Редкая болезнь солнца...

– Ужас! – говорю я, хотя на самом деле не очень-то ужасаюсь: танцевать по-настоящему – наверняка круто, но стоять так близко к Маттео Бальсано – еще круче. – Это мое движение всегда имело успех, – негодует он. – А тебе не нравится? – Я думала, в танцах нужно больше кружиться, – замечаю я. Ну и ну! Я с ним заигрываю! Чудеса все-таки существуют. Маттео медленно и плавно разворачивает меня на триста шестьдесят градусов. Очень может быть, что при этом я выгляжу грациозно. Потом он снова прижимает меня к себе. Мое сердце так и скачет в груди, и его сердце тоже – я это чувствую. Все вокруг прыгают, а мы медленно переминаемся с ноги на ногу, и мне плевать, что у нас глупый старомодный вид. Еще никогда в жизни я ни с кем и ни с чем так не срасталась. Разве только с музыкой. Ни Дельфи, ни ее друзей как будто больше не существует. Маттео смотрит на меня, на мои губы. Боже мой! Сейчас он меня поцелует. Он наклоняется. Я делаю вдох. Закрываю глаза. Жду. И… Себастьян заключает нас обоих в свои объятия. – Это лучший вечер моей жизни! – От парня разит пивом, он весь вспотел и кажется совершенно счастливым. Указывая на Амбар, он орет: – Она меня поцеловала! Я отыскиваю взглядом свою подругу. Та энергично трясет головой и при этом накручивает прядь волос на палец. Она всегда так делает, когда врет. Может быть, ее «нет» означает «да»? – Еще раз такое скажешь – убью! – ревет Амбар. Себастьян, улыбаясь, подбегает к ней. Она глядит на него так грозно, будто сейчас ударит. Но он опять принимается за свой сумасшедший танец, и она начинает смеяться. Пару куплетов стоит и смотрит на его идиотские прыжки, а потом танцует с ним. Вид у Себастьяна такой, словно он попал в рай. Когда я поворачиваюсь, Маттео снова наклоняется ко мне. И целует. Этого поцелуя я ждала всю жизнь. Хочется в мельчайших подробностях запомнить эти секунды, чтобы хранить в памяти всегда. Нет, самую последнюю секунду я запоминать не хочу. Губы Маттео отрываются от моих, и прямо у меня над ухом раздается голос Дельфи. – Кажется, я знаю, где тебя видела, – говорит она, многозначительно усмехаясь. – Ты, случайно, не училась в первом классе у сеньоры Гонсалес? Да, мы обе там учились. Дельфи наверняка поняла, что я и есть Кровопийца. Но признавать это я не собираюсь. Не дождется. Я расскажу Маттео про свою ПК тогда, когда буду готова, а не тогда, когда этого пожелает Дельфи. Я мотаю головой, но ничего не говорю, потому что боюсь голосом выдать охвативший меня страх. – Хм! – произносит она, впиваясь в меня взглядом. – Забавно. Ты просто копия той бедняжки, которая заболела и больше в школу не вернулась. Болезнь у нее была какая-то странная: она не могла выходить на солнце. Забыла, как называется. Мы еще звали ту девочку Кровопийцей. Маттео смотрит на Дельфи круглыми глазами, потом поворачивается ко мне и смеется: – Так вот почему, когда мы танцевали, ты глядела на мою шею как на вкусный стейк! Думал, я тебя завожу, а ты просто хотела заморить червячка! – А что я могла с собой поделать, если ты такой притягательный? Особенно для нас, вампиров, – отвечаю я шуткой на шутку. Шея у него действительно хороша. И пахнет, по-моему, неотразимо – поджаренным миндалем и еще чем-то неуловимо привлекательным. Я бы ее и вправду с удовольствием куснула. А Дельфи пускай поглядит. Дельфи открывает рот, чтобы еще что-то сказать, но замечает, что Маттео обнимает меня за плечи, а моя ладонь уютно устроилась в заднем кармане его джинсов. Тогда она разворачивается и уходит без единого слова. Кажется, пар валит у нее из ушей. – Что это значит? – спрашивает Маттео. Я пожимаю плечами: – Твоя бывшая девушка какая-то странная. – Никогда она не была моей девушкой! – протестует Маттео, но потом видит мою улыбку и прибавляет: – Смеешься надо мной, да? – Ну если только чуть-чуть, – хихикаю я. Он снова ко мне наклоняется, я перестаю дышать, закрываю глаза и жду. Ничего. Губы Маттео, вместо того чтобы дотронуться до моих губ, касаются уха. – Хочешь, сбежим куда-нибудь? – шепчет он. Я открываю глаза, улыбаюсь и киваю. Как будто я могу сказать «нет»! Я бы даже на Луну прямо сейчас согласилась полететь, если бы Маттео Бальсано меня позвал. Мы уходим с этой вечеринки, чтобы устроить свою собственную. Преимущество жить в отдалёном участке города в том, что из одной точки в другую всегда можно попасть быстро и чаще всего пешком. Все рядом: железнодорожная станция, кафе-мороженое, где работают Амбар и Себастьян, школа (для тех, кто учится не в собственной спальне), пристань. Надо отдать Маттео должное: он выбрал самое романтическое место во всем городке. Мы бродим вдоль причала, держась за руки. Вода блестит в лунном свете. Лодки покачиваются на волнах, позвякивают снасти. Над нашими головами сверкают звезды. Маттео показывает на судно с голубым флагом и красивой золотой надписью «Калифорния». – Вот что прикольно, – говорит он. – Я выиграл стипендию для пловцов и должен был ехать в Калифорнию. Сейчас как раз открылась вакансия, которой я ждал. Самое время ответить: «Вот что еще прикольнее. Дельфи не ошиблась: я действительно та самая бедняжка со странным заболеванием. Называется пигментная ксеродерма. Я не могу выйти на солнце, потому что боюсь поджариться». Но, посмотрев в глаза Маттео, я понимаю, что ему и без меня тяжело. – Должен был? – спрашиваю я. – А теперь не поедешь? – Нет. Мне сделали операцию, и неизвестно, смогу ли я снова плавать. Поэтому денег на обучение не выделили. Я смотрю на свое отражение в покрытой рябью воде и вспоминаю письмо Кароль. Действительно, у каждого свой сэндвич с дерьмом. Оказывается, он есть даже у Маттео Бальсано, который производит на меня впечатление самого совершенного человеческого индивида на планете. – А у родителей взять нельзя? Маттео пожимает плечами: – В принципе можно, но у отца сейчас и так бизнес шатается. Не хочу напрягать его дополнительно. К тому же плавание было для меня главным в жизни. Теперь, когда это отвалилось, я перестал понимать, кто я такой. Эгоистично было бы тратить по шестьдесят штук родительских денег в год, если я даже не могу определиться, какой предмет хочу изучать. – Ой… Я правда очень тебе сочувствую. – Печально слышать, что Маттео потерял стипендию, но еще печальнее другое: он считает, будто без плавания у него нет права на университетское образование. – А как это произошло? Я имею в виду – как ты получил травму?