не перебивай

      Алиса не понимает, что Гриша делает у неё дома. Не понимает почему позволила ему всё-таки в гости зайти. Не понимает, что ею двигало в ту секунду, когда она соглашается, но делать уже нечего — приходится сцепить зубы и терпеть чуждую ей компанию. Точнее сказать, он не самый худший вариант, наоборот, при любых других обстоятельствах она бы даже обрадовалась, что он вот так просто просится к ней. Но не в тех, которые некоторое время назад сложились между ним и его пассией. Рыбкина старается не думать о том, что является лишь какой-то ебанной заменой, хотя, признаться честно, это наиболее очевидная мысль, что червяком проклятым мозги ей грызет. Всё происходящее кажется до ужаса неправильным. Конечно, в пору было бы отказать ему, когда он спросил, но что-то внутри не позволило отреагировать иным образом. Хорошо это или плохо — она не знает, а лишь надеется на то, что слишком долго эти "посиделки" закадычных друзей не продлятся.       — Раздевайся и проходи, — Рыбкина ключи оставляет в дверном замке, а сама лениво стаскивает с себя кеды, наступая носками на пятки. Сил наклоняться попросту не остается после такого изматывающего дня, который оказался не лучше, чем предыдущий. Сегодня хотя бы никого не убили у неё на глазах. Да и по сравнению с тем, как сильно болит рана — присутствие Измайлова кажется сущим пустяком, на который и внимания не стоит обращать.       Сам же Гриша, едва успевает пересечь порог и закрыть за собой дверь, отрезая путь к отступлению, начинает чувствовать себя не в своей тарелке. Он спесь теряет, кивает молча на её слова, куртку снимает и вешает на крючки доблестно прибитые к стене. Ей уподобляется, и таким же образом снимает свою обувь. Это дебильное состояние, когда тебе неловко в гостях и ты не знаешь куда деть свои руки, что мотаются бесполезным образом по бокам, что верхом гениальности считается спрятать те в карманах джинсов. Он так и поступает — засовывает ладони свои в задние карманы, шагает тихонько за капитаном, а после обнаруживает её на кухне. Алиса почему-то даже не церемонится, не стесняется присутствия чужого, просто матерится про себя, пока умудряется достать из навесного кухонного шкафчика коробку с медикаментами. Достаточно миловидная картина: низкая девушка, которая на носочках стоит и тянется вверх, протягивая руку, дабы добраться до заветной цели. Только картину эту розово-ванильную разбавляет отборный трехэтажный мат, которому позавидует даже самый рьяный сапожник.       — Помощь нужна? — Измайлов отвлекается от разглядывания той, в себя приходит и уже наблюдает за тем, как Рыбкина скидывает свою куртку куда-то на спинку деревянного стула, а после достает из картонной аптечки все необходимые ей предметы для самой банальной дезинфекции раны.       — Ты пиццу уже заказал? Её хрен знает через сколько привезут, а терпеть тебя просто так я не собираюсь.       — Ладно-ладно, чего сразу так злобно. Смотреть тоже нельзя? — Гриша телефон свой почти убитый вынимает и набирает один из тех номеров, которые всегда в памяти откладываются, а в нужный момент случайным образом всплывают в ней же. — Мне выйти и не подсматривать?       — Мне похуй, если честно. Хочешь смотри, хочешь нет. Мы с тобой как-то успели потрахаться, поэтому смущаться кусочка моего голого тела тебе, ну или мне того, что ты будешь смотреть — полный бред. Звони лучше, но когда у меня возникнут трудности, то незамедлительно обращусь к тебе за помощью, — Алиса руки моет с моющим для посуды, даже в ванную не идёт, чтобы мыло нормальное взять. Слишком далеко и слишком лень. Хочется просто, чтобы этот день наконец-то закончился, а Гриша вместе с ним. Нет, она рада его компании, только не может этого в полной мере показать. За ней до сих пор тянется состав поезда, в каждом вагоне которого имеются свои поводы ненавидеть майора всей своей душой. За каждый чертов раз, когда он умудрялся голыми руками разорвать в ней всё самое хорошее. Поэтому, когда он сейчас, оставшись один, пытается подойти к ней ближе, чем позволяет сама Рыбкина — это огромная ошибка. Если раньше она к нему стремилась, натыкалась постоянно на шипи отрицания и непринятия, но продолжала в бой рваться, то сейчас они кардинально ролями поменялись. Сердцем ей хочется, а мозгами — нет.       Гриша ей ничего не отвечает, просто молча губы поджимает, как-то расстроено кивает и уходит в коридор, набирая нужный номер, чтобы оставить заказ. Он понимает причину такого поведения с её стороны, ведь не глупый. Но и с собой ничего поделать не может, хотя бы из-за того, что чувства, которые в нем проснулись, находятся у него внутри уже давно, просто получилось так, как получилось. Если некоторое время назад Алиса была готова смириться с тем, что ей нет места в его жизни, то сейчас Гриша переживает подобные ощущения. Они далеко не самые лучшие и приятные, о таких мечтать не хочется. Такое даже врагу не пожелаешь.       Пиццу обещают доставить в течении двадцати минут, а по окончанию телефонного разговора, Измайлов смотрит на несчастные четыре процента, что остаются у батареи и вздыхает тяжело. Ему стоит больших усилий обратно в кухню зайти. Только он почему-то не может заставить себя начать говорить, просто как-то отрешенно-завороженно смотрит на картину, что перед глазам его разворачивается: Рыбкина, которая сидит на краю стола, приподняв край своей футболки, промакивает достаточно большую рану ваткой и нервно губу нижнюю кусает. На этой части её лица взгляд задерживается чересчур долго.       — Алис, — он приходит в себя также внезапно, как и потерял несколько секунд назад связь с реальностью.       — М? — В одном её "м" недовольства больше, чем в полноценном предложении. Видимо, ей точно не по душе, когда отвлекают от какого-либо важного занятия. Хотя, это и неудивительно.       — Где у тебя зарядка для телефона?       — Посмотри в зале, там должна где-то за диваном быть. Может на спинке лежит, не помню, — дальше раздается ещё одно шипение, потому что капитан прикладывает свежую ватку и веки опускает, жмурится, с новой силой губу прикусывает, лишь бы не показывать лишний раз свою подноготную.       Гриша понимает, что не хочет лишний раз провоцировать себя на какой-то порыв нежности и мнимой заботы, потому что до конца в подлинности своих чувств не может разобраться, а вместе с тем смущать Алису, которой в данный момент и так достаточно неприятно — не лучшее его решение, поэтому он вынужденно удаляется по указанному направлению. В конечном итоге, тот самый провод от зарядного устройства оказывается на диване, затерявшись за подушкой. Да, пришлось несколько порыться, но это ли не хорошее средство, дабы убить время, которое могло бы быть выкинуто на гнетущую тишину меж ними двумя? Почему-то сомнений касаемо того, что они будут молчать в присутствии друг друга не возникает ни у него, ни у неё. Все слишком банально и очевидно, хотя бы из-за того, что обоих желание распирает поговорить обо всем на свете, но в тоже время и ни о чём.       — Когда там пицца будет? — Чужой голос заставляет Измайлова отвлечься от собственных мыслей и повернуть в сторону откуда тот исходит. Алиса в руках держит две бутылки какого-то пива на разлив и на пороге стоит, на него смотрит, а Гриша находится с запозданием, на ноги резко поднимается и ладони о джинсы вытирает на инстинктах каких-то немыслимо глупых, чем взгляд вопросительный глаз карих получает. — Ты чего? Всё норм?       — Да, просто, как-то на нервах из-за дела, покоя мне не дает, — майор придумывает отговорки на ходу, хотя и сам понимает, что Рыбкина не дура, поэтому читает его чуть ли не полностью. Наверное, даже насквозь видит.       — Ну, от твоих нервов быстрее мы его не раскроем. Пока надо дождаться результатов судмедов, ну и, естественно, ордер. Поэтому, Измайлов, забей на это болт наконец-то и просто отдохни уже, — она улыбается краешком губ, подходит ближе и опускает на диван, хмурится, конечно, когда боль в боку отзывается, буквально, волнами неприятными по всему телу, но всё-таки сохраняет то самое равновесие в своём настроении: быть непреклонно-спокойной. Неплохое испытание, да вот только Алиса тоже тот ещё кремень. В этом убедиться успели все за время её работы в отделе. Гриша тоже.       — Ты права, — он вздыхает тяжело, забирает у неё из рук бутылку и присаживается на подлокотник. В ответ получает тихое «я всегда права», на что улыбка произвольно оседает на губах.       Они могут прямо сейчас начать разговаривать на самые дебильные темы, например, о той же сранной погоде за окном, но почему-то оба молчат. Наверное, из-за того, что надобности в том попросту нет. Незачем тратить лишние слова, если даже тишина время от времени может быть уютной. Конечно, нельзя сказать, что Алиса чувствовала рядом с Гришей какой-то уют, но вот помолчать у них всегда получалось как-то даже особенно.       — О чём думаешь? — Он смотрит на её затуманенный взгляд, ловит его, а потом резко чувствует себя совсем не в своей тарелке, когда Рыбкина позволяет себе посмотреть в сторону, отвлечься от точки, которую лицезрела минут с пять.       — Да ни о чём, если честно, — она плечами пожимает, говорит даже слишком просто как-то. Гриша, конечно, хочет найти в такой безобидной реплике хоть какой-то подвох, но понимает, что паранойя его заходит чересчур далеко, поэтому жмет на тормоза в самом начале, дабы потом не создавать аварийную ситуацию, когда они и так находятся на грани того, чтобы не сорваться и опять не начать грызть друг друга. — Точно не о том, что меня смущает твоя компания, если ты хочешь услышать именно это.       — Брось, Рыбкина. Тебе не кажется, что это было бы слишком тупо, чтобы я хотел услышать подобное?       — Я уже не знаю, что мне кажется, а что нет, — она делает глоток и отворачивается в сторону, всматриваясь куда-то сквозь окно балкона. Почему-то желания зашториться у неё до сих пор не возникло, да и вряд ли возникнет вообще.       Измайлов ей ничего не отвечает, потому что слов найти не может, только кивает. Но, в этот вечер судьба всё-таки решает быть милостивой с ним, поэтому на всю квартиру раздается оглушительный дверной звонок, который так или иначе, но оповещает о том, что пицца их уже прибыла. Майор поднимается на ноги, оставляя бутылку с пивом на полу, а сам шагает к двери, где уже расплачивается с курьером, вместо чего забирает долгожданный ужин.       — Жрать подано, — Гриша кладет одну коробку на диван между ними, а вторую отставляет в сторону на стул, который Алисе служит шкафом в некотором вроде, если судить по тому, сколько вещей на спинке его было навешено. — Налетай, потому что я вижу по твоим глазам, которые кровью уже наливаются, что ты хочешь есть капец как.       — Иди в задницу, Измайлов, — Алиса, кажется, впервые за долго время нахождения рядом с ним позволяет себе отпустить легкую улыбку, даже не задумываясь о том, кто находится подле неё. Она немного возится с тем, чтобы оторвать треугольник с тягучим сыром, а после наконец-то с удовольствием прикрывает глаза, когда её рецепторы испытывают гастрономический оргазм. — Охуенно.       — Тебе тоже приятного, Рыбкина, — Гриша усмехается и вторит её действиям, также в скором времени начиная трамбовать желудок не самой полезной едой.       — Кстати, очень вкусная пицца. Я давно такой не ела, — вытирая уголки рта, проговаривает капитан, меж делом делает глоток с бутылки.       — Ну, всегда пожалуйста, — Гриша остается доволен собой, пиццей и вечером в целом, хотя тот ещё не окончен, да и не предполагает под собой скорейшего окончания.       — Не обольщайся, — Рыбкина лицо кривит, будто пытается кислую мину натянуть, дабы самоуверенному полицейскому лишний раз показать, что не он здесь главный, а после этого с крайне болезненной гримасой приподнимается выше и всеми силами помогает принять себе позу начинающего йога: когда ноги всё равно до конца не "лотос", но и так сойдет. — Давай мы с тобой не будем тянуть и просто расставим все точки над нужными буквами. Ты же знаешь мою прямолинейность.       — Я её ненавижу, если честно, — он не может удержать себя за язык вовремя, поэтому перебивает ту. Ожидаемой реакции не происходит, потому что Алиса просто расслабленно хмыкает и выдыхает.       — Ну, да, мало кто это любит. Поэтому меня и считаю заносчивой сукой, если ты вдруг не знал.       — Так это же я такие слухи пускаю, — Измайлов губы в улыбке кривит, хотя пытается сильно не смеяться.       — Да не пизди, но всё-таки не уходи от темы. Зачем ты в гости напросился? Тебе не кажется, что наши отношения немного не на том уровне, чтобы переспать по дружбе, м?       — По-твоему, мне от тебя только секс нужен?       — Будь ты хоть сто тысяч раз женат, Измайлов, но дерьмо-человек внутри тебя ним и останется, поэтому да, я именно так и считаю.       — Обидно, должен признаться.       — Кому из нас ещё обидно, — Алиса хмычет и делает определенно слишком большой глоток пива, после чего закусывает все это дело пиццей. Дальше между ним вновь виснет тишина. Гриша понимает, что сейчас он просочился чуть глубже, чем должен. Задел не те душевные струны.       — Ты можешь мне даже не говорить о том, что я поступал как самый настоящий мудак, просто потому что мне это известно, — майор плечами пожимает да головой кивает, а после продолжает. Ему действительно тяжело пересиливать себя, чтобы выдавливать нечто подобное. Какое-то чистосердечное признание. Кажется, атмосфера в комнате с этим приглушенным светом, который такой только из-за умирающей лампочке где-то в углу, заставляет идти на откровения. Его уж точно, а вот Алиса... она всегда была с ним достаточно откровенна, только он принимал это за чистую монету самого настоящего безумства. — До сих пор понять не могу, как ты меня за порог пустила, если честно.       — Сама задаюсь этим вопросом, — глядя куда-то в пустоту, отвечает она, всё также делая глоток из бутылки.       — Я выгляжу, как конченный идиот со стороны, да? — Рыбкина сначала сомневается насчёт своего ответа, но потом попросту коротко кивает, заставляя сердце Гриши пропустить удар. Хотя, на правду ведь не обижаются? — Спасибо за честность.       — Ну, кто если не я скажет тебе о том, какой ты сукин сын на самом деле, если сознательно отталкиваешь человека, который тебе нравится, лишь потому что сомневаешься в своих чувствах? М? — Карие глаза смотря на него в упор, так ещё и не хилым таким укором. Становится как-то не по себе, да и комната на фоне теряется, потому что в поле зрения остаются только глаза напротив. Человек напротив него: живой, дышащий и чувствующий. В очередной раз такое осознание заставляет Измайлова приземлиться и понять всю серьезность ситуации — вот они здесь вдвоем, буквально, выясняют отношения. Занимаются тем, к чему не смогли прийти за все два года их знакомства.       — Алис...       — А теперь, когда тебя бросила твоя ненаглядная, то ты резко прозрел и внезапно осознал всё на свете, да? — Кажется, её уже было не остановить, хотя бы потому что она слишком долго несёт это бремя на своих плечах. Вместе с огромной тяжестью в душе, которую якорем неподъемным приходится тащить. А сейчас выпадает случай, когда от всего этого можно избавиться. Даже плевать какой ценой.       — Послушай, ты не...       — Нет, Измайлов, это ты меня послушай! — Рыбкина отставляет бутылку в сторону и ноги спускает, поднимается, хотя и хмурится из-за боли в боку. — Ты уже битый час строишь себя самого порядочного в мире человека, хотя, если опираться на здравый смысл, то тебя здесь быть и не должно, понимаешь?       — А-л-и-с-а! — Гриша подрывается следом, руки освобождает и обхватывает своими ладонями её лицо, всматривается в глаза, пытается поймать ту искру, которая в ней сейчас носится огнем бешеным. Можно, конечно, всё на самотек пустить, только тогда нет никакой гарантии, что дурочка эта заживо не сгорит. А если ему удастся хотя бы остудить это пламя — она протянет чуть дольше, чем до этого. — Ты можешь бесконечно долго ненавидеть меня, но это не отменяет наших чувств друг к другу, окей? Нет, это не признание в чистосердечной любви, хотя бы потому что происходящее между нами под её описание не подходит. Мы взрослые люди, а такое чувство, будто дети в садике бегаем в догонялки: кто кого поймает или кто кого первым застанет врасплох. Понимаешь?       — Даже чересчур, — она рукой взмахивает, чтобы вырваться, но Гриша действует на опережение и за плечи цепко хватает. Боль причинять не хочет, но хватка у него достаточно крепкая. — Отпусти...       — Пора уже прекратить бегать, тебе так не кажется?       — Тебе не кажется, что уже пора прекратить заставлять людей показывать их подноготную, а особенно, когда они этого сами не хотят? — Во взгляде у неё тонет вопрос, а на глазах наворачиваются слезы, которые окончательно тушат языки пламени, охватывающие каждый уголок её души. Майор, конечно, рад, что она успокаивается, но не такой ценной. Поэтому, он ей ничего не отвечает, к себе молча притягивает, а она уже и не сопротивляется, куклой безвольной упирается куда-то в шею, руки опускает болтаться по сторонам.       — Как ты сбрасываешь накопившееся? — Внезапно его озаряет вопрос, который удивляет не только Алису, но и его самого.       — Не знаю, струны перебираю. Может, наигрываю что-то.       — Поиграешь?       — При тебе, что ли?       — Стесняешься меня?       — Хуй тебе, — Рыбкина делает шаг назад, слезы утирает, а после обходит Измайлова и берёт свою потрепанную гитару, которая до этого одиноко стояла в углу, подпирая собой стену. Она на диван садится, уже полноценно боль от раны игнорирует, одну ногу чуть выше ставит и кладет на колено корпус гитары, руку свешивает с края, а пальцами другой поправляет струны и прислушивается к звучанию, где-то подкручивая колки. — Я доподлинно табулатуру не помню, да и песня не очень популярна, поэтому, будет тебе концерт с долей импровизации.       — Много кому играла уже? Вот так лично?       — Заткнись уже, — Алиса глаза в раздражении закатывает, волосы распущенные за ухо заправляет, склоняется над гитарой, струн касается, несколько секунд медлит, а после принимается перебирать те, выстраивая аккорды. Гриша молчит, опускается на пол перед ной, принимает точно такую же позу, как и она недавно — скрещивает ноги, строя из себя йога-новичка. Вот так смотреть на неё снизу-вверх, видеть каждую эмоцию человека, когда он отдается музыке, тем более, Рыбкина с закрытыми глазами играет — что-то сокровенное. Несколько минут назад они орали друг на друга, чтобы сейчас сидеть и открываться друг другу через молчание и музыку.

Прячем грусть, на привязи ночью, Парное одиночество, другого не надо, но мы... Прячем грусть, на привязи ночью, Остальное затопим, остальное поправим мы.

      Он может поклясться в том, что слова, которые произносит капитан, исходят откуда-то изнутри его собственной души. Выворачивают ту наизнанку, заставляют внезапно задохнуться. Гриша сравнивает Алису с другими. Они не вывозят. Даже четверть половины. Того, что она творит. С его внутренним миром. Приходится влюбляться заново. Только в слова или в Алису — ещё не решено.