Редкая болезнь солнца...

Маттео щелкает пальцами: – Орехов! – Перебьешься! Он подается вперед и касается лбом моего лба. Я тону в его глазах. Он мягко меня целует. Движения губ, движения языка, длительность – поцелуй идеален, как и сам Маттео. Потом мы смотрим друг на друга. Улыбаясь во весь рот, я беру ложку и большую миску для нас двоих. Кто бы мог подумать, что влюбиться – это так круто! А я столько лет просидела одна в своей комнате – какая обидная трата времени! – Вернемся к предмету нашего спора, – говорю я. – Орехи мы уже исключили. Может, теперь обсудим бананы? Маттео качает головой: – А в чем дело? Ты что-то имеешь против калия? – Мне просто не нравится, как бананы выглядят. А в тех, которые привозят из Центральной и Южной Америки, могут и пауки прятаться. Огромные, волосатые, с твою ладонь величиной. – Больше слушай всякую ерунду! – Нет, я провела собственное исследование. Гляди. У банана листья растут вверх пучком, а соцветие свисает вниз, – объясняю я, помогая себе жестами. – Это идеальное место для пауков. Пауки блуждающие, из инфраотряда аранеоморфных, когда им что-то угрожает, поднимаются на задние ноги и демонстрируют челюсти. – Вот так? – спрашивает Маттео, скаля зубы и растопырив пальцы. – Ррррр! – Почти, – смеюсь я. – Правда, вряд ли пауки рычат. Рискну предположить, что они вообще никаких звуков не издают. – Это мелочи. Ну а какие еще пауки прячутся в бананах? – Пауки-охотники. Они даже страшнее блуждающих. Бегают везде, как крабы, и больно кусаются. Губы Маттео сжаты, а в глазах так и пляшут черти. Он с трудом сдерживает смех. – Что это с тобой? – спрашиваю я. – Ты просто прелесть. А еще – эрудитка! Как ты умудряешься все знать? Я слишком поздно спохватываюсь: Амбар не советовала мне вываливать на Маттео свой ботанический багаж. Но ничего не могу с собой поделать. Я люблю научные факты, люблю природу, небо, звезды, бесконечность и то, что за еe пределами. – Я не все знаю, далеко не все, – говорю я, запуская ложку в мороженое с печеньем. – По крайней мере, пока. Но хотела бы. Знать всего нельзя, ну а стремиться к этому, по-моему, очень даже можно. – На мой взгляд, ты знаешь очень много. Школу буквально вчера окончила, а зачетных баллов столько, что на первые два года колледжа хватит. Я, к примеру, тоже получил аттестат, но умею лишь плавать и приводить в порядок яхту, больше ничего. Плюхаю шарик с хрустящим ирисом поверх шарика с печеньем и шоколадной крошкой, а потом добавляю еще один – со вкусом соленого карамельного бублика. Вместе с банкой взбитых сливок и двумя ложечками ставлю все это на прилавок между нами. – Послушай, тебе же только восемнадцать лет. Ты и не должен знать всего, – говорю я, украшая каждый шарик мороженого большой сливочной шапкой. Теперь наш десерт похож на сказочный замок. – Да и вообще, век живи – век учись, как говорится. – Просто иногда мне кажется, что все лучшее позади, и от этого становится страшно, – вздыхает Маттео, окуная ложку в мороженое с печеньем и задумчиво ее облизывая. – Сейчас я как в тумане. На расстоянии вытянутой руки ничего не вижу. Еще никогда будущее не казалось мне таким неопределенным. Это странно? – Странно? Нет. Это естественно. Очень по-человечески. А с чего ты взял, что лучшее позади? Жизнь только начинается. Она может быть такой, какой ты захочешь ее сделать. Маттео зачерпывает мороженое с соленой карамелью и вздыхает: – Закончилась довольно большая часть моей жизни. За это время я стал самим собой… или тем, кем был всегда. Таким меня знали в школе. Но теперь я уже не тот. И не пойму, куда мне деваться и что делать. Эти его слова я в некотором смысле могу отнести и к себе. Как сложилась бы моя жизнь, не будь я девочкой, которая примечательна главным образом своей редкой и опасной болезнью? Ясно, что по-другому. Может, и мне сейчас было бы трудно выбрать для себя путь. – Ты считаешь, что после того происшествия люди стали иначе к тебе относиться? Маттео кивает. – Извини, если тебе неприятно об этом слышать, но возьмем, к примеру, Дельфи. На вчерашней вечеринке она впервые со мной заговорила с тех пор, как я получил травму. И то, наверное, потому, что увидела меня с тобой. Дельфи из тех девочек, которые никому не отдают свои игрушки, даже если уже расхотели с ними играть. – Мне кажется, это ты точно подметил. Так, значит, ты думаешь, она тебя использовала и ее привлекали главным образом твоя известность и большие перспективы? А когда ты перестал каждую неделю бить рекорды и газеты о тебе замолчали, она тебя бросила? – Да, пожалуй. – Вдруг выражение его лица меняется. – Погоди-ка. А откуда ты знаешь про рекорды и про газеты? «Осторожнее надо быть! – мысленно ругаю я себя. – А то еще проболтаешься, что всю жизнь следила за парнем, как маньяк!» – Мы, ботаники, умеем отыскивать нужную информацию, – говорю я. Он улыбается: – Загуглила меня, что ли? – Должна же я знать, с кем связалась, верно? – отвечаю я, пожав плечами, и целую Маттео. У его губ вкус сахара, сливок и чистого блаженства. Этот поцелуй длится дольше предыдущего. В жизни не чувствовала себя такой забалдевшей. Когда мы все-таки отстраняемся друг от друга, Маттео говорит: – Знаешь, что мне напоминает этот наш вечер? «Шестнадцать свечей». Особенно ту сцену в конце, где Саманта и Джейк целуются над тортом.