Редкая болезнь солнца...

– Ты же не любишь ставить оценки за творческие работы, – говорю я, повторяя то, что слышала от него самого тысячу раз. Прежде чем врать, нужно не спеша подготовить почву. – Для меня это ужасная пытка, а куда деваться? – улыбается он, откладывая снимок. – Как вчерашняя вечеринка? – Хорошо, отлично! – начинаю я, но вовремя торможу: незачем ему знать, что я веселилась от души. Будет больше вопросов, а значит, придется больше врать. – Хотя, пожалуй, скучновато. Неплохо, но ничего особенного. Папа смотрит на меня как-то странно. Лучше не пытаться расшифровать этот взгляд. – Познакомилась с кем-нибудь? – Что? Нет… в смысле, да. Много было интересных ребят, – мямлю я. – Но чтобы кто-нибудь особенно интересный – нет. Все одинаковые. Значит, по логике, ничего интересного… Папа приподнимает бровь, но, как ни странно, непохоже, чтобы он что-то заподозрил. Я приклеиваю на лицо улыбку до ушей и перехожу к делу, пока нервы не сдали окончательно: – Не возражаешь, если я сегодня схожу к Амбар? – Конечно иди, – беспечно говорит отец и снова погружается в изучение фотографий. Я направляюсь к двери, пока все не сорвалось. – Здорово! Тогда я пошла. Прямо сейчас. Пешком. На мне как раз кеды. Для прогулки самое то. Амбар сейчас идет. Она душ принять решила: перепачкалась мороженым у себя в кафе. Теперь отмыться нужно. Быть чистой хорошо. Я-то хорошая. Во всяком случае, чистая. Люблю тебя! – А я тебя еще больше! – кричит папа мне вслед. Обычно в таких случаях мы отвечаем друг другу: «Это невозможно!» – но теперь я возвращаюсь и вместо стандартной фразы говорю: – Я тебе врала. – Ты несла такую ахинею, что я догадался. Я сажусь рядом с папой на диван. – У меня свидание с парнем. Его зовут Маттео Бальсано. Он очень милый. Ты его не знаешь, но, когда узнаешь, он тебе понравится. А мне он уже нравится. Очень. Отец стискивает зубы. Трудно сказать, злится он или просто взволнован. Возможно, и то и другое. – Ты сердишься? – спрашиваю я мягко. – Не очень-то приятно, когда дочь тебя обманывает. У меня екает в животе. Ненавижу разочаровывать папу, ведь он буквально от всего в жизни ради меня отказался. – Ты же знаешь, мне можно говорить обо всем, – прибавляет он. – Да, знаю, – отвечаю я, опуская голову. – Извини. Папа немного смягчается: – Спасибо, что хоть теперь сказала. Позволь спросить: ты точно ему доверяешь? Я киваю. Маттео я доверяю целиком и полностью. Вчера он провожал меня и, вспомнив, что папа чутко спит, остановился в квартале от моего дома. А на вечеринке ни на шаг от меня не отходил, чтобы я не чувствовала себя брошенной среди незнакомых людей. В какую бы игру мы ни играли, он избавлял меня от необходимости пить. Всем этим Маттео и заслужил мое доверие. А еще тем, как смотрел на меня – до и после того, как мы целовались. – На сто процентов. Долгая пауза. – Думаю, он мне не понравится. Я мотаю головой: – Не может быть! – А он знает о… Я опять мотаю головой. Папа открывает рот, но я, опережая его, вскрикиваю: – Я ему еще не сказала! Потом скажу! Папин голос опять становится твердым, даже еще тверже, чем прежде: – Меня беспокоит то, что он не в курсе. В горле разбухает ком. Нет, я не должна себя жалеть. По крайней мере, сегодня, когда все может сложиться так хорошо. – Я скажу ему, папа. Обещаю. Просто мне нужно еще немного времени. Еще немного побыть человеком, а не просто медицинским случаем.