Паллиатив

Тодороки выздоравливает быстро, и через два дня после того, как ему стало немного лучше, он уже готов выходить на работы, хоть Изуку и просит его отлежаться дома. Но в общежитии скучно, грустно и одиноко, и Тодороки неизбежно попадает в плен своих размышлений, как только просыпается или отвлекается от страниц книги. Мысли по большей части одинаковы — ничего нового Тодороки не придумал, — и они по-прежнему удручающе раздражают. Он мало помнил за собой времен, когда его настолько бесило что-то — постоянно, надоедливо и без намека на то, что когда-нибудь это прекратиться. Бакуго, когда был рядом, немного расслаблял эту эмоциональную дрожь, Изуку — увеличивал ее в десять раз; но полностью она не проходила никогда. Первое, что чувствовал Тодороки, когда просыпался — мелкое жжение в груди, ноющее, что его что-то расстроило, и он первые секунды не мог понять, в чем дело; но потом его разум услужливо подбрасывал ему картинки Бакуго и Изуку, и тяжелые стальные путы вновь сжимали внутренности Тодороки, оставаясь назойливой мыслью в голове. Отвлекать себя всем, чем только можно, давно вошло в привычку и было не так уж сложно с их ритмом жизни, из которого его выбила внезапная болезнь; поэтому Тодороки с энтузиазмом присоединяется к рабочей группе, как только может. День пролетает незаметно, все квартиры, которые он обошел, смешиваются в одну, огромную и запутанную. Пару раз перед ним мелькает Изуку, один раз в него прилетает толстенная тетрадь от Бакуго — Тодороки так и не понял за что, но не стал выяснять, чтобы не получить еще один подарок: он и от первого еле увернулся. Заходя в общежитие после рабочего дня он, как и всегда, спешит в душ и отсиживается там полчаса, бездумно рассматривая мокрую стену и жуя конфету, которую принес с собой. После того, как он проснулся после бара жутко голодный и похитил чей-то запас пропитания, спрятанный в душе, он так полюбил есть, стоя под водой, что не может отказать себе в удовольствии принести с собой что-нибудь небольшое и сладкое. Одевшись, он выходит и натыкается на Бакуго, который тут же обхватывает его за талию и тянет к себе. Он так часто подкарауливает его в душе, что у Тодороки появляется ощущение, что Бакуго какой-то душевой маньяк, у которого это личное хобби. — Сегодня придёшь ко мне, — Бакуго прижимается и трётся щекой о щеку, отчего Тодороки жмурится и улыбается. — Я постараюсь, — говорит Тодороки, ласково касаясь губами кончика носа Бакуго. — Это не вопрос, глупый Тодороки. Чтоб был у меня сегодня, ясно тебе? — он наполовину шутливо щипает Тодороки за бок, хмуря светлые брови. — Ты чего? — Тодороки озадаченно наклоняет голову, ловя взгляд Бакуго, и просовывает руки в задние карманы его джинс. — Тебя не бесит Деку. — Чего? — Тодороки в недоумении поднимает брови и сводит их над переносицей. — В смысле? — Ты сам тогда сказал — Деку все время с тобой, но тебя не бесит, — раздраженный тон неприятно режет по ушам, а губы зло искривляются. — Он обо мне заботился, Бакуго, — тоном, будто общается с пятилетним ребенком, объясняет Тодороки. — Было бы неблагодарно злиться на него из-за этого. — Блять. Есть разница между тем, что тебе неприятно чье-то присутствие, но ты терпишь, потому что поступить иначе — неблагодарно; и тем, что тебе просто это нравится, и просто тебя не бесит, — Бакуго раздражённо смотрит на Тодороки, впившись пальцами в его кожу так, что это становится больно. Тодороки молчит пару секунд, а потом удивлённо приподнимает брови: — Подожди, Бакуго, ты что, ревнуешь? — Да с чего мне ревновать к тупому Деку? — взрывается Бакуго. — Я просто тебе говорю… — Ты ревнуешь, — перебивает Тодороки, улыбаясь, и сразу серьезнеет. — Мне не нравится. Он прижимается к губам Бакуго мягким поцелуем, прерывая очередную тираду, и отстраняется, выпутываясь из захвата. — Увидимся вечером, — Тодороки проводит рукой по плечу неожиданно смущенного Бакуго и выходит из душевой. Сильная рука тянет его назад за ворот толстовки, как нашкодившего котенка. — Что ты делаешь? — Тодороки возмущенно шипит и получает пару быстрых поцелуев в шею, после чего Бакуго затаскивает его обратно в душ. Ближе к ночи Тодороки оказывается на кухне — Изуку у себя в комнате роется в вещах, и Тодороки обещает приготовить обед на завтра. Столкнувшись в коридоре с — определенно маньяком — Бакуго, Тодороки утаскивает его с собой, чтобы тот помогал, но тот решительно отказывается это делать и просто слоняется по кухне без дела. Тодороки нарезает помидоры ровными крупными кубиками, пока Бакуго раскачивается на стуле, опасно наклоняясь назад, и наблюдает за четкими движениями ножа в руках Тодороки. Помидоры отправлены в тарелку, чеснок на доске превращается в мелкую кашицу. — Ты так хорошо готовишь, — то ли вопрос, то ли утверждение, и Тодороки качает головой. — Да нет, на самом деле. Я редко готовлю: дома это всегда делала мама или сестра, меня даже не подпускали к плите. Начал только с переездом в общежитие, так что могу приготовить совсем немногое. И это, — он кивает на горку нарезанных овощей и еще упакованный фарш, — самое сложное. Увидел рецепт в интернете, когда надоело одно и то же. Тодороки берет в руки перец и подставляет его под струю воды, вычищая сердцевину. Бакуго встаёт со стула, подходит ближе и следит, как под мягкими движениями рук Тодороки появляется крупная красная соломка. Он выхватывает кусочек прямо из-под ножа и засовывает в рот. — Эта слишком крупная, — поясняет он на недовольный взгляд Тодороки. — Выбивается среди остальных. Тодороки саркастично поднимает брови и режет дальше. — Дай угадаю, — снова говорит Бакуго. — Ты умеешь готовить собу. — Нет, — улыбается Тодороки. — Не умею. — Изуку умеет. — Ее готовила мама. Бакуго задумывается. — И ты поэтому ее любишь? Это напоминает тебе о ней? — Ага. А холодную потому, что мама случайно ее замораживала своей причудой, — говорит Тодороки с сарказмом и кидает перец в тарелку к помидорам и чесноку. — Я просто люблю собу, просто из-за вкуса, ничего более. — Ну ладно, — пожимает плечами Бакуго и садится обратно на стул. Тодороки кладет перед ним несколько соломинок перца. Бакуго вопросительно поднимает брови. — Эти тоже слишком крупные, — Тодороки целует его в лоб и отходит обратно к плите. Бакуго довольно хрустит перцем. Плита быстро разогревается до нужной температуры и Тодороки скидывает овощи в сковороду и ставит ее на конфорку. Берет половинку лука и быстрыми хаотичными движениями нарезает ее, задрав голову вверх. Овощ разваливается в руках на неровные дольки и глаза начинает сильно щипать, так, что они слезятся. — Ты чего? — спрашивает Бакуго. — Ничего, — голос у Тодороки странный и Бакуго опять наклоняется на стуле назад, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Ты… плачешь? Из-за лука? — Нет, — отвечает Тодороки. «Да» — сообщает его голос. Он всю жизнь ужасно чувствительный к запаху лука: мать или сестра могли резать его на кухне, а у Тодороки, сидящего в дальней комнате, слезились глаза. Бакуго широко улыбается. — Да ладно, серьезно? — он почти смеётся. — Повернись. — Нет, — категорично заявляет Тодороки. По щеке стекает слеза, а нос наверняка уже предательски покраснел. — Да ну же, Тодороки. — просит Бакуго. — Я сейчас встану и сам подойду. Тодороки отмалчивается, закидывая лук в сковороду. Сейчас он прогреется и станет лучше. В коридоре слышатся шаги и он чуть разворачивается, чтобы посмотреть, кто там — и чтобы Бакуго наконец от него отстал. — Привет, — громко здоровается Изуку и Тодороки кивает. Не лучшая компания, но что поделать. Изуку подходит к нему, заглядывая в глаза, и ахает: — Шото, что случилось? Тодороки с досадой трет глаза рукой и выжимает из себя сдавленное «Ничего». Изуку подозрительно косится на Бакуго и тот, не сдерживаясь, громко смеётся. — Я что, выгляжу таким страшным? Не обижал я твоего Тодороки, он просто неженка и не может нормально лук порезать. — А, — Изуку растерянно поворачивает голову и видит огромные хлопья лука, шипящие на сковороде. — Какой-то цирк, — Тодороки закатывает глаза и вываливает фарш на тарелку, игнорируя смешки Бакуго за спиной и Изуку, все еще подозрительно поглядывающего в его сторону, как будто Тодороки действительно мог заплакать из-за того, что кто-то его задел. На часах уже поздний вечер, и от тихого шипения готовящейся еды клонит в сон лучше, чем от любой колыбельной. Тодороки подпирает лицо ладонью, ставя локоть на стол, и прикрывает уставшие глаза. На одном из них лопнувшие капилляры и он противно саднит, так, что хочется с силой потереть его пальцем. Волосы треплет рука Бакуго, пока Изуку отвернулся к холодильнику, и на макушку опускается короткий поцелуй, после чего Бакуго уходит к себе, коротко взмахнув рукой на прощание. Ночью Тодороки сбегает к Бакуго, как и обещал, и они сразу укладываются спать, не тратя время на разговоры и фильмы. Тодороки жмется к теплому боку, с удивлением замечает, что Бакуго заснул, как только опустил голову на подушку, и вздыхает, уставившись в потолок. Темнота постепенно приобретает очертания фигур, мечущихся из угла в угол, и на душе становится тоскливо. Тодороки совсем не спится, и он выбирается из теплых объятий Бакуго, слезая с кровати, усаживаясь на пол и обхватывая руками колени. Мыслей совсем нет. Если бы Тодороки, как в детстве, хотел поймать момент, когда он ни о чем не думает и его голова абсолютно пустая — то он сейчас и был. Только почему-то было невероятно грустно и тоскливо, и неизвестно откуда навалилась безмерная усталость. Сегодня он опять почти поссорился с Изуку из-за того, что хотел ночевать без него. Это можно понять — Изуку пытается сблизиться, стать друг другу роднее, но Тодороки упорно его отталкивает, оставляя все на прежнем уровне. В сердце теплится надежда, что вот-вот Изуку это надоест и он уйдет, оставляя Тодороки наедине с его загонами; но он все остается рядом, безуспешно пытаясь сделать для них хоть что-то. Тодороки всегда с горечью слушает его монологи о доверии и о времени на то, чтобы привыкнуть: Изуку-то, наверняка, думает о том, что спасает Тодороки из бездны собственных комплексов и эмоциональных проблем, но только вот он в этом совсем не нуждается. У него нет проблем — у него есть не тот человек. Как все было просто, когда рядом не было Бакуго. Есть влюбленный Изуку и есть Тодороки, который просто держится рядом. Ни одной проблемы — кроме безответной любви самого Тодороки — но кого это волнует? Когда выбор стоит между помощью другу и отказом, продиктованным только призрачной надеждой на то, что объект воздыханий ответит взаимностью, решать долго не приходится. Тодороки иногда самому приходится напоминать себе, зачем он с Изуку — так он хочет с ним расстаться и так надеется на случайность, обиду или что-нибудь еще, что побудит порвать отношения. Но разрыв отношений сейчас — невозможен. Изуку плохо. Изуку будет еще хуже без Тодороки. Тодороки обязан поддержать Изуку — потому что он его единственный друг. Если они расстанутся, это будет невозможно из-за неловкости, которая проползет между ними. Тодороки не должен оставлять Изуку без себя, пока не будет уверен в том, что с ним точно все в порядке. Но то, как он от него устал, не передается никакими словами. Это неприятно в любых своих проявлениях. Тодороки слишком много внимания от Изуку, он слишком устал заботится о нем и подбирать слова так, чтобы не задеть, он устал жертвовать своими чувствами ради чувств Изуку, и ему неприятно — ужасно неприятно — быть с ним физически. Поцелуи, касания, секс — все это вызывает что-то, очень близкое к омерзению, и Тодороки понимает, что будет только хуже. Эта реакция не оттого, что Изуку ему противен, а из-за того, что он от него устал. Эти чувства будут только накапливаться и ухудшаться, скатываясь в огромную черную дыру проблем, с которой Тодороки уже не знает, что делать. Все, что он может — сидеть на полу возле кровати Бакуго и бездумно пялиться в одну точку, надеясь, что тоска в груди рассосется; но ничего не происходит, и становится даже больнее. Тодороки со стыдом чувствует, что готов заплакать, и одна предательская капля, взявшаяся неизвестно откуда, все же скатывается по щеке. Тодороки судорожно выдыхает и слышит, как в кровати шевелится Бакуго, ощупывая место рядом с собой, и приподнимаясь. Надо же иметь талант проснуться настолько не вовремя, чертыхается Тодороки, и вжимается спиной в кровать, надеясь, что Бакуго снова уснет. — Ты чего? — голос со сна хрипит и Бакуго кашляет. Тодороки, не оглядываясь, качает головой и спокойным, насколько это возможно, тоном отвечает: — Все в порядке. Ложись. Бакуго молчит несколько долгих секунд, после чего скидывает одеяло и подползает к нему, утыкаясь носом в затылок: — А чего ты под кроватью? — Просто не спится. Надоело лежать. Иди, ложись, — повторяет он, все также не поворачивая головы. — Пошли со мной, — Бакуго спускает одну руку с кровати и гладит живот Тодороки, целуя в висок. — Я чуть позже, — Тодороки тепло улыбается. — Иначе совсем не засну. — Ладно, — соглашается Бакуго и, приподнимаясь, проводит пальцами вверх по груди Тодороки, случайно задевая щеку. Тодороки жмурится, надеясь, что Бакуго ничего не заметил, но его рука возвращается и грубо ощупывает щеки, после чего Бакуго слезает с кровати и садится рядом. Тодороки мысленно ругается, понимая, что он просто так не отстанет, и, словно в подтверждение, Бакуго подхватывает его и усаживает к себе на колени. Тодороки чувствует себя провинившейся школьницей, но не дёргается, чтобы не раздражать Бакуго лишний раз. — Ну и что случилось? — спрашивает Бакуго. Тодороки медлит с ответом, перебирая пальцами спутанные волосы Бакуго, поставив руку ему на плечо. Начинать этот разговор опять не хочется, особенно сейчас, когда он так напряжен, что лишние вопросы только приведут к тому, что скажет много того, что Бакуго не должен услышать. — Тодороки, — голос Бакуго серьёзен, и Тодороки с досадой понимает, что слиться с разговора у него не получится. — Если я скажу, это будет выглядеть как простое нытье, потому что я могу исправить ситуацию, но ничего не делаю, предпочитая жаловаться. И я не хочу выливать все это на тебя. — Я слушаю, Тодороки. — Лучше бы ты спал, — вздыхает Тодороки и Бакуго сжимает его бедро. Тодороки шипит от боли и злится. — Я заебался, Бакуго. От всего этого дерьма. — Я вхожу в понятие «дерьмо»? Тодороки качает головой и сильнее треплет его волосы, нервно заплетая кривые короткие косички и тут же расчесывая их пальцами. — Каждый раз, когда я ухожу от тебя, я знаю, что мне нужно идти к Изуку, — Тодороки игнорирует сжавшиеся на его талии пальцы. — Мне нужно ему улыбаться, давать внимание, обнимать, целовать, а меня уже тошнит от него! Причем буквально тошнит, я боюсь, что блевану однажды от того, что он сует свой язык мне в рот, — Тодороки тараторит, захлебываясь воздухом, и больно дёргает Бакуго за волосы, хаотично перебирая их пальцами. — А секс — это же ад. Говорить с Изуку нормально, он мой друг, в конце концов, я его ценю и уважаю; но потом он тащит меня в постель, и это отвратительно. Это никогда не было так отвратительно, как сейчас. Я пытался представлять тебя, чтоб ты знал, но это не работает совершенно. Вы же разные. Нет, если бы он меня не трогал, может, и зашло бы, но я же не могу просто засунуть в него член, подергаться и убежать! И самое тупое, что он замечает, если что-то не так, так что я вынужден сидеть и нацеловывать его, иначе он полезет выяснять, что же со мной не так. Тодороки резко замолкает и обнимает Бакуго за шею. Он сказал не совсем то, что хотел, но и этого достаточно. — Прости, что тебе пришлось это услышать. — Ты не думал, что пора перестать заботиться о Деку? — спрашивает Бакуго тихо. — Я не могу, Бакуго… Он же… — Слушай, Тодороки, — Бакуго перебивает его и отстраняется, чтобы видеть лицо. — Я понимаю, почему ты не отказал ему, честно, понимаю. Хотя, на мой взгляд, ключевым там было не то что, Изуку прямо перед этим потерял друзей, а то, что ты лежал под долбанной бетонной плитой полумертвый, и он говорил тебе, что переживал и беспокоился, мимоходом признаваясь в любви, и сказать ему «ты мне не нужен» было равносильно тому, что ты отверг и его заботу тоже. Да, это было бы действительно неловко. Ты, конечно, в эмоциональном развитии то ещё бревно, но подсознательно, видимо, уловил. Только теперь ты никак не можешь уловить, что все уже, хватит. Деку не пятилетняя девочка, не способная справиться с переживаниями. Грубо прозвучит, но ребята умерли давно. Он уже не переживает это, как тогда. Ты уже можешь уйти. — Да откуда ты знаешь, как он переживает? — шипит Тодороки. Бакуго всегда недолюбливал Изуку, так что не ему рассуждать о его чувствах. И жутко бесит то, что в словах Бакуго есть доля правды — даже отрицая, Тодороки видит ее. — Оттуда, Тодороки, что они были и твоими одноклассниками, и моими, и то, что мы общались с ними меньше, вообще не хрена не меняет! — Бакуго отталкивает Тодороки и он валится на пол. — Я тоже переживал это дерьмо, но справился, как и ты, как и все мы! Ты говоришь, что переживаешь за Деку? Хорошо, но ты никогда не пробовал побеспокоиться и обо мне тоже, а, Тодороки? — Бакуго взрывается и почти переходит на крик. — Каждый раз, когда ты не сидишь рядом со мной, я думаю о том, что ты сейчас сосешься с этим чертовым Деку! Каждый раз, когда мы в одной компании, я вынужден смотреть, как вы, блять, мило держитесь за ручки и целуетесь в щёчки, потому что тебе жалко его! Слова Бакуго бьют наотмашь и прямо по лицу. Тодороки становится так стыдно, что он готов умереть прямо сейчас, только бы не чувствовать этого жжения в груди и горящих щек. Он действительно никогда не думал об их отношениях в таком ключе. Он привык, что Бакуго — сильный, что Бакуго — пофигу, что к Бакуго можно прибежать, когда плохо, или просто сбежать к нему от Изуку и он всегда обнимет и поцелует. В их уравнении, где Изуку — невольный агрессор, а Тодороки — добровольная жертва, Бакуго внезапно оказался не центром спокойствия, а единственным пострадавшим; и от этого так плохо, что становится больно дышать, и что-то с силой давит на горло. — Прости, — только и может сказать Тодороки, опускаяя глаза. — Не прощу, — спокойно отвечает Бакуго, опираясь спиной на кровать. Тодороки поднимает голову, поджимая губы. — За это ответственен ты, и ты можешь это изменить — просто не хочешь, считая чувства другого важнее. Я принял это, но прощать тебя за это не собираюсь. Тодороки не находится с ответом и они просто молчат, пока не звучит тихое: — Хорошо. Тодороки поднимается с пола и нерешительно мнется. Бакуго встаёт вслед за ним и садится на кровать. — Я пойду, — тихо говорит Тодороки. — Куда? — К себе. Бакуго устало вздыхает, встаёт и хватает Тодороки за руку, рывком притягивая к себе. — Не строй из себя обиженного. Я принял тебя с твоим дерьмом, прими хотя бы то, что оно меня не устраивает. Тодороки обвивает его талию руками и целует его куда-то в шею, закрывая глаза. — Я тебя люблю. — Я, блять, надеюсь. Пошли спать. Бакуго садится на кровать и откидывает одеяло в сторону, пропуская Тодороки вперед, чтобы он лег на свое привычное место у стены, после чего ложится сам, укрывая их и подтягивая к себе заметно погрустневшего Тодороки. Уткнувшись Бакуго в плечо, он закрывает глаза, расслабляясь под теплыми руками, поглаживающими его по спине. После этого разговора становится намного легче, но теперь Тодороки искренне боится за то, что на душе у Бакуго. Утром Тодороки просыпается еще до звонка будильника, выбирается из уютной постели и, поцеловав спящего Бакуго в щеку, уходит к себе в комнату. Сегодня снова работы — ничего нового, рутина, которая не прекращается уже несколько месяцев. Радует только то, что конец уже близок, и они вот-вот приступят к учебе. Если ничего из того, что говорил Айзава, не изменилось, им осталась буквально пара дней, и они переедут в новое общежитие и снова начнут ходить на уроки. Думать о том, что всего несколько месяцев назад они сидели за партами и были обычными учениками странно. Кажется, что это было так давно — в другой жизни или вообще не с ними, а Тодороки просто читал об этом в какой-то книге или видел эпизод в фильме. Насколько сложно будет вернуться к прежнему образу жизни сейчас, после стольких перемен, после полностью разрушенного города и стольких дней, потраченных на его восстановление? Сегодня Тодороки с особым вниманием разбирает завалы из квартир, зная, что скоро расстанется с этим навсегда. Наверняка что-то подобное будет в его геройской практике, но таких масштабов он уже никогда не увидит — и это и к лучшему. За всеми пустыми стенами стоит столько смертей и горя, что об этом не хочется думать. Тодороки только мельком взглянул на официальные сводки погибших и пропавших без вести, опубликованные вскоре после взрыва. Они постоянно пополнялись, потому что Тодороки и подобные ему герои продолжали и продолжали вытаскивать из-под рухнувших зданий людей, крайне редко живых. Тодороки вспоминает, как с трудом перенес вид человека, пролежавшего под руинами несколько дней — Бакуго тогда буквально спас его, взяв на себя задание, а Тодороки в ответ накричал, выдумав неизвестно что. Тодороки грустно усмехается. Тогда он думал, что никогда не добьется расположения Бакуго, но вот, пожалуйста — он с ним и мечтает, чтобы из их жизни исчез Изуку, а Тодороки только и может, что вздыхать и повторять ему одно и то же — как будто в сороковой раз это поможет. Словно подслушав мысли, Бакуго появляется на восьмом этаже разрушенной девятиэтажки, где Тодороки складывает мелкие вещи в два огромных мусорных мешка из плотного синего полиэтилена. Игрушки, посуда, вещи, книги — все отправляется туда, а дальше это будут сортировать работники из других служб. Тодороки не нравится это занятие — всегда хочется рассмотреть интересные предметы получше, но на это нет времени. Бакуго подходит со спины и обнимает Тодороки за талию, скрещивая руки у него на животе и бегло целуя в плечо. Это мешает работать и Тодороки шутливо ворчит: — Ну что ты делаешь? — Люблю тебя, — отвечает Бакуго, оставляя еще пару коротких поцелуев на шее и разворачивая улыбающегося Тодороки к себе лицом. Белые волосы Бакуго все в пыли и песке, на правой щеке серые разводы, которые он явно пытался вытереть рукавом, но только растер грязь по лицу. — Где ты был? — Тодороки оглядывает потрепанную фигуру Бакуго и чихает два раза подряд, прикрыв лицо рукой. — Да с лестницы упал, — отмахивается Бакуго и целует Тодороки в уголок губ. Тодороки недоверчиво поглядывает из-под челки и смахивает с волос Бакуго лишний песок. — Как ты с нее упал-то? — Да не важно, — Бакуго закатывает глаза и сжимает талию Тодороки так, что у того перехватывает дыхание. — Когда ты расстанешься с Изуку? — выпаливает Бакуго совершенно неожиданно и Тодороки, опешив, резко выдыхает, игнорируя боль в спине. — Что? — только и может выдавить он, растерянно глядя на Бакуго. — Ты обещал подумать об этом, — напоминает Бакуго, снова хмурясь. Тодороки вздыхает и обреченно бьется лбом о плечо Бакуго. Он прекрасно понимает его чувства, особенно после сегодняшней ночи, но как объяснить ему свои? — Ты же знаешь, что я… — Боишься оставить его без себя, — перебивает его Бакуго. — Это я помню. Но я терпеть долго не смогу, мы и так живем в этой драме несколько месяцев. Я люблю тебя, — Бакуго осторожно целует Тодороки в кончик носа, — Но я устал. Надеюсь, ты понимаешь. Тодороки понимает — не понимает только, как у Бакуго хватает терпения все еще быть с ним, несмотря на то, с чем ему приходится смиряться. Тодороки не уверен, что сам пошел бы на такое, поэтому так благодарен за это Бакуго, что не может выразить свои чувства словами, и только повторяет бесконечное количество раз: «Я тебя люблю». Бакуго выпускает Тодороки из объятий и уходит, кивнув на прощание, и Тодороки просто провожает взглядом его спину. Работать уже не хочется, но он снова поднимает брошенные на пол стопки одежды и бросает их в пакет, запоздало понимая, что сегодня Бакуго в первый раз сказал, что любит.