереть со своего лица глупую улыбку Тодороки смог только у своей комнаты. Спешно натягивая штаны и хаотично кружа от кровати до шкафа и обратно, собираясь в ванну, он силой выталкивает из головы влюбленные глупости, заставлявшие мысленно прокручивать вечер и утро уже сто раз подряд, и наконец включает мозг. Что теперь между ним и Бакуго? Это был просто поцелуй из-за выпитого? Нежные поцелуи, которыми Бакуго покрывал его, положив на кровать, были против этой версии, но Тодороки по привычке думал о худшем. Бакуго знает о его отношениях с Изуку, так что вряд ли он действительно сделал это с серьезными намерениями. Скорее, это просто была случайность, необдуманное действие. Может, Бакуго просто подумал «А что будет, если я поцелую Тодороки?» — и поцеловал. А потом еще и еще — просто потому, что может, и потому, что Тодороки не прогнал его, и потому, что Бакуго делает все, что хочет. Но с чего Бакуго хотеть поцеловать его? И он только что сделал это снова перед тем, как Тодороки ушел. Что если у Бакуго действительно могут быть чувства, хоть какие-то? Тодороки отчаянно хотел верить в это, и так же отчаянно боялся: тогда Бакуго потребует, чтобы их отношения с Изуку закончились, и будет прав. Или этот поцелуй был простой вежливостью, чтобы Тодороки не чувствовал себя использованным? Или просто сглаженная неловкость, которая существовала только в голове у Бакуго? Тодороки роняет зубную пасту и чертыхается. Стоящий рядом Минета косится на него, удивленный непривычной рассеянностью. Тодороки вспоминает, что именно он больше всех кричал, когда узнал об отношениях с Изуку, не понимая, как можно «предать прелестных дам». Хотя потом он порадовался, что симпатичный Тодороки ушел с дороги, и теперь Минета завоюет всех женщин. Даже если они и не будут об этом знать — ему всегда хватало простого подглядывания. Тодороки уныло рассматривает отражение в зеркале. Может, ему выбрать тактику Минеты? Бакуго, скорее всего, он все-таки не нужен, но что мешает ему довольствоваться редкими поцелуями? У них все равно, при любом раскладе, не будет нормальных отношений. Тодороки улыбается и Минета в шоке сбегает из ванной. Бакуго абсолютно точно не против поцелуев. У Тодороки в груди снова зажигается тепло. В приподнятом настроении он идет на кухню, по пути вспоминая о брошенных на полу стаканах и пустой бутылке. У Тодороки снова загораются щеки и он мимоходом думает о том, что придется придумывать оправдания, почему они пили и никого не позвали. И отдельно для Изуку: все-таки Тодороки вчера буквально выгнал его из комнаты. Кухня сияет отсутствием бутылки, а чисто вымытые стаканы стоят на своем привычном месте. Хмурый Бакуго делает какие-то трёхэтажные бутерброды, сонный Киришима, зевая, разливает кофе по кружкам. — Привет, — говорит Тодороки и проходит мимо них, пряча взгляд. Кажется, что эйфория, которую зажег Бакуго в его теле, отпечаталась на лице настолько, что видна всем; и каждый в их общежитии знает, что делал Тодороки этой ночью. Парни только кивают на его приветствие, не отвлекаясь от своего занятия. Тодороки трогает рукой горячий чайник и наливает кипяток себе в кружку, кидая горстку заварки. Кроме него никто зеленый чай не пьет, так что он утруждает себя поиском заварочного чайника. На кухню заходит как всегда бодрый Серо, громко здоровается и Тодороки кивает, торопясь уйти, пока не набежал весь класс. Изуку появляется в дверях, лучась дружелюбной улыбкой. Тодороки всегда кажется, что она появляется первая, ослепляя всех, а потом уже сам Изуку, кудрявый и с горящими глазами. Они горят по любому поводу: контрольная ли, практика или дружеский спарринг — в Изуку всегда плещется энтузиазм, заражая остальных. Бакуго тоже умеет, сам того не хотя, мотивировать остальных, но в нем совсем другая энергия. Она агрессивнее, целеустремленнее и даже злее. Тодороки эти чувства намного ближе, чем упорство и желание кому-то что-то доказать, как у Изуку. Может, поэтому он и восхищается им и ценит его, но тянется — к Бакуго. Под руку попадается какая-то сладкая булка и Тодороки забирает ее себе, откусывая кусок. Сахарная пудра мажет щеку и он стирает ее ладонью, досадливо морщась из-за липкой теперь руки. Чай в кружке тянется ягодным ароматом по кухне. Изуку подходит, целует Тодороки в скулу, приподнимаясь на носочках и Тодороки тянет его ближе, оставляя пару быстрых поцелуев на губах. Ему слишком хорошо сегодня утром и он готов зацеловать весь мир, все недовольные хмурые лица. — О боже, — смеётся Серо, — что за нежности с утра пораньше? Изуку смущённо улыбается и прячет счастливое лицо, доставая с полки тарелку. Тодороки берет в руки чашку с чаем и давится, натыкаясь на хмурый взгляд Бакуго. — Дай хоть кому-нибудь побыть счастливым, бро, — Киришима сонно отпивает кофе из огромной кружки. — Кстати, кто-то оставил полотенце в ванной. Желтое такое. — О, это мое, — узнает Тодороки. — Не мог вчера найти его. И сегодня утром даже не заметил, пока купался в сомнениях и размышлениях. — Оно там на батарее висит, — Киришима машет рукой в сторону душевых. — Спасибо. Пойду сразу заберу, пока помню. Тодороки ставит полупустую кружку на стол и Изуку сразу же подхватывает ее и тащит в раковину. Полотенце одиноко висит на батарее и Тодороки срывает его, складывая. Оно огромное, мягкое, похожее на желток. Его подарила старшая сестра пол года назад — он уже и не помнит, по какому поводу. За спиной слышатся шаркающие шаги и Тодороки поворачивает голову. Бакуго обхватывает его сзади, сжимая шею пальцами и прижимая к себе. — Ты собираешься ему говорить? — Бакуго ведёт носом по виску Тодороки. Сердце сжимается — немного от счастья, немного от страха. Он нужен Бакуго и он никуда не денется от Изуку. — Нет, — твердо отвечает Тодороки, холодея и ожидая реакции Бакуго, но менять решение не собирается. Он не может бросить Изуку — не сейчас. Ещё недавно тот плакал, вспоминая Урараку, и все ещё мечется на грани отчаяния. Бакуго сжимает пальцы на шее сильнее. — Почему? — Я не собираюсь его бросать, — Бакуго молчит, ожидая продолжения. Тодороки закрывает глаза. — Я его не люблю, но если я уйду, он останется один. Все наши друзья мертвы. Я за него переживаю. Тодороки не говорит больше, не объясняет все мелочи словами. Они все прошли через это, и Бакуго поймет — должен понять. Это то, что сплотило их класс и то, что останется в них навсегда. Бакуго отпускает Тодороки и он разворачивается лицом к нему, наклоняя голову вбок и заглядывая в глаза снизу вверх. Брови Бакуго сведены к переносице, губы поджаты. — И что это было тогда? Чего ты хочешь? — наконец спрашивает Бакуго. — Быть с тобой, — Тодороки отвечает чуть раньше, чем Бакуго заканчивает говорить. — И не говорить об этом Изуку. Мы можем держать это в тайне? Бакуго фыркает: — Так ты предлагаешь мне стать твоим любовником? — Да, — поспешно выдыхает Тодороки. — То есть нет, — тушуется он под удивленно вытянувшимся лицом Бакуго. — Не любовником. Просто как… — Как любовником, — перебивает его Бакуго. Тодороки, не моргая, смотрит ему в глаза. Он выдержит отказ, в этом ничего страшного, но… Этого совсем не хочется, особенно сейчас, когда Бакуго так близко. Бакуго вздыхает и взъерошивает волосы: — Блять, ладно, но я недоволен. Мы ещё вернёмся к этому разговору. Тодороки кивает, не сдерживая радостную улыбку и обнимает Бакуго за талию, прижимаясь к нему. — Спасибо, — шепчет на ухо едва слышно. Бакуго приобнимает его рукой за плечи и целует в висок. О том, что наступает вечер, Тодороки узнает только взглянув на часы: день пролетел за минуту. Пыльные дороги и пустые остовы зданий смешались в одну жёлтую полосу, разбавленную черными рядами жженых деревьев, изредка шуршащих зелеными листьями. Мысли привычно летают над шелестящими кронами и ревущими экскаваторами, прыгая с темы на тему. Тодороки поднимает голову вверх и, щурясь под красным солнцем заката, провожает взглядом очередную очищенную высотку. На последних этажах что-то блестит, и он с удивлением видит кусок стекла в окне, неизвестно каким чудом сохранившийся. Тодороки думает подняться туда, но к нему, тяжело дыша, подходит Изуку. — Там стекло, — сообщает Тодороки вместо приветствия и снова поднимает голову. Изуку следует за его взглядом и всматривается в пустые окна. — Не вижу, — наконец сдается он. — Что насчёт детектива? — М? — Тодороки поворачивает голову к Изуку. — Тот, который мы должны были посмотреть. Помнишь? Тодороки смутно припоминает разговор. Кажется, это было в тот день, когда он ушел спать, решив не тратить силы на фильм и Изуку. — Да, точно. — Мы можем посмотреть его сегодня. Волосы Изуку разлетаются на ветру крупными завитками. Тодороки убирает их с глаз, мнется на месте и наконец отвечает: — Что-то совсем нет настроения на фильм. Может, в другой раз? — бессонная ночь дает о себе знать, хоть это и не главная причина остаться сегодня у себя. Тодороки важно сейчас, пока Бакуго согласен быть с ним, дать ему понять, что он не запасной вариант, которым пользуются от скуки или ради разнообразия. — Мы можем заняться чем-нибудь другим, — Изуку пожимает плечами. — Могу посидеть с тобой, пока ты не заснешь, — он улыбается, прищуриваясь. — Я не засну, ты же знаешь, — мягко напоминает Тодороки. Это как ритуал: Изуку предлагает, Тодороки всегда говорит одну и ту же фразу в ответ. К тому же, хитрый Изуку давно придумал, как оставаться на ночь у Тодороки: он просто приходит после того, как тот заснет, и тихо укладывается рядом, прижимаясь к теплой спине. Тодороки узнает об этом только утром, натыкаясь на спящего Изуку. Теперь приходится закрывать дверь на замок, если не хочешь гостей. Тодороки слишком ценит свое личное пространство. — Ладно, как хочешь. Ты выглядишь уставшим: бледный, круги под глазами. Все хорошо? — Изуку беспокоится и Тодороки ободряюще улыбается. — Все в порядке. Просто плохо спал, -он отделывается от Изуку легче, чем ожидал, обойдясь без обид и тяжёлых вопросов, и в груди разжимается что-то тяжёлое, сдавливающие грудную клетку. Он и не замечал ноющее чувство тревоги, предпочитая не думать о возможном разговоре, так что оно спряталось на глубину, и Тодороки заметил только его отсутствие. Всю дорогу до общежития он проспал, прислонив голову к окну, и проснулся от сильного толчка в плечо: подарок от проходившего мимо Бакуго. Щека замёрзла от холодного стекла и Тодороки потёр ее рукой, вылезая из автобуса. Застоявшийся воздух общежития поволок Тодороки в сон, и он включил в комнате кондиционер, охлаждая и проветривая помещение. Душ окончательно его будит, и он, вытирая волосы полотенцем, шагает по длинному коридору на кухню. Длинные лампы на потолке, белые стены и мерное гудение напоминают Тодороки отделение реанимации в любой городской больнице. Ровные ряды дверей в комнаты выстроились вдоль стен и отличались от больничных только тем, что на некоторых из них были наклеены яркие картинки, буквы, а именные таблички были разукрашены кем-то очень творческим. Фамилия самого Тодороки была заключена в зелёную ёлку, окружённую леденцами. Она появилась сразу после того, как Каминари выписали из больницы, и Тодороки сначала долго смотрел на нее, поджав губы, а потом решил, что ему все равно. В конце коридора скрипнула дверь, и из комнаты вышел Бакуго в черной майке и спортивных штанах с резинкой на конце. Тодороки ускоряет шаг. — Бакуго! — он немного повышает голос. Бакуго оборачивается и ждет, пока Тодороки подходит. — Можно придти к тебе сегодня вечером? Бакуго усмехается и засовывает руки в карманы штанов: — Можно. Они молча идут рядом. Тодороки неловко снимает полотенце с головы и вешает его на шею, судорожно придумывая тему для разговора. — Я слышу, как ты думаешь, — Бакуго нарушает тишину, не глядя на него. — В смысле? — не понимает Тодороки и косится на Бакуго. — В прямом. У тебя лицо слишком напряжённое. — Значит, ты видишь как я думаю, — уточняет Тодороки больше по привычке. — Ой, не придирайся, Тодороки. Я и слышу тоже, у меня даже голова заболела, — морщится Бакуго. — Это из-за того, что тебе пришлось отмазываться от Изуку, чтобы прийти ко мне? Тодороки бросает на него удивленный взгляд и качает головой, собираясь сказать, что все в порядке, но Бакуго раздраженно перебивает: — А что тогда? У тебя по жизни только одно выражение лица: «мне все равно». А сейчас ты его вдруг изменил, да так, что оно пиздец странное. Выкладывай. Тодороки задумывается и перебирает пальцами кончик полотенца. — Не знаю я, почему у меня такое лицо. Возможно, мне просто неловко. — Из-за чего? — Не знаю, — флегматично повторяет Тодороки. — Я бы предложил тебя спаивать каждый раз, но утром ты вполне нормально чувствовал себя рядом со мной. — Просто дай мне привыкнуть, хорошо? — Долго? — интересуется Бакуго. — Минут десять. Бакуго фыркает и Тодороки улыбается. Напряжение медленно уходит, пока не исчезает совсем, и вечером Тодороки вполне уверенно идёт к Бакуго в полной темноте, считая двери от собственной комнаты, чтобы случайно не завалиться к кому-нибудь нежданным гостем. Бакуго лежит в темноте с ноутбуком на животе и на его появление почти никак не реагирует, только двигается в сторону, освобождая место. Тодороки залезает на кровать и садится рядом, поджимая под себя ноги, разглядывая комнату в тусклом свете экрана. У Бакуго много книг, замечает он, и почти все они свалены неровными рядами на книжной полке. Читает, скорее всего, а не просто составил для красоты. На столе валяются тетради, охладитель для ноутбука и какие-то штуки, которые Тодороки, как ни пытался, не смог рассмотреть из-за нависшей над ними тени. На самом краю стоит тюбик с кремом для рук. Тодороки наклоняет голову набок: — Ты пользуешься кремом? — М? — Бакуго прослеживает за взглядом Тодороки и фыркает. — Да не, это мама дала зачем-то. Тодороки насмешливо смотрит на него из-под челки: — Знаешь, люди обычно расставляют вещи или в определенном порядке, или по частоте использования. Впереди, как правило, стоит то, чем пользуешься чаще. Ненужные вещи валяются позади. Порядком происходящее на твоем столе особо не назовешь… — Завались, Шерлок, — Бакуго рывком садится и откладывает ноутбук на прикроватную тумбочку. Воображение рисует Бакуго, который каждое утро смазывает кремом лицо и руки и Тодороки расплывается в улыбке. — В этом нет ничего такого, — пожимает он плечами. — Мне просто интересно почему… — Кожа на руках трескается, Тодороки. Остаются царапины. — угрожающе говорит Бакуго. Тодороки кивает и двигается ближе, заваливаясь на Бакуго и тот с удовлетворением обнимает его. Тодороки целует жёсткие губы, непроизвольно думая, что на руках все должно быть намного хуже. Это из-за взрывов? Бакуго прикусывает ему язык, сразу отпуская и коротко целуя ещё раз. — Кстати о царапинах, — вспоминает Тодороки. — Ты кому-нибудь говорил, что на нас напали тогда, упоминая о том, что я поцарапался об асфальт? — Киришиме. Это могло бы объяснить, откуда любопытный Изуку знает про это. Киришима довольно болтливый. — Деку слышал, — добавляет Бакуго, — если ты хочешь об этом спросить. Я специально при нем сказал. — Чтобы он мне мозг вынес? — недовольно бурчит Тодороки. — А иначе ты бы забил на рану и все. А Деку точно не угомонится, пока не проконтролирует, что с тебя сдуты все пылинки. Тодороки удивлённо приподнимает брови. Это какой-то новый уровень — контролировать парня, который тебе нравится через парня, которого ты ненавидишь. Он усмехается. — Что? — сразу же реагирует Бакуго. Вместо ответа Тодороки просто ещё раз целует его, проводя рукой по щеке и Бакуго с удовольствием подхватывает. Утром Тодороки просыпается на пол часа раньше обычного, чтобы успеть вернуться к себе до того, как все проснутся. Бакуго ещё спит, распластавшись на кровати. Тодороки осторожно вылезает из-под его руки, ежится от холода и выскальзывает из комнаты. Сонную тишину не нарушает ничего: даже лампы гудят как будто тише. Система вентиляции почти не слышна и Тодороки представляет огромные лопасти гигантских вентиляторов, едва слышно гоняющие воздух. Он достает ключ от двери из кармана и открывает дверь. Щелчок внезапно слишком громкий и разносится по коридору гулким эхом. Тодороки замирает, не дыша и толкает дверь пальцами. Комната встречает привычным теплом, и у него появляется странное чувство, что он дома. Тодороки закрывает дверь и падает на кровать, переворачиваясь на спину и лежит, раскинув руки и рассматривая ровный белый потолок. Щеки больше не горят, как после первой встречи с Бакуго, но внутри, где-то между лёгкими и желудком расположилось приятное пушистое тепло. Это же чувствует Изуку, когда остаётся с ним? Интересно, что тогда он чувствует, когда Тодороки просит его уйти? Тодороки прикрывает глаза. Есть ещё пол часа до будильника. Если проспать завтрак — сорок минут. А если собираться очень быстро — целый час… Тодороки завороженно смотрит на огромный перевернутый камень. По нему рекой бегут полчища муравьев с красными спинками. Это одновременно интересно и невероятно противно, и Тодороки стоит, облокотившись на лопату и потерявшись в чувствах. На его плечо ложится ладонь и он выходит из транса, оборачиваясь и сдувая челку с лица. Позади него стоит Изуку и он улыбается кончиком губ. — Привет, — они ещё не виделись сегодня: Тодороки проспал все, что можно было проспать и забежал в автобус, ждавший только его. Изуку сидел в другом, и он даже не ожидал, что они сегодня пересекутся. — Чего стоишь здесь? — интересуется Изуку. Тодороки кивком указывает на бегущих в разные стороны муравьев. Изуку озадаченно сводит брови над переносицей. — Я разрушил их дом, — лениво говорит Тодороки. — Мне немного стыдно. Куда они бегут? — Я не знаю, — растерянно тянет Изуку. — Может, у них есть другой дом? Тодороки порывается перевернуть камень обратно, но вовремя понимает, что просто раздавит муравьев. — Да, может быть, — наконец соглашается он и встряхивает головой. — Я пойду, мне нужно доделать там, — он неопределенно машет рукой в сторону собравшейся толпы. Изуку кивает и уходит. Тодороки провожает его взглядом и подхватывает лопату. Надо же, Изуку даже не бесит. Его немного… жаль? К середине дня поднимается ветер. Он завывает в пустых каркасах зданий, выдувает песок из щелей и вертит в воздухе какие-то бумажки. Тодороки ловит одну из них — счета за квартиру. Смятый лист вырывается из руки и несётся дальше, бросаясь то вверх, то вниз. Шаткий балкон скрипит под ногами и Тодороки заходит обратно в квартиру. Окидывает взглядом мебель, подходит к деревянному столу, тащит его на балкон и с трудом перекидывает через перила. Он летит, грохоча где-то внизу. В этих домах ничего не оставляют. Государство предоставило людям новые квартиры, многие за чертой города, но напуганные горожане рады: дальше от центра — дальше от возможных опасностей. Старые дома будут отреставрированы и отданы под сдачу уже в этом году, и первым делом их освобождают от ненужных предметов, оставшихся от прежних хозяев. Первые дни Тодороки смотрел, как мебель долетает до земли и падает, иногда разлетаясь, иногда просто покачиваясь, и только после этого шел за новым предметом. Сейчас это ему уже не интересно, и он методично скидывает одно за другим, не заостряя внимание ни на чём. Сверху падает кресло и Тодороки отпрыгивает от балконных перил, через которые перегнулся. Пол угрожающе скрипит. Тодороки тащит журнальный столик. — Ты здесь уже все? — В дверном проёме появляется Изуку. Его колени и руки в пыли, волосы торчат в разные стороны. Тодороки скидывает столик с балкона и возвращается в комнату, отряхивая руки. — Почти. Поможешь? — он указывает на массивный диван, стоящий у стены. Изуку с готовностью кивает и хватается за одну сторону. Тодороки подхватывает другую и пятится назад, оглядываясь, чтобы не споткнуться. Они кое-как скидывают его и диван летит с балкона. Тодороки вытирает ладонью лоб. — А представь, нам пришлось бы тащить его по лестнице, как обычно. Десятый этаж, — Изуку перевешивается и смотрит вниз. — Пойдем в следующую? Не дожидаясь ответа, Изуку выходит и Тодороки идёт за ним, отряхивая рукава. Частички песка поднимаются над тканью и почти ощутимо оседают на лице. Хочется помыть его с хозяйственным мылом, так, чтобы кожа скрипела. Тело под костюмом чешется, ткань неприятно липнет к спине. Тодороки морщится. К концу дня болтовня Изуку надоедает и Тодороки устало кивает ему, даже не удосуживаясь ответить. Его слишком много: он протягивает бутылку с водой, цепляется за другой конец шкафа, помогая тащить; рассказывает сюжет фильма, который уже посмотрел без Тодороки; тянется и мягко целует влажными губами, смеётся; гладит рукой по волосам. К концу дня Тодороки вспоминает, как легко ненавидеть Изуку. Ему недостаточно того факта, что они встречаются: он пытается украсть каждую минуту Тодороки, заполнить собой все пространство и проводить с ним все время. Тодороки украдкой вздыхает, рисуя привычную полуулыбку на спокойном лице. Ему бы довольствоваться тем, что Тодороки просто с ним, они в отношениях и у них все хорошо, но нет: ему нужно все внимание, и сам он отдаст все, что может, не спросив, нужно ли это. Тодороки не такой. Ему нужен отдых от людей. Он не хочет видеть Бакуго каждую секунду и уж тем более не хочет видеть Изуку так часто. Ему нужно время на себя, на то, чтобы развалиться на кровати; помолчать, работая в одиночестве. Изуку всегда было слишком много в жизни Тодороки, но только сейчас он осознал, что появление Бакуго сделает все хуже, а не лучше. Он уже начал бегать из угла в угол, пытаясь не обидеть одного и дать другому то, что он хочет. Со всем этим, Тодороки придется совсем забыть про себя в угоду только одному эгоистичному желанию быть с Бакуго. Он со вздохом понимает, что не задумываясь откажется от всего ради этого. Рабочий день заканчивается, и Тодороки устало шагает в душ, комкая в руках чистую одежду. Под потолком клубится пар, пахнет гелем для душа и почему-то смородиной. Тодороки стягивает с себя форму и кидает ее в стиральную машинку. Из кабинки вываливает Бакуго и Тодороки поднимает руку в приветственном жесте. Он трясет головой, растирая волосы полотенцем. На бедрах висят белые шорты, в которые с одной стороны заправлена широкая майка. Бакуго подходит ближе и Тодороки кажется, что к нему подошёл смородиновый куст. — Что это? — он обводит пальцем фигуру Бакуго и выпрямляется. Тот непонимающе моргает, а потом спохватывается. — Да блин, я не глядя взял, а он так воняет… Тодороки еле слышно смеётся. — Да ладно, мне нравится. — Серьезно? — Нет, — коротко отвечает он и качает головой. Бакуго фыркает и неловко взъерошивает волосы. — Ты придёшь сегодня? — Нет, — Тодороки виновато улыбается и берет полотенце. — Он что, две ночи без тебя пережить не может? — Бакуго недовольно скрещивает руки на груди. Тодороки невольно разглядывает его. Изуку так почти никогда не делает, а если и делает, то это типичная защитная поза — плечи чуть согнуты, руки скрещены и сжаты, ноги стоят близко друг к другу. Обычно Изуку так судорожно думает, отпугивая людей. Бакуго стоит по-другому: его ноги широко расставлены, спина прямая, подбородок высоко поднят. Перед ним чувствуешь себя виноватым. — Может. Я не хочу от него отдаляться. — Не переночевать не значит отдалиться, — возражает Бакуго. В коридоре слышится громкие шаги и голоса Каминари, Киришимы и смех Мины. Тодороки торопливо оглядывается и понижает голос. — Бакуго, я с ним не ради подержаться за ручки и поцеловать в щёчку. Ему нужна моя поддержка. Если я начну избегать его, он поймет, что что-то не так, и будет нервничать. Я хочу помочь ему, а не сделать хуже. Кроме того, он начнет выяснять, что случилось, а это уже доведет меня. На последних словах дверь в душевую распахивается, чуть не слетая с петель, и в нее забегают Каминари и Киришима. Им вслед летит скомканное полотенце и они заливаются громким смехом. Тодороки уходит в душ и плотно закрывает за собой дверь. Ночью Тодороки долго не может заснуть и пялится в потолок. Рука затекла от тяжёлой головы Изуку, лежащей на ней, и он шевелит пальцами, чтобы немного разогнать кровь. Надо бы идти к себе спать, но тело охватила усталость — даже руку лень вытащить из-под Изуку. Тодороки прикрывает глаза и вздыхает. Надо уходить, иначе он заснет, и потом не сможет ночевать один: отмазка «я не засну» не сработает. А на правду Изуку обидится. Почему-то большинство людей не понимает, как это любимый человек может надоесть и как это от него нужен отдых. А Изуку даже не любимый — и от него так и хочется убежать, спрятаться под кроватью и больше не видеть; но вместо этого, Тодороки каждым днём подписывается и дальше изображать любовь и привязывает себя к Изуку все больше. Тодороки представляет, как через пару пустых комнат от них спит Бакуго, укрытый своим огромным одеялом, в которое так здорово заворачиваться. Он улыбается и снова мрачнеет. Он мог бы быть там — лежать рядом и обнимать почему-то всегда горячее тело, но вместо этого он в чужой уже родной кровати, разглядывает потолок и думает, как бы свалить. Незнакомое чувство злости подкатывает к горлу и Тодороки сжимает руку в кулак.