Паллиатив

Тонкие бумажные обложки книг всегда выглядели лучше, чем твердый переплет. Экземпляр казался более стильным, шрифт в таких книгах всегда был удобнее для чтения, а сами книги лучше сидели в руке. Единственный минус — постоянно закрывающиеся страницы — компенсировало удобство в поездке и малый вес, поэтому в сумке Тодороки неизменно оказывались дешевые книги с бумажным переплетом, чуть погнутыми краями и — иногда — белыми линиями поперек обложки, появившимися от старости. Он иногда слышал замечания — то от сестры, то, всегда мимоходом, от Бакуго. Последний крайне уверенно заявлял, что бумажные переплеты придуманы неизвестно для чего: на полку их ставить не удобно, с собой не возьмешь, потому что они слишком быстро приходят в негодность, и даже на столе их без закладки не оставишь. Тодороки неизменно отмалчивался в ответ на такие выпады и скупал все бумажные версии книг в интернет-магазинах, выставляя их рядком на стеллаже, стоящем на полу. Когда здание общежития рухнуло под взрывом, единственное, о чем жалел Тодороки, была коллекция книг. Он не успевал читать — но успел привязаться к ней и новым сборникам с глянцевыми переливами на обложках, которые он так опрометчиво перенес в комнату, не оставив в доме отца. Как-то он пожаловался на это Бакуго, и тот, пожав плечами, предложил выбрать что-нибудь из его книг, и долго соображал, что значит «я их не только читаю, я их коллекционирую». Тодороки просто сказал не задумываться над этим слишком долго и отказался, объяснив, что читать ему все равно некогда — хоть выходных и стало больше, дел от этого не поубавилось. Они по-прежнему с утра до ночи торчали на разрушенных территориях, разве что задания теперь стали проще, чем были в первые дни и почему-то изменилась комплектация команд, работавших на одном объекте. Бакуго и Тодороки все чаще работали рядом, неизменно умудряясь ссориться в первые дни буквально из-за чего угодно — как будто царящая в их отношениях идиллия испарялась, стоило им открыть дверь комнаты и выйти на улицу. Тодороки даже начал думать, что их «все хорошо» работает только потому, что они мало видятся друг с другом, а стоит только им провести вместе больше времени, как все скатывается к глупым размолвкам, крикам и обидам. Через пару недель они все же притираются и подстраиваются под друг друга, образуя слаженный тандем, и Изуку молчаливо радовался тому, что они наладили отношения. Тодороки не очень тихо радовался, прикусывая рукав, когда Бакуго брал его в очередной заброшке на грязном столе. Они, кажется, успели перепробовать все места: чужие разгромленные квартиры, лестничные площадки, душ и туалет в общежитии; широкий стол на кухне и диван в общем зале. Даже коридор, когда до комнат было слишком далеко идти и Бакуго затолкал Тодороки в темный угол, опускаясь на колени и рывком стягивая с него штаны. Тодороки запрокидывал голову, чувствуя горячий рот Бакуго, и с горящими щеками прислушивался, нет ли рядом чужих шагов. Потом Бакуго грубо разворачивал его к стене и приспускал свои штаны, и Тодороки уже ни на что не обращал внимания, кроме Бакуго внутри себя, судорожно кусая руку, чтобы ни один стон не вырвался. Тодороки все ещё не понимал, как им с Бакуго удается остаться незамеченными. Его любимым местом все же оставалась кровать в комнате Бакуго. Тогда тот покрывал тело Тодороки медленными влажными поцелуями, гладил грудь и живот, мягко сжимал бедра. Тодороки был готов кончить только от этого, но требовал еще и еще, раздвигая ноги все шире и выгибаясь в пояснице. Руки хаотично скользили по спине Бакуго, а губы покрывали беспорядочными поцелуями все, что им попадалось. Бакуго облизывал пальцы, призывно смотря на Тодороки, и медленно растягивал его, пока тот тяжело дышал. Потом, не разрывая зрительный контакт, входил в него и Тодороки глухо стонал, закрывая глаза, а Бакуго начинал медленно двигаться. Тодороки чувствовал, как голова начинает кружиться, дыхание становится громче, стоны ниже, а Бакуго зажимал ему рот поцелуем. Не потому, что их могли услышать, а потому, что Бакуго любил, когда Тодороки стонет ему в губы. Секс с Изуку после Бакуго кажется скучной обязанностью. Изуку стонет, Тодороки двигается рывками, закрывая глаза и представляя перед собой другое лицо, но это совсем не работает, и Тодороки даже не приходится волноваться о том, чтобы случайно не произнести другое имя вслух. Разница между этими двумя слишком большая, и образ Бакуго никак не остаётся в голове, моментально испаряясь. Секс с Изуку из скучного становится тошнотворным, когда Тодороки снова и снова подмечает, что Изуку смотрит не так, целует не так и двигается совсем не так. Соревноваться с Бакуго было решительно невозможно. Тодороки любил каждое его движение, каждый поцелуй, каждый сантиметр рук, которыми Бакуго его держал. Он и не думал, что может быть таким громким, а на лице Бакуго может быть такая самодовольная ухмылка. Тодороки все ждал, когда он скажет что-нибудь вроде «стонешь, как шлюха», но Бакуго только невесомо целовал его в щеку и зарывался рукой в разноцветные пряди волос. Тодороки любил смотреть, как Бакуго закрывает глаза, жмурится и открывает рот в хриплом стоне. Тодороки любил то, что Бакуго падал на него, придавливая своим весом. Под ним жарко и тяжело дышать, но Тодороки все равно крепко обнимал его и целовал в висок. Бакуго всегда бурчал что-то неразборчивое, перекатывался на бок и тянул за собой довольного Тодороки. Они засыпали почти сразу, а наутро, скрываясь от чужих глаз, со смехом бежали в душ, встав раньше всех. *** Не по сезону теплое солнце пригревало щеки, и Тодороки провел руками по нагретым прядям волос, убирая их от лица. Ткань куртки шелестела на ветру, за спиной галдели одноклассники и день был почти идеальный — не считая того факта, что Тодороки не очень горел желанием идти вместе со всеми в торговый центр, и согласился только потому, что Изуку висел у него на шее минут десять, уговаривая. В целом, он не особо жалел об этом — в общежитии все равно делать было нечего, только спать, убираться в десятый раз подряд и перелистывать книги, взятые у Бакуго. У того был неплохой вкус, но их предпочтения так сильно разнились, что выбрать что-то из его небольшой коллекции было невероятно сложно, и Тодороки надеялся, что сможет найти для себя что-нибудь в книжном магазине в ТЦ — конечно, после того, как все они зависнут в фудкорте, о котором все утро завывает Каминари. Людей в светлых залах центра не много: то ли из-за того, что сегодня рабочий день, то ли люди все еще не хотят выходить в места скопления людей. Они с одноклассниками поднимаются по пустому эскалатору на третий этаж, и Тодороки ждет, пока они выберут ресторанчик. Ему самому все равно, где есть, и он просто оглядывается по сторонам, рассматривая витрины. Маленькая девочка у магазина с подарками выпрашивает связку разноцветных шаров у матери, а потом поворачивает голову, натыкается взглядом на Тодороки и восторженно дергает мать за руку, показывая на его разноцветные волосы. Тодороки улыбается и чуть смущенно отворачивается. В их мире столько причуд, отражающихся на внешности — один Токоями чего стоит — а она обратила внимание на него. Тодороки ловит на себе хитроватый взгляд Бакуго и смущается еще больше, делая вид, что изучает меню, написанное на табло одного из ресторанов. Киришима, Каминари и Серо наконец заканчивают дуэль за право выбирать место для посиделок и они заходят в какой-то бар с китайской кухней. Тодороки выискивает в меню лапшу, просит ее сделать не очень острой и подпирает лицо рукой, флегматично наблюдая, как Изуку, сидящий рядом, листает ленту твиттера. Через час они разбредаются по ТЦ, договариваясь встретиться на первом этаже. Тодороки ищет на карте книжный и зависает там на час, роясь на полках и перебирая блокноты с тетрадями. На телефон приходит оповещение от Изуку, а через десять минут прибегает он сам, держа в руках свернутый пакет. — Ты еще не закончил? Тодороки качает головой и поднимает на него взгляд, почти скрытый отросшей челкой, и Изуку смахивает ее рукой. — Я уже скоро. Подождешь меня или зайдешь еще куда-нибудь? — Подожду, — улыбается Изуку, облокачивается на устойчивый книжный шкаф, прижатый к стене, и вертит головой по сторонам, разглядывая обложки. — Тебе просто нравится здесь быть, так ведь? Тодороки непонимающе смотрит на него, сжимая в руках три экземпляра в мягком переплете. — Ты же мог просто выбрать книгу в интернете и просто купить ее, потратив на это пять минут, — поясняет Изуку и Тодороки опускает взгляд. — Ты можешь идти, если тебе скучно. — Да нет же, я совсем не к этому это сказал! Просто это здорово — узнать тебя с этой стороны. Тодороки тепло улыбается. Это что-то близкое к тому, как его забавляют надписи на футболках Изуку, и он считает их частью характера настолько, что это будет первое, о чем он скажет, если его попросят описать Изуку. Если по правде, то, несмотря на все раздражение, которое у Тодороки накопилось, он не сможет сказать об Изуку ни одного плохого слова. Надоедливый, раздражающий, угнетающий — все это оттого, что Тодороки врет ему, и Изуку просто не знает, что его внимание не нужно. Он уверен: люби он эти зеленые кудри по-настоящему, не нашел бы в них ни единого минуса. Куда больше их в Бакуго, но Бакуго это… просто Бакуго. Он может быть одним сгустком негативной энергии, а Тодороки все равно будет сходить по нему с ума, особенно сейчас, когда выходных у них становится все больше, а значит времени, проведенного вдвоем — меньше. Тодороки уже и не помнит, когда в последний раз оставался у него на ночь. Побыть наедине они могут только на задании, а в общежитии лучшее, что их ждет — это общая компания и взгляды друг на друга, брошенные украдкой. Тодороки с каждым таким днем все сложнее сдерживать себя перед Изуку и изображать любовь, но он делает это снова и снова, представляя, как бросает его и сбегает к Бакуго. Думать не хочется о том, что будет, когда они закончат академию — всего-то год остался, и если Изуку не перегорит, то Тодороки будет в огромной заднице. Он раз за разом напоминает себе, что все это может кончится, когда Изуку стабилизируется морально, но сам себе не верит. Сказать «я тебя больше не люблю» — страшно, признаться во всей этой лжи еще страшнее, и Тодороки теперь не уверен, за кого ему страшно: за Изуку или за себя, который, как он вдруг понял, не будет просто рад освобождению, а будет сидеть и думать, как же там без него Изуку. Единственное, в чем Тодороки уверен — сейчас Изуку без него будет плохо, и пока еще не время начинать этот разговор. На обратном пути ребята попадают под ливень, обрушившийся на них с резко потемневшего неба. Крупные капли рассекают воздух, приземляясь на асфальт и сливаясь в лужи и ручьи, бегущие вниз. Тодороки ускоряется, закутывая в куртку и прижимая к груди бумажный пакет с книгами. Ноги в кроссовках мокнут, волосы прилипают к лицу, а вокруг приятный запах дождя и шум машин, разбрызгивающих воду из-под своих колес. Они с одноклассниками забегают в общежитие шумные, промокшие и Тодороки не может скрыть легкую улыбку, вытирая воду с лица и бережно кладя неповрежденные книги на стол. На кухне уже суетится Яойорозу, заваривающая всем свой любимый чай — и специально для Тодороки зеленый, Оджиро раскладывает купленную по дороге пиццу на тарелку; а Минета с Миной дерутся, выясняя что-то — Тодороки потерял суть их разговора еще на улице. Он переодевается в сухое, садится на диван, поджимая под себя ноги, и меланхолично жует кусок пиццы, поглядывая на пристающего к Бакуго Мидорию. Завтра им опять на работы, и он необъяснимо этому рад. Утренний звонок будильника разрывает голову. Тодороки привстает, шарит рукой по тумбочке, проводит пальцем по экрану телефона, выключая звонок, и падает обратно на подушку. В комнате так холодно, что его начинает трясти, и он кутается в одеяло. Кожа на любое прикосновение отзывается жгущей болью, голова раскалывается на части, и глаза закрываются сами собой. Тодороки отсчитывает десять секунд, чтобы полежать еще немного и встать. Его трясут за плечо и он резко подскакивает. Неужели проспал? На кровати сидит уже одетый Изуку и протягивает ему стакан воды и таблетку. — У тебя жар. Выпей, и я пойду. Тодороки непонимающе смотрит на Изуку, с трудом соображая, что от него хотят, и откидывает одеяло. — Нет, я в порядке, — бормочет он. — Все нормально, сейчас, я быстро. Изуку давит ему на плечо, укладывая обратно, и накидывает сверху одеяло. — Пей, Шото, — он снова тянет стакан. — И спи. Под одеялом тепло и уютно, и идти никуда не хочется, тем более на холодную ветреную улицу. Горло начинает саднить, и Тодороки послушно выпивает лекарство. Вчерашний дождь не прошел бесследно, и сегодня ему действительно лучше остаться дома. — Спасибо, — Тодороки закрывает глаза и прячется под одеялом. Изуку улыбается и целует его в лоб. — Я оставлю на тумбочке пачку, днём выпьешь ещё. И поешь! Тодороки слышит только часть слов — остальное путается и теряется во сне. Следующие его пробуждения однообразны: Изуку висит над ним с тарелкой овощей и насильно впихивает их, кормит лекарством и укрывает. Изуку бормочет что-то себе под нос и сует ему градусник. Изуку выгоняет кого-то из комнаты и поправляет подушку. Изуку спит с краю кровати, свернувшись клубочком. На тумбочке сложены упаковки таблеток и стоит стакан с водой. Когда бы Тодороки не проснулся, он всегда там и всегда наполнен. Тодороки поворачивается и обнимает Изуку одной рукой, снова засыпая. Через пару дней ему становится лучше и он просыпается, чувствуя желание встать с надоевшей кровати. Тодороки выпутывается из одеяла и, шатаясь, идет в ванную, прислушиваясь к тишине. Ребята ещё на работах, вернуться поздно, а Изуку позже всех — его просила заехать мама. Тодороки стягивает с себя влажную футболку, ополаскивается и рассматривает свое лицо в зеркале. Бледное лицо, черные круги под глазами и лихорадочно краснеющие щеки. Вздохнув, он убирает мокрые волосы с лица и натягивает штаны с мягкой толстовкой. Ее подарила сестра — без повода, просто однажды притащила пакет с фирменной надписью и выудила оттуда самую мягкую в его жизни светлую ткань, которая оказалась бело-серой толстовкой, и которую он обожает теперь больше, чем собу. Тодороки, шаркая босыми ногами, заглядывает на кухню, забирает из холодильника чей-то кефир и кусок батона, съедает без особого аппетита и идёт обратно в комнату. Голова начинает кружиться, так что ему приходится снова залезть под одеяло. Изуку тормошит его за плечо и сонный Тодороки недовольно хмурится, выглядывая из-под завала подушек. В комнате пахнет куриным бульоном. — Как температура? — деловито спрашивает Изуку, окончательно выгребая Тодороки из одеяла. — Нормальная, — он не мерил, но ему не очень-то плохо, значит, жить будет. Изуку забирает с тумбочки тарелку с супом и протягивает Тодороки. Он подхватывает ее и ненадолго зависает, разглядывая плавающую в бульоне вермишель, после чего зачерпывает ложкой и кладет ее в рот. Изуку копошится в пакете с лекарствами. — А сколько времени? — спрашивает вдруг Тодороки. Если Изуку успел уже приготовить суп, должно быть далеко за полночь. Опять он не выспится — а завтра не выходной. — Одиннадцать почти, — не отрывается от своего занятия Изуку. Не был бы героем — стал бы врачом, уверен Тодороки. — Ты не заезжал к матери? — Заезжал, — отвечает Изуку и поднимает голову. — А, если ты про бульон, то это Бакуго. Не знаю, с чего он на супы вдруг перешёл, но приготовил и даже поделился, потому что не захотел чтобы ты, цитирую, «с голоду откинулся». — Понятно, — Тодороки тихо улыбнулся в тарелку. Изуку протягивает зелёную капсулу: — Эти — во время еды. Тодороки послушно выпивает лекарство и отставляет пустую тарелку, опять опускаясь на подушку. — Я устал, — поясняет он на обеспокоенный взгляд Изуку. — Спи тогда. Я чуть позже зайду. Тодороки кивает, прикрывая глаза, и Изуку опять целует его в лоб — как и каждое утро и вечер. Спать не хочется, но Тодороки все равно лежит с закрытыми глазами и слушает шаги Изуку, щелкнувший замок прикрытой двери и тишину. Снова. Он переворачивается на бок, взбивая подушку и подкладывая кончик одеяла под голову. Дверь снова открывается. — Ты быстро, — мямлит Тодороки в подушку. Кровать проседает и над ним нависает тело, облокачиваясь рукой у живота Тодороки. — А ты не очень, — сообщает тело хриплым голосом Бакуго и Тодороки живо переворачивается на спину. — Выглядишь хреново, кстати. Тодороки, улыбаясь, привстает, целует Бакуго в щеку и снова падает на кровать. — Не знал, что ты такая хозяюшка, — надоевшая челка опять лезет в глаза и Тодороки смахивает ее рукой. — Да иди ты, — бормочет Бакуго. — Выздоравливать собираешься? Тодороки утвердительно кивает и сообщает: — Я соскучился. — Ещё один стимул выздороветь, а то Изуку совсем у тебя прописался. Бесишься? — Нет, с чего бы, — пожимает плечами Тодороки. Изуку так много делает для него, что он не знает, как сказать «спасибо», равноценное этому. Бакуго щурится и внимательно смотрит в глаза Тодороки. — Раньше тебя это бесило. — Он обо мне заботится, — поясняет Тодороки. — Это было бы неблагодарно. Бакуго дёргается, как будто хочет подняться, но снова замирает на месте. Тодороки озадаченно смотрит, не понимая, что с ним. — Ладно, — сухо отвечает Бакуго. — Я пойду. Заканчивай валяться. Тодороки обвивает его шею руками и тянет к себе, прижимаясь горячими губами и запуская пальцы в волосы. Хочется просидеть так вечность, но Бакуго отрывается от губ и поднимается, коротко поцеловав Тодороки в нос. — Не задерживайся тут, — бросает он напоследок и выходит из комнаты, прикрывая дверь. Тодороки теперь очень хочется бросить Изуку.