не перебивай

      Откуда-то извне тишину ножом острым разрезает звонок мобильного телефона. Измайлов понимает, что звонят ему — музыку на вызов он-то сам себе некогда выбирал, в приложении специально обрезал нужный момент, чтобы потом вот так просыпаться и проклинать этот самый отрывок из всей песни. Нет, песня хорошая. Настолько, что названия её он даже не вспомнит сейчас, но определенно хорошая. Приходится тяжело вздохнуть и разлепить сонные глаза, когда тут же возникает необходимость прикрыть их ладонью. Через просторные окна без штор пробивается утреннее солнце, что резью отдает, если взглянуть на него так опрометчиво и без подготовки. Следующий факт, который прокрадывается к нему в голову — плечо второй руки затекло и прямо сейчас просто-напросто не ощущается. Всё тот же мутный взгляд натыкается на причину такого дискомфорта — Рыбкина. Она спит мирно, тихо посапывает себе под нос, пальцы в кулаки сжимает даже во сне, будто готовится отбить атаку какого-то неведомого нападающего. Да, девочка привыкла всем и всегда давать отпор. Нормально это или нет Гриша ещё не знает, но почему-то сердце его щемить неприятно начинает. То ли от воспоминаний, что болью острой в голове проносятся, в перемотке вечер прошедший показывая, то ли непонятно от чего ещё.       Телефон же пиликать прекращает наконец-то, поэтому Измайлов успевает понадеяться на то, что ему сейчас дадут возможность вернуться обратно в царство Морфея с Алисой под боком, но нет. Едва он успевает коснуться затылком спинки дивана — та самая музыка раздается вновь.       — Возьми этот гребанный мобильник или я его сейчас разобью к херам, — капитан бубнит злобно, даже каким-то чересчур надломанным голосом. Возможно, за ночь у неё горло пересохло, поэтому и звуки такие приглушенные, но Гриша кивает согласно, не понимая зачем этот жест делает. Наверное, соглашается с ней, потому что она волшебным образом снимает эти слова у него с языка и произносит вместо него.       — И тебе доброе утро, Рыбкина, — Измайлов тянется к телефону, который оказывается где-то на полу, пока Алиса, показывая на своем сонном и красивом личике высшую степень недовольства, отворачивается от него и опускает голову куда-то на подлокотник.       — Пошел в задницу, — очередная "доброжелательная" фраза вызывает лишь улыбку на губах. Гриша аккуратно достает свою руку, сжимает-разжимает пальцы, в попытках вернуть чувствительность в конечность, а после наконец-то снимает трубку и поднимается на ноги. Телефон он прижимает к плечу, пока подтягивает джинсы, что сползли куда-то ниже того уровня, на котором их носил славноизвестный Эдвард Каллен.       — Да? Муха, чего тебе в такую рань? — Конечно, хочется надеяться, что этот звонок не просто так, потому что Игорю внезапно стало грустно и одиноко, а именно по делу. Впрочем, интуиция его не подводит даже в этот раз. Потому что ровно так и оказывается. На том конце провода Мухич достаточно серьезным тоном, попутно уминая какую-то еду — если судить по чавкающим звукам — говорит о том, что ордер, кой им так необходим, будет готов ближе к обеду. Такой же ранний звонок лишь предупреждение о том, что собираться можно уже прямо сейчас и приблизительно продумать заранее план действий. — Да, спасибо. Ага, приятного, не подавись. Знаешь сколько раз нужно пережевывать один кусок? Загугли.       Измайлов кладет трубку и оглядывается за спину, смотря на Алису, которая спит. Хотя, спит ли она? Или просто притворяется, чтобы подольше сохранить то самое чувство, когда тебе нет надобности что-то делать и ты можешь несколько минут побыть в своем личном мирке. Он любит это ощущение по утрам, ведь хотя бы на несколько мгновений проблемы отступают, а тело и сознание погружаются в какой-то вакуум, где нет абсолютно ничего. Да и быть не должно. Приходится пару раз моргнуть, сбрасывая с себя это пустое наваждение, которое грозит только потерей времени. Ведь это самое время можно потратить хотя бы на то, чтобы приготовить какой-то чай и разогреть кусочки пиццы, которые остались после вчерашних посиделок. Вполне себе адекватный завтрак. Так Гриша и поступает — оказывается на кухне, а после начинает там хозяйничать. Греметь посудой не хочется, но всё как назло происходит наоборот. Он замирает на несколько секунд, прислушивается к шагам, коих не слышит, а после продолжает свои манипуляции с кухонной утварью. Тихо ставит чайник на плиту и начинает заниматься тем, что раскладывает калорийную пищу по тарелкам, отправляя их затем в микроволновку.       Атмосфера на кухне царит какая-то домашняя. То ли обстановка на это влияет, где прямо читается след ещё хрущевских коммуналок, то ли это у него приступ ностальгии. Мать его любила пропадать на кухне, дабы в очередной раз приготовить что-то вкусное. Будь то пирог или какие-то пирожки. Но это сначала та была такой, а спустя время кухня кардинально изменилась. Стала более дорогой, изысканной даже. На качество еды это повлияло лишь тем образом, что готовиться она стала быстрее.       — Вроде спать должна я, а спишь ты. Чего стоишь? Не слышишь, микроволновка пищит? — Гриша вздрагивает, когда рядом раздается знакомый голос, после чего перед глазами мелькает макушка, что Алисе принадлежит. Она недовольная, сонная, глаза пальцами потирает и зевает, рот прикрывая. Почему-то возникает идентичное желание зевнуть, но приходится то подавить в себе, ровно, как и многие другие, что рядом с ней появляются.       — Задумался. Каюсь, — он принимает у неё тарелки и ставит те на стол, садится, пока капитан заливает кипяток в чашки и достает сахарницу. Молча наблюдает за тем, как Алиса тяжело опускается напротив. Она выглядит довольно по-домашнему: эта майка, растянутые спортивные штаны и растрепанные волосы. — Приятного.       — Да, взаимно, — Рыбкина хоть и старается выглядеть гостеприимной, даже с учетом того, что они умудрились заснуть в обнимку, ей все равно не нравится находиться рядом с этим человеком в одном помещении. Тем более, так близко. Работа это одно дело, но совсем другое — завтракать вместе. Кто они вообще друг другу, чтобы вот так сидеть и спокойно попивать чай? — Это была разовая акция.       — Что? — Гриша прекращает пить, потому что очередной глоток застревает в горле, заставляя закашляться.       — Я думаю, ты понял о чём я. Классно было провести время и всё такое, но давай впредь такого не повторять.       — Не понравилось? — Он знает ответ. Вопрос в другом: хочет ли его услышать?       — Нет, дело не в этом. Ты сам прекрасно понимаешь, что меня всё это раздражает, будто ничего не произошло и не происходит. По-твоему это нормально? Не отвечай, вопрос риторический.       — Тебе неприятно?       — Мне хуево. Спасибо за беспокойство и завтрак, — Алиса отодвигает пустую тарелку, допивает чай и поднимается на ноги. Гриша думает о том, чтобы схватить её за руку, заставить взглянуть себе в глаза, будто в них сразу найдутся ответы на все его вопросы, но он только сидит и не шевелится. Понимает ведь, что её слово — кремень. Как Рыбкина сказала, так она поступать и будет. Да и какой резон для неё менять своё мнение? Не она приглашала в гости, сам же напросился. Насильно мил не будешь. Кажется, только теперь до него постепенно доходит смысл этого древнего выражения. А что ещё он может предпринять по отношению к ней? Да ничего. Она буря неуправляемая. Её под контроль не возьмешь, если даже на заданиях приказов старшего по званию слушать не хочет, то чего можно от неё взять в обычных человеческих отношениях?       — Пожалуйста, — тихо выдыхает Измайлов. Он же знал, ну, догадывался хотя бы, что ничего не будет как раньше. Алиса больше не станет улыбаться ему в сторону, если того сама не захочет. Не будет глазами стрелять игриво, заставляя в душе сжаться все чувства в комок непонятный. Ничего из этого более не будет. Гриша губы пересохшие облизывает, запивает все это дешевым чаем и опускает голову на руки, тяжело вздыхая. Сдохнуть охотно. Единственный человек, с которым ему правда хочется поделиться переживаниями — Ника, но ведь она слушать не станет ничего про Рыбкину. Вот так и бурлит в его жилах презрение к самому себе. Удивительно, что ему ещё вчера позволили остаться на ночь. Он бы на месте Алисы давно прострелил себе бы башку. Она молодцом держится.       — Ты чего разлегся? В душ может? Будешь ходить и вонять? Не, мне-то ничё, но нам ещё работать вместе, поэтому желания нюхать твою вонь нет, — капитан кидает в него каким-то полотенцем, что сверху падает, заставляя Измайлова голову поднять и тканевый кусок на плечи перекатиться. — Давай мы поймаем того обмудка, а потом хоть завоняйся, окей?       Гриша улыбается, краем глаза замечает, что Рыбкина в ответ губы кривит в улыбке. Хотя, может ему просто так хочется думать? Что же, если она действительно находит в себе силы улыбнуться — она не человек, а камень непробиваемый. Хорошо это или плохо — время покажет.       — Не гунди, Рыбкина, — Измайлов встаёт из-за стола и подтягивается. — Кстати, насчет ордера, то это Муха мне звонил. Говорил, что ближе к обеду эта бумажка у нас на руках уже будет, поэтому сегодня-завтра, ну плюс пару дней, и дело закроем. Видишь, из нас хорошая команда получается.       — Ага, Гриша и его нянька. Не команда, а мечта просто!       — Рыбкина! Отставить пререкания. День ещё толком не успел начаться, а от тебя у меня уже голова болит. Ей-богу, как ты можешь быть такой маленькой и такой злой одновременно?       — Мне за доброту не доплачивают, — Алиса брови приподнимает и слегка ухмыляется, а после удаляется обратно в гостиную, где опускается на диван. Измайлов же головой покачивает, диву даваясь, потому что не перестает та его удивлять с каждым разом все больше и больше. Ну, спорить с ней не хочется, ровно как и действовать на нервы, посему майор в душ отправляется, дабы потом предоставить ванную комнату в распоряжение своей коллеги.

***

      Несколько часов спустя.       — Открывайте ворота! Это полиция и у нас есть ордер на обыск вашего особняка, поэтому не советую перечить нам, то есть закону! — Рыбкина кричит прямиком в домофон, куда они пытаются дозвониться уже минут с десять. Хозяева дома, а точнее сказать, хозяйка, думает о том, что если игнорировать проблему, то она просто так исчезнет. Конечно, пьяный вусмерть Гриша согласится с ней, но не в том случае, когда эта проблема — Алиса. От неё просто так не избавится, это уж точно. Он-то сам пытался и до сих пор пытается искоренить любые мысли о ней из своей головы, только каждая новая попытка успехом уж точно не заканчивается. Приходится раз за разом находить в себе силы, дабы предсказуемо проиграть в этой неравной битве.       — Рыбкина, да остынь ты! — Измайлов за локоть её хватает и оттаскивает от несчастного аппарат, после чего сам к нему подходит и начинает говорить более спокойным голосом. С этими уродами богатыми надобно беседовать иным образом. — Послушайте, мы прекрасно понимаем, что пускать нас Вы не хотите. Но всяко лучше, если мы войдем с миром, осмотримся, а потом также мирно уйдем. Вам лучше, иначе пойдете по статье, что препятствуете следствию. Поймите же!       Ещё какое-то время им приходится торчать на улице, но после ворота всё-таки открываются. Это значит лишь одно — хозяйка сдается. Тем более, человек, которому нечего скрывать себя подобным образом не ведет. По пути им встречает жена Гродницкого. Она, будто только после посещения театрального кружка, вытирает слезы платком и тяжело вздыхает, параллельно воду из стакана прозрачного пьет. Скорее всего, с каким-то успокоительным. Алиса на весь этот спектакль реагирует ожидаемо — глаза подкатывает и бормочет себе что-то под нос.       — Карина, пожалуйста, успокойтесь, — Измайлов старается быть более обходительным, даже улыбается, пока кивает капитану, чтобы та действовала. Рыбкиной дважды повторять не стоит, потому что она и с первого раза все прекрасно понимает. Пока тот всё внимание на себя отвлекает, Алиса находит прислугу и берет у той связку ключей, после направляется к той комнате, из-за которой возникло самое большое количество вопросов. Несколько поворотов ключа в замочной скважине и дверь открывается, предоставляя на обозрение самую обыкновенную детскую комнату. Ничего примечательного: кровать, шкаф пустующий, стол с книгами, а на стенах какие-то плакаты с трансформерами.       — Прикольненько, — она оглядывается по сторонам, подмечая, что на поверхностях мебели пыли нет. Ну, практически. — Как часто здесь приходится убирать?       — Раз в пару недель, — гувернантка средних лет глаза стыдливо опускает, понимая, что укрывала ранее нужные для следствия детали. Особенно, под столь тяжелым взглядом темных глаз той, кто может молча заставить преступника расколоться. — Их сын давно уже не живет под крышей вместе с ним. После того, как незатейливый папаша, уж простите, запретил ему выбирать кем быть по жизни и сказал, что вычеркнет не только из завещания, но из жизни. Понимаете, так и случилось. Только мать его, женщина сердобольная и сентиментальная, не может до сих пор утрату пережить, поэтому и заставляет тут убираться. — Более она не выдерживает и говорит всё, что знает. Впрочем, этого достаточно, чтобы вписать в круг подозреваемых ещё несколько лиц и сузить его до такой степени, дабы после мочь просто определить кто же виновник покушения.       — Вы обвиняете Карину Гродницкую в покушении на смерть её собственного мужа? — Алиса лишь радуется тому, что диктофон удачно включен и записывает каждую деталь.       — Что вы!? Как я могу... Они дали мне работу, они...       — Подняли зарплату за молчание, давайте помогу. Здесь нет ничего тяжелого. Впрочем, благодарю за сотрудничество. Так бы сразу, а то не знаю, да не знаю, — Рыбкина усмехается и покидает комнату, спускаясь обратно к Грише, который коршуном стоял над несчастной женушкой. Та до сих пор вопила что-то о вечной любви и о том, что мужа она любит больше жизни. — Измайлов, на пару слов.       Майор с облегчением вздыхает, когда они вдвоем оказываются на улице, подальше от посторонних ушей и глаз.       — Ты что-то нашла? — Он выглядит взволнованным, хотя бы потому что приближение разгадки уже заставляет испытывать его самые положительные эмоции.       — Да, даже больше, чем нужно для одного раза. Короче, у них всё же есть ребенок, которого наш олигарх благополучно вышвырнул из-под крыла, когда тому предстоял выбор будущего и все такое. Я не очень хорошо разбираюсь в вашей мажорной психологии, но есть вероятность того, что это сынишка и подстроил. Хотя, мамаша у него тоже не лучше. Горничная сказала, что та постоянно поддерживает комнату, которую ты видел в чистоте и порядке. То есть, в теории у нас групповуха. Ну, соучастие, окей.       — Хорошо, тогда, надо попросить ребят в отделе пробить данные и узнать его личность. Объявить в розыск, если что, а эту взять, как подозреваемую.       — Именно, — когда Гриша уже собирается уходить, она хватает его за рукав и останавливает, встречаясь с вопросительным взглядом. — У меня конченное предчувствие, будто всё слишком просто. Ну, как-то быстро мы дело разгадали. Не находишь? Ну типа, когда просто, то значит неправильно. Всё в этом духе.       — Рыбкина, перестань усложнять себе жизнь. Мы ещё ничего не разгадали, а ты уже делишь шкуру неубитого медведя. Предчувствие может быть просто обычным голодом, потому что с утра один кусок пиццы не еда, ты уж прости.       — Да, возможно, ты прав. Но ладно, разберемся. Там скоро должен прийти результат экспертизы, поэтому у нас на руках будут, практически, все доказательства. Тогда вызываю бобик и увозим эту мымру в участок? — Гриша в ответ только кивает, пока Алиса достает мобильный. Всё равно плохое предчувствие покоя её не даёт, хоть дела их складываются крайне положительным образом.

***

      Рыбкина сидит в кресле за своим рабочим место и крутится из стороны в сторону, пока в телефоне листает новостную ленту. Конечно, поработать это тоже неплохой вариант, но сейчас голова у неё гудит так, что остается надеяться только на таблетку анальгина, которая вот-вот должна подействовать. Измайлов скоро должен подоспеть и принести хоть какой-то еды, ведь желудок её издает не самые прелестные песни, а наоборот в узел скручивается с каждой минутой всё больше. Уж слишком много времени они потратили на оформление документов о принятии жены Гродницкого. Собственно, голова у неё болит как раз из-за той дуры. Потому что так визжать — искусство, не иначе.       — Тук-тук, а вот и я. Пожрать принёс, — едва Гриша успевает зайти в кабинет, как Алиса подрывается и, обходя стол, подходит к майору, заглядывая в пакет, в ожидании своего звездного часа и порции вредной пищи. — Ты тоже хочешь, что ли?       — Ёпт, Измайлов. Я голодна, как волк, поэтому не беси меня и дай поесть, — даже после таких слов он смотрит на неё выжидающе. — Пожа-а-а-алуйста, твою налево.       — Вот и молодец, — тот протягивает ей самый большой сверток, из которого доносится запах вкусного лаваша и тонкий аромат кошатины вместе с собачатиной. Сейчас это кажется ей едва ли не кулинарным шедевром, поэтому она отходит обратно и падает в кресло, забрасывая ноги на край стола, после чего принимается уплетать шаурму. Тем временем три её коллеги по цеху и кабинету занимаются идентичным делом, а возглавляет эту ораву голодных полицейских сам Измайлов, который решает пока довольствоваться какой-то обычной булкой.       — Кстати, товарищ майор, тут пришли вести от экспертов, — Гриша бросает "шо" с набитым ртом, после чего подходит к ней, склоняясь над плечом. Алиса же садится ровнее и одной рукой открывает страницу с почтой, где-то с третьего раза вводит пароль, потому что несколько раз забывает выключить заглавные буквы, а после опять открывает вкладку со входящими письмами. Тут-то и красуется тот вывод, что их больше всего интересует. — В крови охранников было найдено идентичное вещество тому, что мы нашли в квартире того чувака. Короче, он им подмешал снотворное в воду и дождался пока они выпьют. Но загвоздка в том, что хрень эта выписывается только по рецепту. А где он мог рецепт этот взять?       — Кажется, я могу ответить на твой вопрос, — Олег откладывает в сторону свою шаурму, в качестве тарелки используя какую-то папку. Скорее всего, с делом, чья важность всё еще колеблется от "сделать не очень срочно" до "вообще не делать". — Мы же пробили базы данных, ну и нашли сына этого олигарха. Зовут Антон. Пока проходит интернатуру.       — Где именно? — Рыбкина едва ли не давится куском, но Гриша учтиво похлопывает ладонью по спине. — Елисеев?       — Ну, похоже, что в той поликлинике, где и находится наш многоуважаемый товарищ Гродницкий.       — Сука, — Алиса откидывается на спинку кресла и массирует себе висок пальцами. Это не столько хорошая новость, сколько плохая. — Измайлов, собираемся?       — Да.