Паллиатив

Сумерки опускаются на город медленно, ласково окутывая здания темнотой. Вдалеке горят одинокие огни спящего города и мерцают потускневшие вывески. Ветер завывает и треплет длинную челку, запутывая в ней сухие пожелтевшие обрывки листьев и разнося холодный осенний воздух. Тодороки кутается в черную куртку — так почему-то теплее, чем просто застегнуть молнию, и снова замирает на скамейке перед входом в общежитие. Все уже давно спят, уставшие после тяжелого дня, даже неугомонный Изуку отправил сообщение с пожеланием спокойной ночи и смайликом-поцелучиком. Тодороки невольно улыбается, глядя на этот смайл, и отправляет похожий в ответ. В этих смайликах, милых сообщениях и приготовленных обедах — весь Изуку. Наверное, не будь их ситуация так печальна, он все равно не смог бы так просто расстаться с ним. Тодороки вообще ничего не знает о расставаниях. Знает только, что ни за что не хочет расстраивать дорогих ему людей, поэтому теряется каждый раз, когда приходиться делать сложный выбор, и по привычке ставит свои интересы ниже чужих. Сзади с тугим скрипом открывается железная дверь и слышатся медленные шаги. Гравий дорожки тихо шуршит мелкими камнями с зелеными прижатыми к земле травинками и скамейка тихо скрипит под чужим весом. Тодороки немного приподнимает руки, чувствуя, как его обнимают сзади и откидывается назад, чуть поворачивая голову, чтобы уткнуться носом в подбородок Бакуго. Они молча сидят так, не двигаясь; и их даже почти не волнует, что будет, если их застанут люди — слишком хорошо просто быть рядом друг с другом. Бакуго наклоняет голову, смахивает носом сухой листик, приставший к красной челке, и несколько раз коротко целует в щеку. Тодороки лениво приподнимает голову и следующий поцелуй опускается на его губы. Они замирают так, прижавшись к друг другу, и Тодороки закрывает глаза, кутаясь в тепле Бакуго, вдыхая уже родной запах. Они вместе всего пару месяцев, а он уже так привык, что не может представить жизни без колючих непослушных волос на соседней подушке по утрам, грубого хриплого голоса и слишком сильно прижимающих к себе рук. И, пожалуй, он теперь не сможет прожить без неожиданного открытия, что серьезный и несдержанный Бакуго — самый ласковый человек в мире, способный часами целовать его, держа в объятиях. Бакуго отстраняется от Тодороки и трется щекой о висок, сцепляя руки у него на животе и притягивая ближе, хотя уже, кажется, некуда. Бакуго скучает, знает Тодороки. Знает, потому что сам чувствует то же самое. Они вроде и не расстаются совсем: часто работают рядом, каждый день встречаются утром и вечером на общей кухне; два-три раза в неделю Тодороки даже ночует у него, но этого все равно оказывается чертовски мало. Когда рядом Изуку — а рядом он всегда, они не чувствуют никакой близости. Тодороки не позволяет себе даже лишнего взгляда в сторону Бакуго, направляя все свое внимание на Изуку и происходящее вокруг. И совсем не хочет знать, какого Бакуго видеть, как «чертов Деку», улыбаясь, держит Тодороки за руку и целует в лоб. Каждый взгляд, который он случайно перехватывал, был невозмутим, и Тодороки искренне верил, пытался верить, что Бакуго все равно. Он столько раз ему доказывал, что Изуку ничего не значит, что Бакуго просто не может сомневаться в обратном. — Пойдем ко мне? — спрашивает Бакуго почти шепотом. Тодороки морщит нос, раздумывая. Постоянно сидеть в комнате надоедает, а у них это давно взято за правило. Иногда Тодороки приходит так поздно, что они даже не разговаривают, а просто ложатся спать, обнявшись. Поначалу он не хотел приходить в такое время, думая, что это бессмысленно, но, как оказалось, для них двоих значит очень много. — Может, погуляем? — предлагает Тодороки. — Ты помнишь, когда гулял в последний раз? Бакуго хмыкает и утыкается подбородком в плечо. — Кажется, мы ходили с классом куда-то. Тодороки садится ровно и Бакуго убирает руки с его талии, поправляя капюшон белой толстовки. — Куда пойдем? — спрашивает он и Тодороки задумывается на секунду. — Не знаю. Куда-нибудь. — Как скажешь, — Бакуго пожимает плечами, встает и выходит за высокие ворота, ограждающие бункер общежития. Тодороки нагоняет его тремя шагами и легко подстраивается под быстрый шаг Бакуго. Улицы полуразрушенного города темны, и только далекие огни работающих кварталов ярким гротескным пятном легли между развалин. Тодороки сует руки в карманы куртки, смотрит на город и отворачивается. — Не хочу туда. Может, в заброшенный район? Бакуго усмехается краешком губ и поворачивает направо, меняя направление и заходя в темный переулок. Тодороки молча идет рядом, разглядывая асфальт. Пару месяцев назад на нем валялись куски кирпичей, налетевших с рухнувших построек, куски белой пыли и разводы крови людей, чьи тела спешно убирали врачи скорой помощи и полиция. Здесь всегда было жутко ходить: как будто еще ничего не кончилось, а только начинается, и толстые стены бункера только укрепляли это чувство беспокойства. Теперь асфальт девственно чист, как будто ничего и не было. Все следы убрали рабочие, недо-герои и огромные машины с водой, смывающие с дороги все воспоминания о том дне. К сожалению, так нельзя было сделать с головами людей: оттуда все никак не вымывался ни страх, ни обеспокоенность, ни скорбь. Тодороки поднимает голову и темнота, которой заканчивается переулок, снова заслоняет все. Этот район был очищен первым, но освещение в нем так и не установили. — Академия так быстро построила общежитие, когда мы были на первом курсе, — проговаривает он тихо. — Зачем было запирать нас в бункере? Неужели все силы строителей задействованы на разборе? Да и у нас есть свои дома. — Спрятали будущих героев от возможных повторных взрывов, чтобы не остаться без нас вообще, — Бакуго идёт, как обычно, слегка сгорбившись. Воротник лёгкой черной куртки приподнят, руки спрятаны в карманах джинс. — Цинично, — и правдиво, скорее всего. Бакуго усмехается, кинув быстрый взгляд на Тодороки, и сразу же отворачивается, не говоря ни слова. — Что такое? — спрашивает Тодороки, заинтересованный заминкой. Бакуго не из тех, кто стесняется говорить. — Ничего, — Бакуго качает головой и приобнимает Тодороки за плечи. — Ты хотел что-то сказать, я же вижу, — идти обнявшись неудобно, и Тодороки мягко выскальзывает из-под руки Бакуго. — Ты разозлишься. — Нет. — Да, — утверждает Бакуго. — Честное слово. — Отвали. — Бакуго. — Серьезно, Тодороки. Не скажу, — Бакуго категорично качает головой. — Ладно. Тодороки недоволен, но спорить бесполезно. Они снова идут в молчании, и Тодороки от скуки разглядывает повреждённые верхушки домов, отмечая, как мнется Бакуго, хмурясь и кидая на него косые взгляды. Тодороки терпеливо ждет, пока он решится. — Можно тебя спросить? — наконец спрашивает Бакуго. — Можно, — разрешает Тодороки, кивая. — Только не ори, — говорит он, и Тодороки выгибает бровь, не вспоминая за собой таких эмоциональных всплесков. Бакуго снова молчит, подбирая слова. — С чего ты взял, что Деку нужна твоя помощь? Я имею ввиду, — сразу продолжает он, видя нахмурившегося Тодороки, — Мы все потеряли кого-то. И все справились. Я ненавижу Деку — это не секрет — но даже я вынужден признать, что он не слабак. Не в этом. — Не лезь туда, где ничего не понимаешь, — грубо говорит Тодороки. Слова Бакуго вызывают раздражение, злость и беспомощность. Зачем он начинает этот разговор? Тодороки ясно дал понять еще в самом начале, что не уйдет от Изуку, и объяснил почему. Чего Бакуго хочет добиться сейчас? Ссоры? Тодороки ускоряет шаг, как будто действительно пытается убежать от неудобного разговора. — Да почему не понимаю? Я вижу — ты боишься, что мир Деку рухнет, стоит тебе уйти. Так с чего ты взял, что его мир держится только на тебе? — Бакуго не сводит внимательного взгляда с Тодороки и ловит его пальцы рукой. — Потому что, — Тодороки резко останавливается и поворачивается к Бакуго лицом, так, что тот почти врезается в него. — Ты не знаешь его так, как знаю я. Я не говорю, что я центр вселенной, но… — Именно это ты и говоришь, — перебивает Бакуго. — Так я понял. Оборванный на полуслове Тодороки давится воздухом и вырывает свою руку из ладони Бакуго. Обиженный — или даже оскорбленный, он не сразу находится с ответом, и просто сжимает и разжимает кулаки, пытаясь успокоиться. Он не ожидал подобного от Бакуго. Тодороки думал, что если спросить Бакуго напрямую, то он скажет, что это все глупая затея, что Изуку сам должен со всем разобраться, возможно, что Изуку не слабак, или что-то в этом духе. Но Тодороки и представить не мог, что Бакуго обвинит его в том, что он эгоцентричный мудак, которому — что, льстит? — то, что Изуку в нем нуждается. — Ты не правильно понял, — отчеканивает он. — Я просто забочусь об Изуку. — Очень циничная забота, не находишь? — горько усмехается Бакуго. У Тодороки першит в горле. — Деку бы не оценил, — тихо продолжает Бакуго. — Ты так не думаешь? Тодороки поджимает губы и смотрит Бакуго в глаза. — Нет, не оценил бы. Но это не значит, что я оставлю его одного. — Уверен, что он один? — спрашивает Бакуго, протягивая руку и касаясь волос Тодороки. Он всегда так делает, когда Тодороки недоволен или огорчен: поглаживает волосы, убирает надоевшую прядь челки за ухо и немного снисходительно улыбается, хмуря брови. Тодороки ударяет руку Бакуго, отводя ее от себя. Его глаза зло блестят. — Ты ни черта не знаешь о нем. Не тебе судить. Он резким движением разворачивается и спешит обратно к общежитию. Лучше бы они просто пошли в комнату Бакуго и легли спать на тесной кровати, укрывшись одним одеялом. Тодороки проклинает свое неизвестно откуда взявшееся желание погулять, пока внутренний голос глухо шепчет, что так и должно быть. Лучше сразу узнать, что единственное, что о тебе думают — зазнавшийся идиот, решивший в угоду своей гордости встречаться с парнем, прикрываясь тем, что делает это ради него. Тодороки ни разу в жизни не был так взбешен, оскорблен и обижен одновременно. Подумай это про него кто угодно — плевать; но Бакуго, Бакуго! Он ему открылся, а вместо этого получил плевок в лицо. Тодороки останавливается на этой мысли, вдруг понимая, что открылся Бакуго только в своей голове. Он готов ему все рассказать о себе, о Изуку, о чем угодно — но так и не сделал этого ни разу: у них просто не было времени, сил, желания. Бакуго не поднимал этот разговор ни разу с начала их отношений, и Тодороки молча радовался этому и сам не возвращался к этой теме. Что вообще о нем думает Бакуго? Может, не так уж они и близки? Тодороки спотыкается о собственную ногу и трясет головой. Черт. Лучше бы сидели дома. Бакуго нагоняет его у общежития и сильно хватает за предплечье, не давая уйти. Тодороки обиженно смотрит из-под челки: напускное спокойствие рухнуло, стоило ему остаться одному, и собрать его по кусочкам невероятно сложно. — Прости, — говорит Бакуго и тянет его ближе. — Я не хотел с тобой ссориться. Тодороки молчит, не зная, что сказать, и совсем не хочет придумывать реплику. Что вообще можно сказать в такой ситуации? «Ты не прав, Бакуго, я не эгоистичный козел, тебе показалось»? Бакуго обнимает его, проводя рукой по спине, и Тодороки снова молчит, хотя хочет накричать и ударить его по лицу. Общежитие рядом, и шуметь здесь не стоит. — Я просто пытаюсь тебя понять, — снова говорит Бакуго и Тодороки удивленно вскидывает брови. — Должна же у тебя быть причина так держаться за Изуку. — Я думал, что я с ним, потому что эгоцентричный мудак, — не выдерживает Тодороки. — Я такого не говорил. — Ты сказал, что я считаю себя центром вселенной, — зло шипит Тодороки и снова сжимает кулаки. Перспектива разбить Бакуго нос сияет слишком ярко и заманчиво. — А эгоизм здесь причем? Я сказал это к тому, что ты считаешь, что Деку не справится без тебя, и даже не даешь ему шанса попробовать. Но вокруг него есть и другие люди, и они тоже рядом с ним. С чего ты взял, что только ты сможешь ему помочь? Тодороки резко выдыхает. — Ты ставишь меня на второе место, — слишком мягко говорит Бакуго. Он просто неправильно его понял? — Я хочу знать почему, — все так же мягко заканчивает Бакуго, удерживая Тодороки рукой. Он просто неправильно его понял. Или правильно? Тодороки растерянно смотрит на Бакуго и в который раз не находится с ответом, чувствуя себя откровенно тупым. — Хватит молчать, Тодороки, — хмурится Бакуго. — Я обещал, что подниму эту тему, и я продержался достаточно долго, согласись. — Я запутался, — признается Тодороки. — В чем? Тодороки уверен, что Бакуго сейчас думает о чувствах или о чем-то таком, хотя на самом деле глупый Тодороки запутался в трех словах и не может набраться смелости переспросить. — Скажи, ты считаешь, что я встречаюсь с Изуку, потому что мне льстит то, что он нуждается во мне? — Нет, — просто отвечает Бакуго. Непрошенная улыбка ползет по лицу Тодороки и он закрывает лицо рукой, не в силах сдержать смех. — Ты что там надумал, Тодороки? — заводится Бакуго. — Прости, прости, — улыбается Тодороки, и тут же становится серьезным. — Я не ставлю тебя на второе место, поверь. Я просто расставляю приоритеты. Если я буду встречаться с Изуку, мне будет плохо, но это не ужасно. Тебе так же это будет не нравится, но, в целом, ты себя нормально чувствуешь, потому что знаешь правду, так что это не ужасно. Изуку… ему откровенно хреново, Бакуго, — Тодороки не выражался за всю жизнь столько, сколько за последние месяцы. — Ты просто не знаешь. Он на людях такой веселый, но на самом деле там такая дыра… И знаешь, у него все друзья умерли. Вообще все. Я правда не думаю, будто я настолько для него важен, что он не сможет перенести мой уход, просто, что если это будет последней каплей? Если я сейчас уйду, ему не к кому будет пойти. Я боюсь, что с ним что-то случится. Так что, ни мое «не очень», ни твое «нормально» не идут ни в какое сравнение с чувствами Изуку. Поэтому я с ним. Бакуго слушает молча, отведя взгляд куда-то в сторону. Тодороки даже рад этому: так легче говорить. — Я понял. Только, пожалуйста, перестань так уверенно оценивать чужие чувства. — Бакуго, я… — Я сейчас не про Изуку, Тодороки, — обрывает его Бакуго. — Пошли спать. Бакуго хватает его за руку и тянет в общежитие. Тодороки даже не успевает спросить, что он имеет ввиду, как дверь приоткрывается и его заталкивают в помещение, подгоняя легкими толчками в спину. Они скидывают куртки и проходят через общую гостиную, выходя в длинный темный коридор с десятком дверей. Бакуго долго не может попасть ключом в замочную скважину, и Тодороки светит ему телефоном. Дверь наконец поддается, они заходят в комнату и, не включая свет, раздеваются. Бакуго протягивает Тодороки одну из своих футболок и находит шорты. — Хотя я не против, если ты будешь спать голый, — шепчет Бакуго, пока Тодороки натягивает футболку. Она немного широкая в плечах, но его это не смущает. Тодороки залезает в кровать, прячется под одеяло, дожидаясь Бакуго, дотягивается до тумбочки, и проводит пальцем по экрану телефона. Час девятнадцать ночи. Глаза как по команде начинают закрываться, и он поудобнее устраивается на подушке. Бакуго наконец присоединяется к нему и Тодороки обнимает его, прижимаясь и закидывая на него ногу. Бакуго приподнимает его голову, касаясь подбородка пальцем, и накрывает его губы своими. Тодороки вдруг понимает, как долго он его не целовал, и приоткрывает рот, запуская язык Бакуго. Руки самопроизвольно сжимают его футболку, и Тодороки жмется еще ближе, кусая и облизывая губы Бакуго. Они, тяжело дыша, разрывают поцелуй и Тодороки снова тянется к нему, покрывая поцелуями шею. Бакуго поглаживает его по спине, закидывая голову назад, и Тодороки ведет носом по линии подбородка, очерчивает языком венку на шее и оставляет пару долгих поцелуев на нежной коже ключицы. Бакуго горьковатый на вкус, грубый и шероховатый почти везде, но Тодороки это нравится. Ему нравится приторный запах Бакуго, и он утыкается носом в шею, приподнимаясь и нависая над ним, пробегаясь пальцами по накачанному от постоянных тренировок предплечью. Бакуго сжимает ладонями плечи Тодороки и мягким сильным движением укладывает его обратно на подушку, обнимая и целуя в лоб. — Спокойной ночи, Тодороки, — горячее дыхание касается уха Тодороки и он покорно закрывает глаза. Следующий день врывается в жизнь не по звонку будильника, разрывающего голову с утра пораньше, а терпеливо дожидается, пока Тодороки проснется сам, с трудом открывая глаза и поднимая тяжелую голову. Бакуго рядом нет — он всегда встает рано, в обычные дни может подняться за пять минут до будильника, в отличие от Тодороки, борющегося за каждую минуту сна. Сегодня выходной, но Бакуго, видимо, не изменил своей привычке рано вставать даже сейчас. Тодороки протягивает руку и смотрит время на телефоне. Уже полдень. Слава богу, Изуку знает, что Тодороки тот еще соня, и предпочитает дать ему выспаться, чтобы не наблюдать потом весь день недовольное лицо. Встав с кровати, Тодороки подходит к двери и прислоняется к ней, прислушиваясь, есть ли кто в коридоре. Убедившись, что все тихо, он выходит из комнаты Бакуго и торопливо идет в свою, переодевается и проходит в общий зал, привлеченный шумными голосами. Его одноклассники собрались за столом, окружив Айзаву. Тодороки пытается вспомнить, когда тот последний раз был у них в общежитии — кажется, сразу после их заселения. Они встречались с ним только на улице до или после работы и он сообщал им необходимую информацию. Ее, как правило, было мало: герои работают над поимкой, работы еще не закончены, занятия начнутся сразу после того, как помощь студентов перестанет быть необходимой. Сегодня у них третий или четвертый выходной за все время и впервые на целый день — обычно они просто освобождались в середине дня, а не вечером. — Тодороки! — Изуку приветливо машет ему рукой, окруженный Аоямой, Сато и Каминари. С Аоямой они особенно сблизились в последнее время, хоть тот и был очень странным парнем. — Привет, — кивает Тодороки сразу всем и становится позади всех, пытаясь понять, что он пропустил. Бакуго развалился в центре стола, подпирая щеку рукой, и даже не глянул в его сторону. Киришима доверчивым жестом прислонился к его плечу, не сводя глаз с Айзавы, оторвавшись только для того, чтобы поприветствовать Тодороки короткой улыбкой. — Попросишь одноклассников рассказать тебе все, что я говорил, — Айзава как всегда сонный и равнодушный, разве что пришел без своего любимого желтого спального мешка, с которым не расставался во время совместных поездок. — Продолжим. Как я уже сказал, темп вашей работы теперь замедлится. У вас будет больше выходных, и скоро вам сократят рабочий день: некоторые города уже почти полностью убраны, и бригады, работающие там, перейдут в наш. В Токио тоже восстановлено уже достаточно много, так что в скором времени вы совсем отойдете от работ и вернетесь к занятиям. Осталось не так долго. — А что со злодеями, устроившими это? — спрашивает Бакуго, скрестив руки на груди. Он как будто не рад тому, что скоро все вернется в прежнее русло. — Их нашли, — отвечает Айзава. — Сейчас разрабатывается план захвата. — О, значит, мы тоже будем в нем участвовать? — подается вперед Мина, глядя расширенными от возбуждения глазами. — Нет, ваша помощь не нужна. — В смысле? — Бакуго за секунду подрывается со своего места и ударяет кулаком стол. — Вы же говорили, что мы поможем в захвате! — Про-герои справятся и без вашей помощи. Злодеев оказалось не так много, кроме того, вы можете помешать. — Да блять! Мы уже дрались, мы никому не помешаем, что за херня! — Бакуго кипел бессильной злостью и Тодороки неслышно вздохнул. Он предполагал подобный исход — в конце концов, зачем привлекать группу неумелых героев к такой опасной операции. Конечно, он надеялся, что им все-таки позволят поучаствовать: это было бы отличной практикой, и сейчас Тодороки чувствовал легкое разочарование. Видимо, если первоначально их помощь и планировалась — не зря же им сказали об этом, — то сейчас этот вариант совсем отмели. — Вы — не профессиональные герои, и, пусть вы и считаете себя сильными, взрослые несут за вас ответственность, что мешает им концентрироваться на задаче. Поэтому сядь на место, Бакуго, и смирись. Айзава говорит еще много чего, но Тодороки почти не слушает. Главное он уловил, а вопросы его одноклассники задают до странного глупые. Через пятнадцать минут они расходятся и к нему подходит Изуку, обнимая и целуя в щеку. — Доброе утро. — Я много пропустил? — спрашивает Тодороки, присаживаясь на освободившийся стул. Изуку прислоняется к столу и трясет головой. — Нет, считай, почти ничего. Мы только начали. Айзава-сенсей рассказал немного про обстановку… в целом. Об этом Тодороки точно не стоило рассказывать. Весь интернет пестрит обсуждениями, рабочие переговариваются друг с другом, и даже о том, что скоро в Токио приедут новые бригады, Тодороки слышал: мужчина лет сорока, с которым он часто был в смене, но так и не спросил его имени, говорил, что в соседнем городе работает его двоюродный брат и он скоро приедет сюда, потому что работы там почти закончены. — Понятно, — он молчит какое-то время. — Есть хочется, — Тодороки убирает челку за ухо — не потому, что она ему мешает, а потому, что так делает Бакуго и он привык, что одна часть его лица открыта. — Я могу пойти с тобой, — предлагает Изуку и тут же понижает голос, начиная бормотать. — Хотя, там должна была начаться та онлайн-трансляция с героем, который выпускает огромные шипы из своего тела, и я хотел посмотреть, но мне вроде не особо важно, хотя интересно, конечно, да и… — Иди, — прерывает его бормотание Тодороки. — Я справлюсь с плитой сам. Изуку смеется: — Ты просто не знаешь, что творится на кухне. Сато с утра пек торты, а потом отключили воду, так что там ужас… — Ничего страшного, разберусь, — отмахивается Тодороки и взъерошивает Изуку волосы на голове. — Иди смотри свою трансляцию. Изуку кивает и убегает в комнату, поглядывая время на телефоне. Тодороки порой забавляет его помешанность на про-героях, но он должен признать, что это очень помогает ему в боях: Изуку знает все о причудах, про которые слышал, и поэтому ему легче анализировать, находя схожие черты между способностями людей. Тодороки идет на кухню, попутно вспоминая, осталась ли у него хоть какая-то еда. Он неделю уже не выбирался в магазин, подъедая все свои запасы, и очень надеялся, что найдет в холодильнике хоть что-то. В коридоре слышатся крики Бакуго и успокаивающий голос Киришимы, грохот хлопнувшей двери, взрыв, и Тодороки обгоняет матерящийся Бакуго, проносясь у него перед носом. Из дверей кухни выходит Яойорозу, отшатываясь в сторону, чтобы пропустить злого Бакуго, и улыбается Тодороки. — Доброе утро. — Доброе, — кивает Тодороки. — Что с Бакуго? Он решает разведать обстановку, прежде, чем лезть на рожон. Он любит Бакуго, но тот порой слишком невыносим и агрессивен, так что Тодороки трудно это терпеть. Поначалу он даже немного обижался, но быстро забыл про это, осознав, что Бакуго нужно перебесится, и самое лучшее — просто не попадаться ему на глаза. — Как я поняла из их разговора с Киришимой, он недоволен тем, что нас не взяли помогать героям, — объясняет Яойорозу, поправив длинную прядь волос. — А, ясно, — Бакуго очень ждал этого задания, так что его реакция не удивительна. Удивительно то, как девушка вычленила суть из бессвязных злобных выкриков. — А ещё воду отключили, — вспоминает Яойорозу. — Где-то прорвало трубу из-за работ. Горячая уже пошла, но холодной ещё нет. — Жаль, — Тодороки чуть морщит нос. — В душ не сходить. Яойорозу смущенно улыбается и отходит в сторону, позволяя Тодороки пройти. Ему нравится эта вежливая и решительная девушка и он думает, что они вполне могут быть друзьями. Бакуго стоит у окна, разрывая руками пачку сигарет. Не для того чтобы покурить — он просто рвет ее на части и выбрасывает в мусорку, громко хлопая дверцей. Тодороки раскрывает холодильник и долго изучает содержимое, после чего берет с полки картонную упаковку кефира и делает пару глотков. Слишком холодный. Тодороки кидает взгляд на стол рядом с раковиной и удивленно приподнимает брови: такой горы посуды он не видел ни разу. Такое ощущение, что не только Сато пек свои торты, а все общежитие. Он на всякий случай крутит краны. Горячая вода полилась, чуть журча и толчками кидая струи, постепенно превращаясь в сплошной поток. Холодный кран ответил тишиной. Тодороки еще раз посмотрел на посуду и со вздохом отставил кефир: надо помыть хоть немного, иначе им совсем не из чего будет есть. Делать ему все равно нечего. Вода была теплая из-за долгого неиспользования, но нагревалась с каждой минутой. Тодороки быстро намыливал посуду и ополаскивал ее, покрывая пальцы льдом, чтобы охладить воду. Под руки попалась какая-то пластиковая тарелка с дырявым дном и прилипшими бело-желтыми пятнами. Тодороки наклонил голову и потёр пятна пальцем. Мука. Тодороки отбросил штуку в сторону — это не вещь первой необходимости. Бакуго шумел в стороне, хмыкая и вздыхая. Тодороки уже давно привык, что это не методы привлечения внимания, а просто тихая реакция: слушай или это, или крики, оглушающие все вокруг, и поэтому терпеливо ждал, пока Бакуго остынет. Гора посуды медленно уменьшалась, но идея со льдом на руке перестала так хорошо работать, как только пошел кипяток — он все равно попадал на незащищенную левую руку, но пока что это было терпимо. Тодороки начал активнее шевелиться, пытаясь быстрее домыть, чтобы не оставлять руку в кипятке надолго. К нему, подкидывая апельсин в руке, наконец подошёл Бакуго. — Воду дали? — Горячую — да, — Тодороки убрал тарелку на полку и потянулся за следующей. — И как ты кипятком моешь? — поинтересовался Бакуго, облокачиваясь на стол рядом с Тодороки. — Делаю лёд такой температуры, чтобы он сразу таял, и охлаждаю воду, — пояснил Тодороки, пихая Бакуго в бок, чтобы забрать кружки, которые тот заслонил. Бакуго скептически посмотрел на его покрасневшую левую руку: — Это плохо помогает, да? — Нормально, — наклоняет голову вбок Тодороки. — Стараюсь не опускать эту руку под воду надолго. — Я думал, что раз ты управляешь огнем этой рукой, то тебя невозможно обжечь. Ну, знаешь, ты не горишь и все такое. Тодороки поворачивается лицом к Бакуго, демонстрируя шрам. — Ага, — и ухмыляется, щелкнув его по носу левой рукой и выбивая пальцами несколько искр. — Дракарис*. Бакуго смеётся, перехватив руку Тодороки и целует запястье: — За такое моя королева будет наказана сегодня ночью. — Твоя королева не придет сегодня ночью, — Тодороки забирает руку и домывает посуду. — Почему? Будешь с Изуку? — Бакуго спрашивает спокойно, но Тодороки чувствует его недовольство. — Да, — просто отвечает он. Можно было сослаться на дела и поберечь чувства Бакуго, но поберечь его чувства означало не подходить к нему, не пить с ним вино ночью и не начинать никаких отношений. Пожалуй, Тодороки всё-таки эгоист. — Ладно, — соглашается Бакуго. — Потом накажу. Тодороки улыбается и выключает воду, забирая из рук Бакуго поданное полотенце. Это звучит, как прозрачный намек на секс, только вот ничем подобным они не занимаются, и Тодороки не знает, почему. Они лежат в одной кровати, целуются, Бакуго может раздеть его и исследовать все его тело руками — а иногда и губами, так, как посчитает нужным; но все заканчивается тем, что Бакуго сгребает Тодороки в объятия и засыпает, так и не дав ему ничего. Правильнее было бы поговорить об этом, но пока что поднимать тему не хотелось, и Тодороки просто показывал, как мог, что давно готов, предоставляя остальное Бакуго. Последний явно игнорировал все намеки Тодороки, по причине, известной только ему, оставляя только шутки и долгие поцелуи. Зато Изуку не игнорировал ничего. Более того, он сам чаще всего выступал инициатором всего, что происходило между ним и Тодороки: начиная от признания и заканчивая сексом. Разнообразием он у них не отличался: то ли у Изуку не хватало фантазии, то ли его все устраивало, и ему это просто было не нужно. Сам Тодороки в ту сторону никаких поползновений не совершал, и уж его точно не устраивало только одно: сам факт того, что у них был секс. Он мог бы придумать сотню синонимов к слову «скучный», чтобы описать его, хотя понимал, что все сводилось к банальному «не с тем». И поэтому не так, не туда, и не там, где надо. Его устраивало, что у них все сводилось к тому, что Тодороки просто подминал Изуку под себя, раздвигал ему ноги и делал автоматические движения, иногда целуя слишком мягкие губы и чувствуя, как ладони гладят ему спину. Изуку, как он выяснил, это не устраивало. Тодороки совершенно и абсолютно не хотел этого знать. Он просто пришел к нему вечером, как обычно, и завел разговор о чем-то банальном: лапше или героях. Изуку восторженно делился эмоциями от просмотренного сегодня фильма, садясь все ближе и ближе, а потом выключил свет, сказав, что у него болят глаза. Тодороки улыбнулся краешком губ и сполз по кровати вниз, ложась удобнее, и просовывая под голову подушку. Болтовня совсем не утомляла, но он все равно прикрывает глаза и с замиранием чувствует, как губы Изуку накрывают его собственные. Тодороки потянулся обнять его, но Изуку перехватывает его руки, укладывая их обратно на одеяло, и расстегивает пуговицы на рубашке Тодороки, утягивая его в долгий поцелуй и поглаживая кожу на груди, проводя руками вдоль талии, по животу и подлезая длинными пальцами под резинку штанов. Эти движения так похожи на те, что делает Бакуго, и одновременно ужасно разные, так, что даже сравнивать их глупо и бессмысленно. Изуку стягивает с Тодороки штаны и спускается еще ниже, оставляя дорожку из поцелуев на животе и внутренней стороне бедер. Тодороки чувствует дыхание Изуку у себя в паху и выдыхает, когда его касается теплый язык. Он запускает пальцы в зеленые кудрявые волосы и прижимает его голову ближе, задавая ритм, и Изуку подчиняется, открывая рот шире. Тодороки тихо и тяжело дышит, закрывая глаза. Перед ним назойливым пятном появляется лицо Бакуго, но он отгоняет его от себя — смешивать этих двоих не хочется. С ним сейчас Изуку, это он старается и вылизывает Тодороки, это из-за Изуку у него румянец на щеках, сбитое дыхание и тугой комок внизу живота. Он с тихим стоном заканчивает, и Изуку, проглотив все, поднимается и тянется к его лицу. Тодороки сейчас неприятно даже думать о поцелуе, и он с облегчением выдыхает, когда губы опускаются на шею и покрывают ее влажными долгими поцелуями. Он стягивает с Изуку футболку — не потому, что хочет, а потому, что должен, — и расстегивает ремень свободных черных штанов. Изуку самостоятельно выбирается из них, усаживается на Тодороки сверху и продолжает его целовать, везде, где только может. Это приятно. Технически, это приятно. Неприятно только то, что Тодороки хочет, чтобы это все быстрее закончилось, а Изуку, наоборот, растягивает момент, целуя, гладя, массируя и облизывая. Тодороки тихо стонет, сам не зная от чего — от наслаждения или от бессилия. Изуку, тяжело дыша, ерзает на нем, насаживаясь и начиная тихо двигаться, и это становится приятно, даже лучше, чем их обычный секс. Руки с загрубевшей от мозолей кожей упираются в его грудь и Тодороки обхватывает ладонями бедра Изуку, чувствуя необходимость сделать хоть что-то, а не лежать безвольным телом под старающимся партнером. Изуку стонет. Его голос сбивается на высокие ноты и Тодороки это совсем не заводит — куда большее наслаждение доставляет горячее и узкое тепло внутри Изуку, рваные поцелуи на шее и тупое воспоминание о руках Бакуго, сжимающих его бедра. Тодороки еще раз кончает, но Изуку этого мало. Они успокаиваются только под утро, когда у обоих искусаны губы, оставлены засосы на шее и ключицах, а чужой запах настолько въелся в кожу, что, кажется, не уйдет никогда. Тодороки тяжело дышит, убирает влажные волосы со лба и садится, игнорируя кружащуюся голову. Изуку проводит рукой по его спине и Тодороки наклоняется к нему, прижимаясь губами к губам. — Ты что, уйдешь сейчас? — спрашивает Изуку, и Тодороки качает головой. — Я хочу пить. Принести тебе? — Да, было бы неплохо, - устало откликается Изуку и снова его целует, приподнимая голову. Тодороки натягивает на себя какую-то футболку, кажется, ту, которую он стянул с Изуку, и влезает в штаны. Бредет по тихим темным коридорам, заворачивает на кухню, набирает ледяной воды в стакан и залпом выпивает один, второй, третий. Наконец он останавливается и замирает, прижав согнутую в локте руку к губам. Все это было странно. И так морально выматывающе, что переставшая кружиться голова схватилась тяжелой болью в висках. Изуку сегодня было слишком много. И пусть ему было хорошо — очень хорошо, — он никак не мог отделаться от ужасного чувства тупой беспомощной злости. Пусть лучше бы это было никак. Пусть бы это было скучно, как и всегда. Но не так. Не с удушающим количеством поцелуев, приятных, черт возьми, поцелуев, не так нежно, не так страстно. Тодороки хотел Бакуго, но тот упрямо уходил из-под его рук, останавливаясь на середине, и теперь у Тодороки вдруг появился Изуку, который показал, как может быть. И пусть ему не нравится, кто это делает, пусть он представляет Бакуго, закрывая глаза; почему-то ему казалось, что в следующий раз он чуть охотнее останется с Изуку. Пусть сейчас ему и совсем не хочется возвращаться. Тодороки стыдно. Так не должно быть. Ему просто мало Бакуго. Ему слишком мало Бакуго. Тодороки смотрит на настенные часы, одиноко двигающие секундную стрелку. Пять утра. Еще слишком рано, думает он и выключает свет, возвращаясь обратно, тихо ступая по коридору. У двери в комнату Бакуго Тодороки задерживается и смотрит в пол, размышляя. «А, плевать» — решает он и резко нажимает на ручку двери. Замок одобрительно щелкает и Тодороки залетает в комнату, слишком сильно хлопая дверью, так, что стук разносится в тишине. Бакуго, вздрогнув, поднимает голову от подушки и включает настольную лампу. — Тодороки? Сонный Бакуго похож на безумную сову, вдруг замечает Тодороки, и быстрым шагом подходит к нему, наклоняясь и хватаясь рукой за футболку. — Мне срочно нужно поцеловать тебя, — Тодороки впивается в него прежде, чем Бакуго успевает хоть что-то понять и так же резко отстраняется. — В общем-то, это все. Он внезапно смущается своего порыва и выпрямляется, но теперь уже его футболку сжимают и с силой тянут вниз. Тодороки ожидает поцелуя, но вместо этого Бакуго молча и беззастенчиво разглядывает его, хмуря светлые брови. В памяти всплывают укусы и засосы, которыми Изуку щедро покрывал его губы и шею, и Тодороки краснеет. Идиот. Вот идиот. Бакуго рывком валит его на кровать и укрывает одеялом, сгребая в охапку и прижимая к себе. — Эй, Бакуго, — возмущается Тодороки и пихает его в бок, отстраняясь. Бакуго даже не шевелится, только крепче прижимает Тодороки к груди. — Спи. — Мне надо идти, — Тодороки выгибает шею так, что она болит, в попытке отстраниться от Бакуго и заглянуть ему в лицо. — Я серьезно, мне надо идти. Он не может просто сказать Изуку, что пошел за водой и исчезнуть на остаток ночи. А еще ему нужно в душ. Очень. — Мне насрать. — Бакуго, пожалуйста. — Тодороки, я убью тебя, если ты скажешь еще хоть слово. Рука Бакуго нервно сжимает кожу на его спине и Тодороки замолкает. Лучше дождаться, пока он заснет и тихо уйти, чем пытаться добиться позволения. Тодороки не ожидал такой реакции на свой внешний вид. Честно говоря, он никакой реакции не ожидал — просто не думал об этом, а завтра наверняка бы надел свитер с высоким горлом, и Бакуго ничего бы не узнал. В любом случае, Бакуго знает, что у них с Изуку есть секс — Тодороки сам говорил ему об этом, не желая скрывать. Грудь Бакуго тяжело поднимается и опускается, а руки продолжают сжимать кожу. Он не спит, понимает Тодороки и вздыхает. Выходит как-то судорожно, и он снова замирает в уютных объятиях. — Бакуго. — Заткнись. Тодороки замолкает и закрывает глаза. Видимо, сегодня он уже к Изуку не вернется.