Паллиатив

Горячий чай обжигает, и Тодороки ставит кружку на стол, потряхивая руками. Железная ложечка тоже нагрелась, поэтому он аккуратно берет ее и кладет рядом, чтобы размешать сахар, когда она охладится. Бакуго сидит на полу и что-то быстро печатает в телефоне, отправляя одно сообщение за другим, после чего швыряет его на кровать. — Мне надо будет уехать завтра: Айзава сказал, что можно отпускать нас домой по паре человек, и моя старуха, конечно же, в первых рядах желающих. — Провести день дома не так уж и плохо, — Тодороки усаживается на стул с ногами и обхватывает руками колени. — Не целый день — к ночи я вернусь. — Почему ты уезжаешь не послезавтра, в выходной? — Потому что нам разрешили уехать на два дня, но я сказал ей, что приеду только на один, — Бакуго взъерошивает руками волосы и с вызовом смотрит на Тодороки. — А что, было бы лучше, если бы я уехал в наш свободный день? — Нет, — качает головой Тодороки. — Просто завтра Изуку тоже уезжает, вернется послезавтра утром. Было бы здорово остаться вдвоем. — Черт, — хмурится Бакуго, — Какого ты не сказал мне раньше? — Я не знал, что ты поедешь. Тодороки отпивает чай и морщится, вспоминая, что забыл размешать сахар. Он и так не очень любит черный чай, и заварил его только потому, что зеленый кончился, а без сахара он совсем отвратительный. — Ты-то не собираешься домой? - интересуется Бакуго, потягиваясь. — Отец звал, но я пока отказался. — А твоя сестра, Фуюми? — Она может подождать еще немного. Мы созваниваемся иногда. — Понятно, — Бакуго совсем не удивлен ответом и тянет с тумбочки ноутбук, раскрывая его. — Сегодня моя очередь выбирать фильм. — Хорошо, — соглашается Тодороки. Ему, в общем-то, абсолютно все равно, что смотреть. Главное — он наконец может побыть с Бакуго. С их с Изуку ссоры прошло две недели, и все это время Тодороки не отходил от него, оставаясь с ним каждый вечер и проводя вместе все свободное время. Было тяжело, но он воспринимал это как наказание за собственную оплошность, поэтому старался не поддаваться негативным эмоциям в сторону Изуку. Он сам виноват — он поставил их отношения под угрозу, он причинил Изуку боль. Последнее вызывало чувство вины особенно сильно: Тодороки рядом с ним для того, чтобы забрать боль, сделать его жизнь легче, по мере возможности. Изуку не должен думать, что что-то не так. Изуку не должен оставаться один — не сейчас. Возможно, Тодороки склонен к гиперопеке, но отпустить его сейчас, когда он абсолютно не уверен в его душевном состоянии, он не может. С другой стороны, это даже внесло в их с Бакуго отношения каплю авантюризма. Лишенные возможности видеться, они довольствовались краткими поцелуями в коридорах и со смехом прятались в душе, замирая каждый раз, когда слышались чьи-то шаги. Тодороки уже привык к тому, что к нему посреди общей комнаты может подойти Бакуго, оглядываясь на дверь, и поцеловать — каждый раз так, что у Тодороки подкашивались ноги, и он молился, чтобы шаги в коридоре не раздавались как можно дольше. Они привыкли со скоростью света разлетаться по разным углам при звуке чьего-нибудь голоса, делая вид, что взятая наугад с полки книга очень интересная, а диван очень необычного цвета и его обязательно нужно рассмотреть получше. Сегодня Тодороки наконец решился сказать Изуку, что устал и хочет пойти к себе и лечь спать пораньше, и тот с легкой улыбкой его отпустил, оставив напоследок поцелуй в щеку. Тодороки закрыл дверь своей комнаты на ключ — он часто так делал, даже когда оставался внутри, чтобы его не тревожили, — и упорхнул к Бакуго, ворвавшись к нему неожиданным сюрпризом. Чай наконец остывает, и Тодороки обхватывает кружку руками, рассматривая сосредоточенное лицо Бакуго. К счастью, поговорить с ним они могут и при всех, просто отойдя в сторону, так что Тодороки не испытывает острой нужды в диалоге — только во времени, проведенном рядом. Он вытягивает ногу и трогает пальцами согнутое колено Бакуго, оттягивая ткань спортивных штанов. — Все, нашел, — выпаливает он, ставит ноутбук на кровать и хватает Тодороки за щиколотку. — Слезай. Только оставь кружку на столе, не хватало, чтобы б ты мне еще на кровать что-то пролил! — Как будто я хоть раз так делал, — бурчит Тодороки, но послушно оставляет чай на столе и перелезает на кровать. — Ты так не делал только потому, что я не разрешаю тебе есть в моей кровати. Бакуго усаживается, кладет ноутбук себе на живот и стучит по месту рядом. Тодороки ложится, устраивая голову на плече Бакуго. — Ну ты бы хоть притворился, что тебе интересно, что за фильм я выбрал, — закатывает глаза Бакуго. — Мне интересно. — И поэтому ты заваливаешься спать? — Если меня затянет, я буду смотреть. Если нет — я засну в любом положении. Что за фильм, кстати? — Новый ужастик про маньяка с огромными ножами. Трейлер — огнище. — Спокойной ночи, Бакуго, — морщится Тодороки. Бакуго усмехается. Ничего нового — Тодороки ненавидит ужасы. Полутемный фильм никак не трогает Тодороки, честно решающего дать картине шанс, и его глаза сами собой начинают слипаться. Он кидает взгляд на Бакуго — тому, похоже, нравится происходящее на экране, и Тодороки снова закрывает глаза. Мысли вяло текут, и он чувствует ватную руку с согнутыми в кулак пальцами. Напряженная музыка из динамиков ноутбука убаюкивает. Тодороки вздыхает и устраивает голову удобнее. Из ноутбука раздается громкий пронзительный крик и Бакуго дёргается от неожиданности. Разбуженный Тодороки пугается, подскакивает и со всей силы бьёт Бакуго ладонью по лицу. Тот ошарашено хватается за щеку с выразительным матом на губах и жмет кнопку паузы. Растрепанный Тодороки пару секунд хлопает глазами, пытаясь понять, что произошло, и заваливается на спину, тихо смеясь и пряча лицо в сгибе локтя. Сердце все ещё бешено колотится, постепенно замедляя темп. — Прости, — выдавливает он и хлопками поглаживает Бакуго по бедру. — Просто рефлекс. — Пиздец у тебя рефлексы, Тодороки, — возмущается Бакуго и скидывает его ногу с себя. — Ложись спать, придурок. — Я же извинился! — негодует он, пока Бакуго спихивает его на край кровати и вытаскивает из-под него покрывало. Прячась с головой под одеяло, Тодороки наблюдает за выключающим свет Бакуго и, как только он садится на край кровати, просовывает руку, обхватывает за талию и утаскивает к себе, обвивая ногами и руками. Бакуго шипит что-то неразборчивое, но Тодороки игнорирует его и устраивается удобнее, закрывая глаза. Бакуго, наконец, тоже успокаивается и прижимает его к себе, и Тодороки мечтает, чтобы этот день никогда не заканчивался. Следующий день проходит за одно мгновение: все слишком воодушевлены тем, что завтра выходной. Никто даже не ворчит, когда оказывается, что Минета и Каминари оставили свои бутылки с водой в общежитии и с радостью делятся, хоть ее и всегда не хватает. Тодороки невольно поддается общему настроению и даже не успевает устать, когда наступает вечер и бригады отправляют по домам. После душа Тодороки лениво плетется на кухню и разогревает в микроволновке вчерашний обед. Одноклассники шумными стайками мечутся по общежитию, спешно засовывают в себя ужин и разбегаются по комнатам. Девочки хихикают, крутясь у зеркала в душевой, и тоже закрываются все вместе в комнате Джиро. Тодороки недоуменно наблюдает за этой вакханалией, дожевывая тушеную капусту и листая диалоги в телефоне. Изуку настрочил пятьдесят сообщений — ощущение, что он поехал домой не пообщаться с матерью, а писать смски обо всем, что встречается ему на пути. Тодороки читает их все и отвечает одним огромным сообщением, добавляя в конце смайлик. На кухню заходит Каминари и кидает в рот кусок нарезанного яблока, лежащего на темно-синем блюде на столе. — О, Тодороки, давай быстрей, — он приплясывает на месте, поправляя темно-синюю джинсовую куртку. — Ты один не одет еще. — Мы куда-то идем? — недоумевает Тодороки, не припоминая, чтобы ему говорили о каких-то планах. — Да, в бар. Одевайся иди. — Не уверен, что я хочу идти в бар, — сомневается Тодороки. Он не особо любит шумные вечеринки и большие компании; даже на концерт любимой группы не пошел из-за того, что там будет слишком много толкающихся людей. — Да и кто нас пустит, нам же еще нет двадцати. На кухню забегает Киришима и падает на стул, поправляя яркие желтые шнурки в черных кроссовках. — Во-первых, Тодороки, — влезает он в разговор, — у Каминари там работает знакомый, так что мы уже обо всем договорились, — Каминари с многозначительным видом кивает и поднимает большой палец вверх. — А во-вторых, ты хочешь идти, потому что идут все, ну, кроме Бакуго и Мидории, потому что они уехали. Даже Яойорозу согласилась! Так что у тебя нет вариантов, кроме как пойти с нами. Тодороки тихо вздыхает. — Ладно. Я переоденусь и приду через пять минут, — сдается он. В конце концов, это поможет отвлечься. — Оки, — хлопает в ладоши Каминари. — Мы тебя ждем! В комнате Тодороки надевает черную рубашку, белые джинсы с потертым коленом и недолго разглядывает себя в зеркале. Он понятия не имеет, в чем люди ходят в бар — никогда подобным не интересовался, поэтому просто надевает то, что обычно, не пытаясь как-то играть со стилем. Их цветастая компания школьников все равно выделится — а учитывая то, что их лица со времен первого курса достаточно известны, им вообще лучше забиться в темный угол и не высовываться. Все-таки этот друг Каминари берет на себя очень рисковое предприятие. Хорошо, если у него не будет проблем. Небо потемнело и выступили первые капли звезд, едва видные за ярким светом вывесок. Тодороки ведет плечами, радуясь, что захватил кожаную куртку — на улице уже прохладно; и поглядывает на накрашенных девушек в платьях. Все непривычно оживленные и волнующиеся, даже Каминари, который громко уверяет, что идет туда уже не в первый раз. Тодороки не особенно захватывает это приключение, скорее, ему просто интересно: в детстве он почти не проводил время со своими ровесниками, общаясь с ними только в школе; и теперь, когда он — неожиданно — неотъемлемая часть компании, проводить время вот так, познавая все нюансы жизни и взрослея вместе с остальными, невероятно привлекательно. Он незаметно улыбается, наклоняя голову вниз и слушая ровный стук каблуков Яойорозу. Каминари заворачивает в переулок и останавливается перед зеленой вывеской с подсвеченными буквами. Стоящие возле входа компании равнодушно посмотрели на них, продолжая болтать и курить, выпуская белые облачка дыма. На асфальте возле переполненной мусорки валяются бычки и ровным рядом стоят пустые бутылки из-под пива. Похоже на улицу возле любого бара, показанного в фильмах, и Тодороки немного расслабляется. Парень-охранник жмет Каминари руку и пропускает компанию в полутемное помещение. Тодороки подхватывает громкая музыка, яркий свет дергающихся ламп где-то в соседнем зале и запах сладковатого табака. Перед ним замирает Минета, разглядывающий зал, раскрыв рот. Каминари ведет их мимо барной стойки — Тодороки успевает заметить светловолосого бармена с серьгой в брови и ряды прозрачных бутылок за его спиной — и сажает на диваны, полукругом стоящие у стола. По кадрам из фильмов Тодороки представлял себе полутемное помещение с деревянной мебелью, пару пьяных мужиков, которые клеятся к официанткам, и одну драку в конце ночи. В жизни все выглядело совсем иначе — светлые диваны, несколько залов, перетекающих один в другой и толпы людей, не обращающих на них никакого внимания. Чтобы занять руки, Тодороки берет меню и бездумно разглядывает длинный список алкоголя. На диван рядом с ним опускается Яойорозу, неловко улыбаясь, и он чуть двигается вбок, освобождая ей больше места. — Короче, — Каминари наклоняется к центру стола, — дальние два зала — это танцполы. На них разная музыка, можете выбрать. В этом зале все просто сидят и пьют. Этот столик забронирован на нас, — он указывает на черную табличку «заказано», которую Тодороки сначала не заметил, — поэтому он только наш. Выбирайте, что будете пить, и я закажу. Парни останавливают свой выбор на чем-то крепком — Тодороки не расслышал названия, но внимательно выслушал уверения Каминари о том, что смешивать алкоголь нельзя, а уж тем более — понижать градус. — Иначе на следующий день ты будешь умолять, чтобы тебя убили, — серьезно заявил он. — Я сам не пробовал, но друг мне говорил. Тодороки не уверен в своем отношении к алкоголю, но точно не хочет, чтобы завтра ему было плохо, поэтому он находит в меню грейпфрутовый сок и просит его. Остальные смотрят на него, как на умственно отсталого. — Чел, — наклоняется Серо, — ты пришел в бар выпить сока? — Да, — спокойно отвечает Тодороки, не понимая, в чем проблема. Зачем пить что-то, от чего тебе будет плохо? Сам он почти не пьет — исключая тот случай с вином, которое он собрался выпить на кухне в одиночестве, но тогда его спас Бакуго. Минета машет на него рукой и просит двойную порцию виски. Девушки, помявшись, заказывают красное вино. — Давайте выпьем и пойдем танцевать, — воодушевлено подпрыгивает на диване Мина, осматриваясь по сторонам. Ей явно по душе такая атмосфера, отмечает Тодороки и переводит взгляд на Яойорозу. Девушка напряженно выпрямляется, демонстрируя идеальную осанку, и с натянутой улыбкой обводит глазами зал. — Там такая толпа, — ее, непривыкшую кричать, еле слышно из-за громкой музыки. — Нас не задавят? — Конечно нет! — смеется Мина. — Тебе понравится, вот увидишь. Ты же с нами, Хагакуре? Рукава короткого розового платья взлетают вверх: — Конечно! Каминари возвращается и торжественно ставит на стол поднос с заказанным алкоголем. Несколько бокалов с вином отправляются к дамам, яркий бокал с соком Киришима вручает Тодороки с сочувственным «Ты только скажи — и я с тобой поделюсь, бро»; и Оджиро расставляет одинаковые стопочки по столу, пока Каминари открывает прозрачную бутылку. Они чокаются и отпивают каждый из своих бокалов. Сок вкусный, доволен Тодороки. Через полчаса, когда все бутылки заметно пустеют, девушки улетучиваются покорять танцпол и за ними увязывается Минета, дергая Каминари за рукав. — Да, я сейчас подойду, — он хитро улыбается и пихает Киришиму вбок. Тот, уже слегка пьяный, дергается и недовольно смотрит на друга. Тодороки невольно усмехается — Киришима, самый крепкий из них, оказался самым чувствительным к алкоголю. Реакцию своего организма на высокие градусы он проверять не хочет, поэтому медленно посасывает через трубочку сок. Вечер оказался не таким и плохим. Слишком шумно и многолюдно, пожалуй, но в целом — это весело. На диван рядом с Тодороки, не рассчитав расстояние, падает Киришима, и задевает его руку, выливая немного сока на белые джинсы. Тодороки беззлобно чертыхается и ставит стакан на стол, стряхивая жидкость с ткани. — Блин, мужик, прости, — суетится Киришима и тоже начинает тереть его джинсы. — Ничего страшного, — успокаивает Тодороки, отводя его руку в сторону, чтобы тот перестал бестолково растирать красный сок по белой ткани, а не стряхивать капли на пол. — Я не хотел, чесслово, — он поднимает руки вверх и хлопает слегка мутными глазами. — Все хорошо, — заверяет его Тодороки. — Расслабься. — Ладно, — с облегчением выдыхает Киришима. — Но как на счет того, чтобы ты расслабился? — В смысле? Мне нормально. — Да ладно, Тодороки, сидишь тут, пьешь сок. Зачем ты пьешь сок? Тодороки вздыхает и трясет головой. Что нужно отвечать на такие вопросы? — Алкоголь невкусный. Киришима смеется и трясет его за плечо. — Его пьют не для того, чтобы было вкусно. К тому же, мы всего один раз — это даже не считается. Каминари подходит ближе и тянет Киришиму за плечо, отлепляя его от Тодороки: — Да ладно, оставь человека в покое. Пей свой сок, Тодороки. Киришима легко поднимается с дивана и они отходят, перешептываясь. Каминари несколько раз кивает головой в ответ на вопрос, который Тодороки не расслышал, и снова широко улыбается. Они с Токоями и Сато остаются одни. Музыка, кажется, становится еще громче, а в зале темнеет. Наверное, черная тень Токоями сейчас в восторге, хоть ее и не видно, а вот Сато явно не по себе. Слишком стеснительный мальчик забился в угол дивана и перебирает складки белой футболки. Он выпил всего одну рюмку, и это совсем не поспособствовало его раскрепощению. Мимо проносят кальян и сладкий табачный запах становится сильнее, так, что у Тодороки першит в горле. Хорошо, что они не заказали его, иначе ему было бы совсем тяжело дышать. Тодороки отпивает несколько крупных глотков сока, чтобы смягчить горло, и недоуменно смотрит на стакан. Почему-то стало горько. Может, осадок от грейпфрута... Или это кальян? Он допивает напиток и ловит взглядом запыхавшуюся Мину и раскрасневшуюся Яойорозу. Она машет ему рукой и Тодороки улыбается в ответ. Рядом возникает Каминари с еще двумя стаканами сока и ставит их на стол. — Наслаждайся, — и снова куда-то убегает. Тодороки ради интереса отпивает: эти тоже горькие. Плевать, решает он. Сок грейпфрута всегда горький, этот просто чуть больше, чем другие. Спустя час Тодороки становится скучно и он, опустошив все три стакана, встает, еще не решив, куда он собирается идти. Ноги предательски путаются и он опирается о стол, чтобы поймать себя. Щеки странно горят. Тодороки подходит к барной стойке, садится на высокий стул и зависает долгим взглядом на толпе смеющихся людей. Парень рядом с ним стучит рукой по столу, забирая сдачу, и опрокидывает в себя горящий коктейль, заедая лимоном. Тодороки нравится, что кто-то может выпить огонь, и он продолжает рассматривать людей у стойки, ожидая, что это повторит кто-то еще. — Ты чего такой грустный? — звенит голос над ухом и Тодороки поворачивает голову. На соседнем стуле расположилась длинноволосая девушка с ярко красной помадой на пухлых губах и длинными черными ногтями. — Я не грустный, — качает Тодороки головой. — Меня зовут Шото, — зачем-то говорит он и протягивает руку. Девушка крепко пожимает ее в ответ. — Я Камико. Почему ты один? — Потому что так удобнее, — честно отвечает он. Тодороки никогда не был душой компании, и в одиночестве ему было комфортнее. Даже в кругу друзей он всегда занимал место молчаливого слушателя, говоря только тогда, когда это необходимо. Сейчас, пожалуй, первый раз в его жизни, когда ему стало скучно с самим собой и он захотел компании. — А ты? — Потому что я еще никого здесь не знаю. Я приехала в город неделю назад, — девушка качает в пальцах трубочку, вынутую из коктейля. — Думаешь, бар — лучшее место для знакомств? — спрашивает Тодороки, подпирая голову ладонью. — Ну, с тобой же мы познакомились, — у девушки красивая улыбка и ярко блестящие черные глаза. Тодороки останавливается на них долгим взглядом, а после отворачивается. — Не думаю, что мы будем общаться потом. Окружающий мир тихо клонится в сторону, а у предметов смазываются границы. Тупой Каминари, вдруг понимает Тодороки. — Тоже верно, — соглашается девушка. — Мой друг подлил мне что-то в сок, — сообщает Тодороки, фокусируя размытый взгляд на дереве барной стойки. — Наркота? — Камико наклоняется к нему, хмуря черные брови. — Наркотики? — переспрашивает Тодороки удивленно. — Нет, алкоголь. Камико смеется, поправляя закрученные в крупные локоны волосы, и берет Тодороки за руку. — Вот уж действительно проблема, Шото. Алкоголь, да еще и в баре! Поистине удивительно. Тодороки замирает. Шото. Она назвала его Шото — и ему понравилось. Почему никто не зовет его так? Почему Бакуго не зовет его так? — И что ты хочешь, Шото? Отомстить ему? — девушка широко улыбается и игриво посматривает на него из-под длинных ресниц. Парень позади нее снова выпивает огненный коктейль и Тодороки выпаливает: — Хочу выпить огонь. Камико оглядывается назад: — А, горящий шот? Без проблем, сейчас устроим. Она подзывает бармена и кричит ему что-то, кладя на стойку купюру. Через минуту перед ними оказывается два сине-зеленых шота, подожженных зажигалкой и Камико берет один из них, поднося ко рту. Тодороки держит стопку в руке, неуверенно поглядывая на язычки пламени и кидает взгляд на девушку. Та улыбается и говорит: — Задержи дыхание и выпей залпом. Тодороки кивает и опрокидывает в себя жидкость. Алкоголь обжигает горло и пищевод, заполняя желудок горячим, и он передергивает плечами и жмурится. — По второму? — наклоняется к нему Камико и он кивает: почему бы и нет. Пить огонь — здорово. Они выпивают еще один, затем еще один, и еще. Потом пьют уже не подожженные — огонь интересен только в первые разы, а вкус, выясняет Тодороки, у всех одинаковый. Ему нравится зеленая жидкость — она красиво отблескивает в свете ламп, и Камико заказывает ее несколько раз подряд. Девушка оказывается веселой и искренней, и они болтают обо всем подряд. Тодороки даже выдает пару монологов и терпит горячие объятия Камико. Его тело настолько расслаблено, что руки даже отказываются сжиматься в кулаки, и он просто пару раз касается пальцами ладони, заинтересовано склонив голову. Кожа губ зудит.  — Это от спирта, — уверенно заявила Камико и потрогала свои губы. — У меня также. Тодороки легко соглашается и выпивает еще шот. Проходящие люди кидаются в глаза яркими пятнами: белая футболка, зеленые волосы, стразы на ремне, желтые шнурки. Их он уже где-то видел, вспоминает Тодороки и поднимает голову, встречаясь взглядом с Киришимой. — Домой собираешься? — Да, — кивает Тодороки и оборачивается к Камико. — Я … домой. Девушка обнимает его на прощание и легко спрыгивает со стула: — Пока, Шото. Тодороки провожает ее взглядом, опускает ногу на пол и клонится вбок, падая в руки Киришимы. — Осторожнее, я-пью-только-сок-чел, — смеется тот, поддерживая его за плечи. Тодороки выпрямляется и становится ровно, держась рукой за подоспевшего Каминари. — Ты, — он тычет в него пальцем, — подлил мне что-то в сок. — Вранье, — в шутку отмазывается Каминари. — Что с Тодороки? — восклицает Яойорозу, вынырнувшая из толпы вместе с Миной и Хагакуре. — Ничего особенного, просто наш трезвенник догнался абсентом в баре, — объясняет Каминари. На заднем фоне орет Минета, что не он сидел с симпатичной девушкой за барной стойкой, а только зря крутился на танцполе. — Что такое абсент? — интересуется Тодороки у стоящего рядом Серо и тот закатывает глаза. — Ну приехали, Тодороки. Ты, что, не знаешь, что пьешь? Тодороки качает головой. Шум вокруг него надоедает и он идет к выходу. Холодный ночной воздух отрезвляет и он вдыхает его полной грудью, закрывая глаза. Сознание начинает проясняться, и Тодороки трет ладонями щеки и убирает волосы с глаз. — Боже, в какое же он говно. Кажется, это сказал Каминари… Или Киришима, или Оджиро, или кто угодно — Тодороки не разбирает. Его подхватывают под руку и он думает, что завтра будет стыдно. Но сейчас — нет, сейчас ему хорошо, он свободен и расслаблен; он идет по холодному ночному городу и его совсем не волнует Мидория, Бакуго и куча работы, которая ждет его через день. Они доходят слишком быстро, и Тодороки с грустью скидывает кроссовки, наступая одной ногой на другую. Рядом хихикают подвыпившие девочки и спотыкается Киришима, с грохотом заваливая вешалку. — Ты идиот? Бакуго уже дома, — шепчет заплетающимся языком Серо, указывая на белые кроссовки Бакуго. — Он сейчас проснется и нам конец. Тодороки проскальзывает в душ держась за стену и умывается холодной водой, опираясь рукой о раковину, чувствуя, как его тело слегка покачивается. Раковина то ближе, то дальше от лица, и Тодороки резко поднимает голову. В зеркале отражаются взлохмаченные волосы, покрасневшие губы и ярко-розовые щеки. Тодороки несколько секунд смотрит на себя и подпрыгивает от неожиданности, когда в коридоре с грохотом открывается дверь. — Да какого хрена вы шумите?! — Черт, они разбудили Бакуго. — Сейчас четыре утра! При звуке родного голоса сердце Тодороки куда-то опускается, а лицо начинает гореть — как раньше, когда они в первый раз поцеловались. Тодороки касается щеки рукой, но она по-прежнему холодная. — Прости, Бакубро, — подает голос Киришима и, судя по звукам, падает куда-то в сторону. — Вы что такие нажратые, а? — Ой, Бакуго, ты еще Тодороки не видел, — восклицает Мина и Тодороки с досадой трясет головой. Видимо, тихо уйти к себе не получится. — А что с Тодороки? — спрашивает Бакуго, пока сам Тодороки мысленно умоляет его этого не делать. — Да это Каминари ему в сок подлил, — начинает Киришима, и Каминари резко обрывает его. — А это здесь причем, он без моей помощи абсентом догнался! — Вообще-то, — вступает Яойорозу, — если Тодороки не пьет — а он, видимо, не пьет, раз попросил себе только сок; то на него даже маленькая доза подействует. А потом он просто себя не контролировал. — Ну я ж не знал, что он пойдет заливать в себя все, что горит! — Заткнитесь и идите спать, — прерывает их Бакуго. — Где этот идиот? — В ванной, — хором выдают его одноклассники и расходятся по своим комнатам. Тодороки бьет себя по щекам и выпрямляется, пытаясь принять максимально спокойный и трезвый вид. Нужно просто не показать Бакуго, насколько он пьян, решает Тодороки, и поворачивается лицом к двери, спотыкаясь о собственную ногу и снова хватаясь за раковину. Кажется, миссия изначально провалена. Дверь в душевую распахивается и на пороге оказывается хмурый Бакуго в мятой черной футболке. Все спокойствие испаряется с лица Тодороки и он глупо улыбается, даже не пытаясь это скрыть. — Баакуго, — тянет он и идет ближе. Пол опасно кренится в сторону и перед Тодороки внезапно оказывается стена. Он выставляет вперед руку, чтобы не врезаться, и недоумевающее смотрит на нее. Он точно помнит, что ее здесь не было. — Ччто она тут делает? Бакуго стоит, поджав губы и закатывает глаза: — Пиздец. Тодороки неловко улыбается и стоит на месте. Бакуго преодолевает расстояние между ними в три шага и хватает его за руку, волоча за собой. Тодороки покорно семенит позади него, отмечая, что идут они к нему в комнату и радуется — не надо будет утром никуда спешить. Дверь захлопывается, и Бакуго сажает Тодороки на кровать, отходя в сторону. Свет он даже не думает включать, довольствуясь маленькой настольной лампой. — Раздевайся и ложись. Тодороки снова встает и обнимает его за шею, прижимаясь к губам. Бакуго кладет руки ему талию и отодвигает в сторону: — Чтоб ты знал — я не убью тебя только потому, что ты не хотел пить. — Да нет, я хотел, — возражает Тодороки. — У парня так классно горел коктейль, знаешь… Бакуго выдыхает, прикусывает нижнюю губу и прикрывает глаза. — Окей, я не убью тебя только потому, что ты идиот. Тодороки снова улыбается: — А я не убью тебя за то, что ты называешь меня идиотом, только потому, что я тебя люблю. Бакуго кидает на него быстрый взгляд и усаживает обратно на кровать. Тодороки цепляется за его руки и снова целует, на этот раз куда-то в подбородок. — Раздевайся и ложись спать, — повторяет Бакуго и Тодороки со вздохом стягивает с себя рубашку и надевает футболку, лежащую под подушкой. Путается в пряжке ремня и, наконец разделавшись с ней, снимает джинсы и влезает в домашние штаны.  — Ты же останешься со мной, Бакуго? — Тодороки откидывает одеяло и забирается на кровать с ногами, поглядывая на застывшего посреди комнаты Бакуго. Тот отходит к двери, закрывает ее на замок и возвращается обратно. — Двигайся. Тодороки перекатывается на край кровати, прижимаясь к стене и дожидается, пока Бакуго уляжется рядом. Он выключает лампу, оставляя только еле светящийся ночник — просьба Тодороки, невыносившего полную темноту, и комната погружается в привычный полумрак. Забавно, что то, что так раздражало поначалу, стало почти родным. — Надеюсь, тебе не будет плохо, — сонно проговаривает Бакуго. — Деку приедет завтра утром. Ты говорил ему, что пойдешь в бар? — Нет, не говорил. И пожалуйста, Бакуго, давай не будем говорить про Деку, — просит Тодороки, сворачиваясь клубком у Бакуго на груди и вытягивая ноги, переплетая их с ногами Бакуго. — Я думал, ты любишь про него говорить. — Я говорю про него потому, что должен это делать, а не потому, что мне это нравится. Давай поговорим про тебя, я люблю говорить про тебя. — А что говорить про меня? — Ну, не знаю, — Тодороки поднимает голову и заглядывает Бакуго в глаза, улыбаясь. — Про то, что ты самый красивый, например. — Бакуго хмурится и Тодороки даже в темноте замечает его порозовевшие щеки. — Про то, что ты самый добрый, — он жмется к груди Бакуго, — самый лучший. — Так, достаточно, — Бакуго обрывает его, но Тодороки не слушает. — Я тебя очень сильно люблю. — А Деку? — тихо спрашивает Бакуго. — А Деку мой друг, и у него нет ни единого шанса против тебя, — Тодороки вздыхает, неожиданно даже для себя. — Ты лучшее, что со мной случалось. Я знаю, что веду себя как дерьмо иногда, что я мерзкий и эгоистичный… Бакуго закрывает ему рот рукой и приподнимает голову за подбородок: — Даже не думай об этом. Тодороки преданно смотрит в глаза Бакуго и тот убирает руку, нежно целуя. Тодороки переполняет нежность, и он прижимается к Бакуго всем телом, поглаживая кожу на животе и просовывая колено между его ног. Голова кружится, стоит только закрыть глаза, и Тодороки не понимает от чего: алкоголя или от того, что Бакуго так близко и держит его в руках. Его шероховатые губы размягчаются от влажных поцелуев и Тодороки чувствует, как его тянут ближе, вжимая в себя. Он приоткрывает рот, позволяя языку Бакуго скользнуть внутрь, и слегка прикусывает его. Часы еле слышно тикают и Тодороки заостряет внимание на этом звуке, пока он медленно теряет голову от близости. Бакуго переворачивает Тодороки на спину, и он обвивает руками его шею, проходясь пальцами по выступающим позвонкам. Поцелуи опускаются с его губ ниже, и Тодороки откидывает назад голову, тихо выдыхая, когда Бакуго кусает его за шею и сразу же целует, проводя языком по коже. Тодороки опускает голову и ловит губы Бакуго своими, сталкиваясь языками и прикусывая нежную кожу снова и снова. Бакуго резко разрывает поцелуй, тяжело дыша и по-прежнему нависая над Тодороки так, что их носы касаются друг друга. У Тодороки щеки горят и, кажется, снова покраснели, а внизу живота неумолимо тянет. — Я люблю тебя, Бакуго, — горячо шепчет он, зарываясь руками в его волосах. Бакуго молчит и оставляет долгий поцелуй на его губах, после чего ложится рядом и сильно прижимает Тодороки к себе. Тот, как обычно, закидывает на него ногу и утыкается носом в шею. — Спокойной ночи, Бакуго мой, — и сразу же засыпает. — Проснулся, алкаш мой? Рука гладит волосы, перебирая пряди, и Тодороки переворачивается на спину и трет лицо. — Изуку здесь? — сразу спрашивает он, планируя, куда бежать дальше. — Приедет через час, — почти ласково говорит Бакуго и убирает волосы с лица Тодороки, прочесывая их ладонью. Тодороки с облегчением выдыхает — время еще есть. — Тебе нужно в душ. Тодороки мычит, не убирая руки с лица. Голова раскалывается, и идти куда-то совсем не хочется. Бакуго садится и толкает его бок. Тодороки снова мычит. — У меня есть для тебя кое-что. Тодороки с пассивным интересом выглядывает из-за скрещенных ладоней. Бакуго с издевательской улыбкой трясет стаканом с водой и белой таблеткой. — Спасибо, — криво улыбается Тодороки и тянет руку. Бакуго отводит ее в сторону и сам заталкивает таблетку Тодороки в рот. Тот возмущенно пялится из-под снова упавшей на лицо челки, встает, забирает стакан с водой и запивает таблетку несколькими крупными глотками. Бакуго откровенно наслаждается видом еле живого Тодороки. — Вали в душ, — заявляет он и Тодороки послушно слезает с кровати, шатаясь. Холодные струи воды вместе с таблеткой делают свое дело и голова перестает раскалываться: на смену этому приходят сдавленные виски и дикий голод. Тодороки, весь в пене, находит на полке в душе забытую кем-то шоколадную конфету и отправляет ее себе в рот. Надо будет спросить, кто из ребят предпочитает завтракать в душе и поблагодарить за подарок. Тодороки выходит из кабинки, вытирая волосы огромным полотенцем и натыкается на Бакуго, облокотившегося на одну из стиральных машинок. — Чего тебе? — спрашивает он, вешая полотенце на крючок. Бакуго с хитрой улыбкой подходит ближе. — Я тут подумал, — он обнимает Тодороки за талию и делает пару шагов вперед, заставляя его пятиться. — У нас есть еще полчаса. Нельзя их терять. Тодороки не успевает пискнуть, как его заталкивают обратно в душ. Спустя сорок минут на плите стояла сковорода с омлетом и фасолью и закипал чайник. Тодороки еле уговорил себя не кидать сразу десяток яиц: ему казалось, что он съест их все и потребует добавки. На телефон приходит оповещение и Тодороки, переложив завтрак себе на тарелку, открывает сообщение и улыбается. В отличном расположении духа он заваривает чай, усаживается за стол, подхватывая пальцами деревянные палочки и отправляет в рот кусочек омлета. Написав ответное сообщение, Тодороки блокирует телефон и оборачивается к двери, услышав шаркающие шаги. Бакуго садится на стул рядом с ним и лезет рукой в тарелку, забирая несколько стручков фасоли. Тодороки морщится, но ничего не говорит, молча наблюдая за тем, как Бакуго жует и отпивает его чай. — Фу, зеленый. — Ммм, зеленый, — довольно прикрывает глаза Тодороки и улыбается. — Кстати, написал Изуку и сказал, что приедет завтра утром. — Решил на два дня остаться? — удивленно спрашивает Бакуго и Тодороки кивает. — Отлично. У нас есть еще целый день и ночь впереди. Такое чувство, будто у нас с тобой нормальные отношения. — Бакуго наклоняется и ведет поцелуями по линии подбородка. — Мне нравится. — Он останавливается и заглядывает Тодороки в глаза. — Хочу всегда так. — Я тоже, — отвечает Тодороки, поджав губы. — Ну, ты знаешь, что делать, — улыбается Бакуго. — Я… — Я жду, — Бакуго запускает руки в волосы Тодороки и тянет ближе, сминая губы в поцелуе. К полудню одноклассники медленно, но верно подтягивались на кухню, устало зевая. Чайник снова кипел, уже третий раз подряд, а Сато нарезал шоколадный торт, купленный вчера в кондитерской. Каминари потрепал Тодороки по плечу и тот рассерженно глянул на него, припоминая подлитый алкоголь. — Да брось, весело же было, — улыбнулся он и уселся подальше от Тодороки. Яойорозу смущенно улыбнулась и Тодороки представил, сколько раз ребята еще вспомнят его, еле переставляющего ноги. Справедливости ради, переставлял их он достаточно быстро — только криво, и от этого его качало в разные стороны, как несчастный кленовый листик на ветру. Тодороки передернул плечами и встал из-за стола. — Надо убраться в комнате, — пояснил он на недоуменные взгляды одноклассников. В комнате хочется открыть окна, но приходится довольствоваться только искусственным проветриванием, так что Тодороки включает кондиционер практически на полную мощность. Холод всегда ассоциировался у него со свежестью — и поэтому он никогда не любил жару. Мокрое полотенце, которым он протер стол и полочки шкафа тоже добавили чистого воздуха, и Тодороки подхватил швабру и прошелся ей по полу, пока тот не заблестел, а по комнате не разнесся приятный запах моющего средства. Оставив швабру и ведро в душевой возле стиральных машинок — кто-то давно определил, что их место там, а остальные не стали спорить, — он вернулся обратно в комнату. Одноклассников слышно не было, только на кухне кто-то тихо переговаривался. Видимо, все решили посвятить этот выходной уборке или просто отдыху в одиночестве. В конце концов, все они много работают, а вчерашнее позднее возвращение только утомило больше. В комнате стало холодно, и Тодороки сбавил мощность кондиционера на пару градусов. Ближе к вечеру ребята все же покинули свои норы и встретились в общем зале за играми и тарелками с чипсами. Яойорозу сказала что-то о вреде нездорового питания, но ее вежливо проигнорировали, притащив с кухни еще и остатки шоколадного торта. Минета принес какую-то игру, заказанную им в интернете, и раздал карточки с правилами. Тодороки посмотрел на полуголую девушку, нарисованную возле текста, и вздохнул. Все-таки он никогда не изменится. Тодороки никогда не относился плохо к извращениям Минеты — это просто сублимация. Учитывая его внешность, сложно представить девушку, которая захочет быть рядом с ним, поэтому он довольствуется тем, чего может добиться. Будь для него отношения в свободном доступе, он не был бы так помешан на этом. Сам Тодороки все детство был помешан на друзьях, потому что воспитание отца полностью лишало его их, и избавился от зависти только в школьном возрасте, когда смог осмыслить свою жизнь и поставить перед собой конкретные цели. И все равно, он очень благодарен Изуку за то, что тот стал его первым другом. Киришима поднимается и тянет за собой Бакуго, которого еще днем уговорил сходить с ним в торговый центр. Для Тодороки остается загадкой, зачем идти туда в восемь вечера, когда половина магазинов уже закрывается, и он молча продолжает играть в пошлую игру Минеты вместе с остальными. На телефон приходит сообщение от Бакуго: «Я напишу тебе, когда буду дома, чтобы ты пришел. Или сиди сразу у меня». Тодороки отправляет короткое «ок» и уходит к себе в комнату через час, когда все остальные тоже начинают расходиться. В комнате все еще чисто и свежо и Тодороки довольно заваливается на кровать, раскинув руки. Без Изуку так хорошо: не надо думать, как спрятаться от излишнего общения, не надо выдумывать причины остаться одному на ночь, не надо терпеть неприятные поцелуи. Даже тупые фильмы Бакуго лучше — потому что он смотрит их с ним, и плевать, что там происходит на экране. Тодороки устало закрывает глаза. Было бы здорово, останься однажды в его жизни только Бакуго — и больше никого. Он резко открывает глаза, дернувшись во сне, и трет их руками. Кажется, что прошла куча времени, и за окном уже как минимум утро. Тодороки смотрит время в телефоне, щурясь спросонья. Два часа ночи и четыре пропущенных от Бакуго. Черт. Тодороки выходит из комнаты, на цыпочках проходит по темному коридору, на ощупь находя дверь, и осторожно нажимает на ручку. Замок щелкает и Тодороки выдыхает, тихо проскальзывая внутрь и прикрывая дверь, поворачивая ключ, чтобы ее уже не открыли снаружи. Выставив руки вперёд, чтобы не удариться о кровать, Тодороки проходит вперёд и садится на край, нащупывая Бакуго. Он лежит спиной к двери, укрытый одеялом. Тодороки залезает на кровать с ногами, проскальзывает к нему и обнимает, прижимаясь носом к спине. Бакуго поднимает голову и поворачивается к Тодороки лицом, не открывая глаз, и целуя его, попав в губы с третьего раза. — Где был? — сонно шепчет он, притягивая Тодороки к себе. — Заснул. Бакуго тянет его ещё ближе и Тодороки выгибается в пояснице, увлекая Бакуго в поцелуй. Его кожа под руками почти горячая, как и губы, и Тодороки прикусывает и лижет их, пока Бакуго не углубляет поцелуй, перевернув его на спину и нависнув сверху. Он спускается ниже, ставит засос на шее, заставляя Тодороки задуматься о свитерах с высоким горлом, и стягивает с него футболку, снова припадая к шее. Тодороки приоткрывает рот и тихо выдыхает, когда Бакуго покрывает горячими поцелуями каждый миллиметр, опускаясь ниже и проводя языком по ключице. Остановившись, Бакуго кидает на него долгий взгляд и стягивает с Тодороки штаны, сразу же после раздеваясь сам. У Тодороки замирает сердце и он забывает, как дышать. Горячие руки раздвигают его ноги, сжимая бедра, и он вдруг понимает, что раздвигает их сам, позволяя удобно устроиться между ними. Бакуго приближается к его лицу, влажно целуя, и Тодороки обнимает его за шею, теряясь в тепле. — Ты был…снизу? — горячий шепот касается уха и по телу Тодороки бегут мурашки. — Нет, — выдыхает, внутренне сжимаясь. Изуку в первый раз было очень больно. Бакуго сует в рот Тодороки пальцы, и он облизывает их, не отрывая взгляда от глаз Бакуго. Пальцы исчезают, и на их месте появляются губы и язык Бакуго, и Тодороки облизывает и их, сминая и кусая, не думая о том, что собирается делать Бакуго. Он ждал так долго, и он хочет его так сильно, что готов терпеть, и не важно, насколько больно это будет. Мысль о том, чтобы положить Бакуго под себя, как Изуку, даже не проскальзывает: Бакуго хочется отдаться, целиком и полностью, чтобы он забрал столько, сколько ему нужно и немного больше. Рука Бакуго оказывается между ног Тодороки и палец туго проходит внутрь. Тодороки судорожно выдыхает, жмурясь, и часто дышит. Это больше дискомфортно, чем больно, и это только начало. Губы прикусывают нежную кожу на его шее и Тодороки заводит голову назад, сосредотачиваясь на приятных ощущениях, и обхватывает спину Бакуго руками. Палец внутри сгибается и тело Тодороки прошибает волна удовольствия, срывая с губ стон на несколько тонов ниже, чем его обычный голос. К пальцу присоединяется второй, затем третий и Тодороки прикусывает губу и зажмуривается сильнее, прячась от болезненных ощущений, пока Бакуго покрывает поцелуями его лицо. — Давай, — коротко говорит он, и Бакуго отстраняется. — Уверен? Тодороки кивает — незачем тянуть. Напряжённый член Бакуго касается его, и он пытается дышать ровно, расслабляясь. Бакуго подкладывает под спину Тодороки подушку и возвращается обратно, надавливая и медленно входя. Тодороки шипит, сжимая простыню. Из уголка глаз скатывается слеза и Тодороки поворачивает голову на бок, стирая ее подушкой. — Тише, тише, — шепчет Бакуго, застывая и давая Тодороки привыкнуть. Его руки подрагивают от напряжения. Он снова целует Тодороки и проводит пальцами по его члену, срывая еще один стон. — Я в порядке, — сбивчиво шепчет Тодороки. — Просто продолжай. Бакуго кивает и начинает медленно двигаться. Тодороки закрывает глаза и думает только о том, как ему приятно, пытаясь игнорировать боль. Рука Бакуго, плавно скользящая по его члену, отвлекает, и он снова тихо стонет, учащенно дыша. Постепенно он расслабляется и теряет голову от удовольствия и близости Бакуго. Ему даже не стыдно, что не будь в их новом доме толстых стен, его стоны слышало бы все общежитие. Он подается бедрами навстречу тяжело дышащему Бакуго и обхватывает ногами его спину. Хочется ближе, больше, глубже. Тодороки закидывает голову назад и громко стонет, царапая его предплечья короткими ногтями. Бакуго невесомо целует его в шею, наклоняясь. Жарко. Очень жарко, и Тодороки задыхается, мечась по подушке и прижимаясь все ближе к Бакуго. — У тебя волосы горят, — Бакуго останавливается и замирает. Тодороки приоткрывает глаза и с трудом соображает, что от него хотят. — Мф, сейчас — Тодороки концентрируется и огонь тухнет, но стоит Бакуго начать двигаться, как он загорается с новой силой. Слишком горячо. — Есть вариант переспать с тобой и не сгореть? — Прости, — хмурится Тодороки, снова подавляет причуду и тянет руки к Бакуго, обнимая того за плечи. Плавные движения начинают медленно сводить с ума. Тодороки плавится от прикосновений и думает только о том, как бы не загореться. Крошечные искры пробегают по его щеке, но Бакуго тут же гасит их поцелуем. Тодороки расслабляется и тихо стонет, вжимаясь в Бакуго бедрами и повторяя его движения. Светлые волосы колют щеку, и Тодороки обхватывает спину Бакуго сильнее, впиваясь ногтями в кожу, чувствуя, что он уже на пределе. Бакуго выпрямляется, придерживая бедра Тодороки руками, и тот цепляется пальцами за простынь, в беспомощной попытке поймать последние крупицы самоконтроля. Капля пота скатывается вниз по ляжке. Слишком жарко, снова. Нужно охладиться — или он опять горит? Мысли путаются, и правая нога и рука покрываются тонкой корочкой льда. Тодороки слышит хриплый смешок и его колена касается легкий поцелуй. Бакуго делает еще пару движений и Тодороки выгибает спину, выдыхая протяжный стон. Все тело потряхивает, и он почему-то становится очень чувствительным после оргазма, так, что каждое новое движение Бакуго отправляет его куда-то в космос. Бакуго держится недолго и наклоняется к Тодороки, утыкаясь лбом в его плечо и поднимая ноги Тодороки вверх, так, что ему становится больно. Окончив, Бакуго заваливается на Тодороки и тот скрещивает руки у него на спине. — Не думал, что секс с тобой можно отнести к экстремальным видам спорта, — усмехается Бакуго куда-то в подушку. — Я не специально, прости, — смущенно бормочет Тодороки, краснея. Кто вообще знал, что причуды могут так внезапно выйти из-под контроля? У Бакуго с этим все в порядке, да и Изуку не делал ничего такого. — Да ладно, мне даже понравилось. Бакуго скатывается с него и ложится рядом. Тодороки касается его ладони своей и они переплетают пальцы. Прижатый к ледяной половине, Бакуго начинает дрожать, но молчит, сжимая руку Тодороки. Можно растопить лед, но сжигать кровать не хочется, поэтому Тодороки приподнимается, находит одеяло и укрывает их, ложась на живот, чтобы Бакуго был подальше ото льда, и закрывает глаза, не замечая, как заснул.