тысяча увлекательнейших стратегий Фреда Уизли

Ты никогда этого не понимал, никогда и не поймешь. Говорят, всё в жизни случается для того, чтобы человек вынес хоть какой-то урок. Но не ты. Видимо, неспособен...

      — Ну, могло быть и хуже... — Оливер пожал плечами, рассматривая отражение Фестер в зеркале. — Но и лучше тоже... могло быть.       — Оливер, — на выдохе произнесла Фестер, — это ужасно, и скрывать этого не стоит. Я похожа на пятидесятилетнюю хиппи, которая очки себе подбирала с закрытыми глазами.       — Что плохого в хиппи? — он ухмыльнулся. — Или дело в возрасте?       Оливер, усмехнувшись, плюхнулся на кровать позади Фестер, что всё пялилась и пялилась на собственное отражение; в последнее время зрение подводило её всё сильнее и сильнее.       И если смириться с глупыми квадратными очками, которые делали её похожей на очередную министерскую крыску в прямой юбке-карандаше, она вполне себе могла...       Мысль о том, что эта канитель со зрением — неспроста, не отпускала. В горле стоял ком всю последнюю неделю; правда, его приходилось глотать, чтобы в очередной раз спуститься к Оливеру, услышав ночью его тихие всхлипы... но меньше от этого он не становился.       Окончательным ударом увесистого такого топора по нервам оказался момент, когда во всей округе выключили свет и Фестер, корпящей над учебниками, пришлось зажечь свечи; стоило ли ей это хоть малейшего труда?       Нет, ведь как только одна из свечей была зажжена, другие вспыхнули от одного лишь взгляда Фестер.       Огонь, отразившись в её зрачках, вспыхивал везде, куда она направит взгляд. Так просто! Можно было хвалиться:       «Да, это я — Фестер Фарси — так легко развила в себе навыки пиропсионеза!»       Да вот хорошего в этом она ничего не видела. Как и, в принципе, ничего толком не видела. Только через толстенные стёклышки очков.       Сил разбираться во всём этом, конечно же, не было, и дело очень быстро было пущено на самотёк; Оливер занял всё свободное от учёбы пространство в голове Фестер.       Это определенно неправильно. Она много раз напоминала себе о том, что жить чужой бедой нельзя, но... каким монстром нужно быть, чтобы хранить самообладание и рациональность, видя истерики одного из самых близких тебе людей?       — Ничего плохого, — Фестер пожала плечами, развернувшись к другу. — Наверное. Никогда их философией не интересовалась.       Это было удивительно. Сейчас Оливер лежал на кровати, искренне улыбаясь подруге в глупых очках. Так, будто ещё два дня назад не лежал на этой же кровати, скрючившись от боли в животе, ведь не ел три дня, а в том, чтобы встать и сходить в туалет мочевому пузырю было отказано мозгом, мол: «извини, друг, сейчас сил на это нет».       Лишнюю жидкость, вероятно, планировалось из организма выводить слезами.       Подобные явления всегда вызывали у Фестер интерес; себя она ощущала по большей части человеком довольно пустым и не особо эмоциональным, а вот Оливер... то, что творилось с ним при стрессе...       Ох, Фестер никогда не понимала, но пыталась поддержать изо всех сил.       Этому, по её мнению, объяснение было такое: у Оливера, кроме внутренностей, обеспечивающих жизнедеятельность в плане физическом, есть внутренности и «духовные», и вечно их что-то тревожило. Они болели точно так же, как если бы ему действительно воткнули нож в, например, печень, и прокрутили для веселья несколько раз. Разве что умереть он от этого... вроде как... не мог.       Это удивительно; у Фестер ведь не могли отсутствовать... органы? Они есть, и она помнит, что болело когда-то. Точно было, и было не так уж давно. Но у неё это... будто горло поболело. Молочка тёплого попила — отпустило. А Оливер... там такая ангина... гнойная... или даже рак горла.       «Люди разные, Фестер. Разные»

***

      — Ну скажи!       — Боже, Фред...       — Ну что в этом такого?        — Я уже раз десять повторила: я сама не знаю! Ты ведь из семьи чистокровных волшебников, почему я должна лучше знать?        — Ну, ведьм-то у нас нету, — он задумался, нахмурившись, — ну, да. Нету.        — Слова такого нету.       — Какого?       — “Нету”. Фестер сдула с лица прядь волос. Убираться на кладбище под тем пеклом, что спустилось на город — занятие явно малоприятное, но, что ещё хуже... тот, кого она позвала в качестве помощника. — Вечно ты со своими каламбурчиками... — Фред надулся. — А в чем вообще разница между обычными волшебниками и ведьмами? — спросил он, покрутив в руках искусственные цветы с могилы.       Он был рад избежать очередного рутинного денька в магазине, отмазавшись перед братом тем, что поможет Фестер; Джорджа ему удалось убедить, затерев ёмкую тираду о том, что “ну, ты же умный и ответственный, вот и оставайся за главного в магазине, а я девчонке твоей помогу”.       На самом деле, Фред считал эту совместную выездку чем-то важным. Он думал, что они проведут время хорошо, как это происходило обычно. Будут шутить, смеяться, откровенничать и сплетничать, но нет. В последнее время — нет.       В последнее время Фестер была с Оливером, с Джорджем. Находилось время и на подруг, и на учёбу. Но не на него. Даже отправившись на свидание с его братом, Фестер увела Джорджа из дома, а не попыталась как-то привлечь к этому Фреда, как делала раньше.       На этой неделе он горько пошутил, что они теперь до конца жизни не встретятся. А жизнь-то одна, и, судя по цифрам, выгравированным на могилах вокруг, штука эта... довольно недолгая.       — Это несправедливо, — тяжко выдохнув, заключила Фестер, поднимаясь с колен.       — Ты о чём?       — О том, что у тебя всю жизнь прямо перед носом проходили “семейные вечерки”, на которых ты мог спросить у родни что угодно о магии. Но, увы, решил спросить только под-жопу-сколько-лет, ещё и у меня.       — А ты, что, не знаешь? — он, казалось, удивился.       Присев, он поставил цветы в только что до блеска натертую вазу у могильной плиты. Фестер постаралась; могила выглядела шикарно... настолько, насколько могло бы выглядеть простое обозначение того, что под этим камнем лежит гниющее тело. Всё блистало чистотой так, будто сюда вот-вот заявится ревизор с беленькими перчатками.       — Знаю. А ты?       — Знаю, — как-то тускло ответил он, даже не посмотрев на подругу.       Он думал о том, как удивительно то, что люди вообще умирают. Жизнь... всего одна. Его удивляло то, что его самая близкая подруга в свои годы столкнулась с таким количеством смертей важных для неё людей.       И она живет с этим. Живет... ходит, убирается на могиле собственного отца, как бы больно ни было смотреть на надгробие, всё равно уделяет ему внимание, заботится о нём, даже если он об этом и не узнает. Получается, она делает это для себя? Искренне?       Каждый раз, когда Фред случайно думал о том, что с близким ему человеком может что-то случиться, мигом бежал к дереву, чтобы три раза постучать, да через плечо плевал.              Никогда в это не верил. Но боялся. И, чтобы не смотреть своему страху в глаза, навешивал на себя пелену чужой веры и представлений о том, что убережет дорогих ему людей от его глупых мыслей, которые, конечно же, «материальны».       Правда, интересно, почему так говорят только о плохих мыслях? Это только с ними работает?       — Если знаешь, зачем спросил? — отпив воды из нагревшейся на солнце бутылки, Фестер скривилась, и прошептала: — Дома буду сидеть и грызть лёд...       — Не знаю, — Фред пожал плечами, резко переключаясь между диалогом с собственным подсознанием и с Фестер. — Привычка такая. Спрашиваю то, что знаю. Вдруг кто-то знает лучше? А в следующий раз, с кем-то другим, лучше буду знать уже я.       Уизли выглядел... странно. Казалось, даже рыжие волосы стали не такими рыжими. Фестер это немного напугало; сожительство со страдающим целыми сутками Оливером явно не пошло на пользу её тревожности.       — Лучше тебя-то? — Фестер улыбнулась, толкнув друга плечом. — Великий стратег — Фредерик Уизли... кто может знать что-то лучше, чем ты?       Уизли улыбнулся, но это нельзя было назвать искренней улыбкой. В голове застряла мысль: “жизнь одна”.       А Фред всегда жил... для других? Проживал чужие жизни? Чужую радость? Он всегда веселил, мирил, сводил людей, помогал, абсолютно забивая на собственные... чувства и возможности. И происходило это так естественно, будто это и есть его предназначение. Раз так, готов ли он...       — Может, твоя новая двойка дополнительных глаз знает? Они выглядят такими толстенными, будто знаний в них...       — Ты прав, — перебила его Фестер, — знаний в них до кучи. Мудрые, черт их дери. И говорят, главное, такие, знаешь, что?       — Что?       — Говорят, передай Фреду, — она прокашлялась и важно выпрямилась, приложив руку к сердцу. — Пошёл ты на...

***

      — Ну, дорогая... — Джордж улыбнулся, пытаясь допрыгнуть до уголка на потолке, где была паутина, — тебе правду про очки твои сказать... или приятное что-нибудь?       Фестер цокнула языком, прикрывая плотные шторы на огромных окнах. Каждый раз возвращаться в этот жуткий дом было всё ещё некомфортно: тут всегда холодно, пользуйся хоть камином, хоть маггловскими обогревателями — казалось, сами каменные стены внутри себя держат глыбы льда, который уже не растопить.       А ещё... здешняя живность. Фестер никогда не боялась и не противилась всяким жучкам-паучкам, но то, сколько их здесь...       Собираться каждые выходные, чтобы убрать отовсюду паутину, стало некой традицией: собирались и Оливер, и Джордж с Фредом, и Анджелина с Джорданом, собирались все, кто мог — дом большой, а паутины в нём...       — Приятное скажи. От тебя такое редко услышишь, — фыркнув, Фестер отряхнула руки, как бы показывая, что закончила со своей задачей — шторами, на которых за неделю скопилось столько пыли, будто их не чистили годик-другой.       — Разве? — Джордж наигранно нахмурился, резко, с характерным подпрыгнув на стремянке, чтоб стряхнуть паутину, а потом спустился. — Всегда считал себя невероятно нежным мальчиком, — он подошел ближе к Фестер. — Даже комплексовал как-то по поводу этого.       — Поздравляю, получается? Все свои комплексы ты... выкомплексовал.       Фестер сложила руки на груди, угрюмо глядя на Джорджа. Он, в свою очередь, максимально искренне улыбался, смотря на это. В голове куча — и больше — мыслей о том, какая же она невероятная.       Всё, что она делала, будто влюбляло его ещё больше; сегодня он думал об этом так много, что иногда пугался... вдруг мысли о ней могут кончиться, если думать их слишком быстро?       Сегодня, когда его оставили одного, пусть и в полном покупателей магазине, мысли о Фестер казались родниковой водой для бестолкового путешественника, отправившегося в поход в сорокоградусную жару.       — Остался ещё один, по правде говоря, — Джордж, схватив за руку, усадил Фестер на стоящее неподалеку кресло, а сам улегся на диванчик, сложив руки на животе. — Итак, доктор... — он хохотнул, увидев, как Фестер деловито закидывает ногу на ногу и поправляет очки, само существование которых с недавних пор стало локальным анекдотом, — мой главный комплекс, — он прокашлялся, — мне кажется, что я псих.       — Почему? — приподняв бровь, спросила Фестер.       — Я не могу общаться с другими людьми, не думая о тебе, — он поджал губы, — ты красивее всех, кого я знаю, — вздохнул, — Фесс, мне ведь никто не нужен, кроме тебя.       Фестер слушала, открыв рот от удивления. Сердце принялось стучать в грудную клетку, будто действительно ждало вопроса “Кто там?”, в горле встал ком. Это звучало приятно, безусловно, но... так странно.       — Что с тобой..?       Джордж едва позволил ей закончить:       — Я хочу быть с тобой. Тебе не нравится то, что я говорю? — он перевел взгляд с Фестер на потолок. — Я могу держать в себе...       — Джордж...?       — …все свои чувства к тебе я могу держать в себе.       — Тебе, может, таблетка нуж...       — Мне не нужна таблетка, мне нужен огнетушитель, — резко усмехнувшись, бросил Джордж, будто издеваясь. — Блять, Фестер, ты мой наркотик, поэтому я наркоман.       Абсурдность ситуации заставила Фестер засмеяться, жутко, при этом, смущаясь. Щеки загорелись сами по себе: таким Джорджа она ещё не видела. Это выглядело и звучало... ну очень странно. И настолько же мило.       — Джордж, это...       Он снова перебил её:       — Мне достаточно думать о тебе — и всё, — он закрыл лицо руками, со смешком выдыхая в ладони. — Аддамс, ты моя королева. Я только твой, навсегда...       Фестер прикусила губу, улыбаясь. Это всё было... очень необычно, но уже довольно привычно. Джордж всегда выражал свои чувства... отрывками. Будто действительно держал всё в себе, а потом взрывался и обрушивал все свои чувства на Фестер, ничуть не скромничая, описывая всё, что чувствует, в красках.       — Ну, мой вердикт... — начала Фестер, но не успела закончить...       Её. Опять. Перебили.       — Влюбился, — с какой-то тоской сказал Фред, стоящий у лестницы, заставляя всех обернуться в его сторону.       — Плохие новости: твой диагноз был поставлен уже очень-таки давненько, — из кухни вышел Ли, держащий в руках ведро с грязной водой. Ведро он поставил на пол, а перчатки, снятые с рук, закинул на плечо Фреда. — И, что главное, кем?       — Кем? — приподняв бровь, поинтересовался Фред, стряхивая мокрые перчатки со своего плеча прямо в лицо Джордана.              — Мной! — он величаво выпрямился. — Джордж у нас мальчик... запоздалый. Вот и эта влюблённость, которая уж несколько лет как должна была пропасть, у него только сейчас появилась.       — Ну, хорош! — из-за кухонной двери высунулась Анджелина с нелепо зачесанными в пучок волосами. — О таком вслух вообще не говорят, если что!       Ли скривился, в непонятках часто моргая. Повернулся к девушке:              — Так я ведь сказал. Значит, говорят? Тем более, если мы все знаем обо всём этом, что между ними происходит...       Фестер и Джордж одновременно хихикнули, переглянувшись. Ли и Анджелина всегда нравились им, как пара: такие забавные, как будто держат равновесие друг для друга — прикидывающийся глупым и вечно выдающий какие-то шуточки Ли, и такая серьезная, умная и властная девушка (по правде говоря, зная её, хочется сказать — Женщина), как Анджелина. Ли — вносит легкость, а его девушка — трезвость.       — Понятно, — с легкой улыбкой вздохнул Фред, потирая глаза. — Если вы все собираетесь обсуждать это и дальше... смотрите, чтобы Ваши эти возвышенные чувства не возвысились до второго этажа, — сказал он, уже поднимаясь по лестнице, — иначе я повешусь на ваших кармических любовных узлах.

***

      — Может, это пьяная балерина на пенсии? — присматриваясь к движениям Джорджа, предположил Ли.       — Опять? — возмутилась Анджелина. — Ты говоришь о своей пьяной балерине каждый раз, когда мы играем в «крокодила»!       — На твоём месте я не пускал бы его в театры, — хмыкнул Оливер, обращаясь к Джонсон.       — А вы разве не знали? — тихо спросил Джордж, прекращая дергаться. — Я думал, вы все знаете о том, что случилось в детстве Ли...       Усмехнувшись в плечо Джорджа, сидящая рядом Фестер спросила, подстроив такой же заговорческий, буквально мистический тон:              — Нет... — она ахнула. — Мы ничего не знали... что же случилось с тобой, дорогой друг? — она повернулась к Джордану с взволнованным выражением лица.              — Знаете, — Фред подал голос, — кажется, эти дёрганья больше походят на Оливера, когда он бьется в истерике по своему парню, который уже месяц ему не пишет.       В гостиной, где сидела компания, наступила полная тишина. Фестер могла слышать только то, как Джордж резко вздыхает, буквально давясь воздухом. Фестер же, наоборот, дышать перестала совсем. Куча мыслей сплелись комком в голове за считанные секунды, но одна была ярче всех: зачем он сказал это?       Когда Фестер смогла поднять глаза на Фреда, она не увидела ничего знакомого в лице такого родного человека. Она не нашла ответа на свой вопрос в его взгляде.       Что-то в душе в этот момент заныло и завопило одновременно: «За что?»       Спросить вслух она не могла. Сковало ощущение того, что она вообще не может двигаться. Абсолютно. Даже пальцы, сжатые вокруг кружки, держали её как-то автоматически, она не контролировала их. Фестер могла лишь наблюдать то, как Оливер втягивает щеки, прикусывая их, и встаёт, чтобы направиться на второй этаж, вероятно, в свою комнату.

***

      — Оливер, пожалуйста... — Джордж обессиленно плюхнулся на кровать. — Я правда не понимаю, что это, но у него такое бывает время от времени. Это не что-то личное, он и ко мне так относился, и к Фестер. Это... всплеск эмоций какой-то, что ли.       — Какая разница, что это? — раздраженно спросил Оливер, едва обернувшись в сторону Джорджа.       — Я не знаю, как ещё уговорить тебя остаться, — признался Джордж, — в этом виноват только Фред, все это понимают.       Джордж вздохнул. Ему было стыдно; на самом деле, он не искал оправдания своему брату. Найти его и не было возможно. Но остановить Оливера, быстро скидывающего вещи в чемодан... он был обязан. Куда собирается Вуд? К своей матери? А как вообще его можно оставить одного в том состоянии, в котором он находится сейчас? Нет, его нельзя оставлять одного.       — Почему тебя так волнует то, что со мной будет? — опустив руки, спросил Оливер. Раздраженно выдохнул: — Мы даже толком не друзья.       Джордж опустил взгляд. Ответ, как ему казалось, на поверхности, но стоит ли его озвучивать?              — Из-за Фестер. Она с ума сойдет, если ты пропадёшь из поля зрения сейчас.       — Значит, пусть научится жить, не контролируя никого другого. Слишком уж на её мать начинает походить, знаешь, и от этого становится жутковато, — холодно посоветовал Оливер. — Надо же, я правда не понимаю, чем насолил твоему брату.              Вздохнув, Джордж полностью опустился на кровать, зарывшись пальцами в свои волосы. Оттянул их, подумал... о том, что никогда раньше не влезал в подобного рода тёрки.       Это всегда делал Фред. Каждый раз он будто лучше самих людей знал, что им нужно услышать.              Он, может, и не знал, как лучше поступать, но всегда знал, как привести человека к решению проблемы простым разговором.       Раньше Джордж думал, что кто угодно может так же, но ему просто нет дела до других. А сейчас он пытается исправить то, что наделал Фред. И у него, конечно же, не получается залезть в чужую голову.       — Не знаю. Я не могу заглянуть в его голову, к сожалению, — он прикрыл глаза, пытаясь сформулировать хоть что-то умное. — Наверное, не всё, что говорят про тебя люди, обязательно обращено к тебе.       — Что? — усмехнувшись, спросил Оливер.       Слова Джорджа казались какой-то крайне неумело процитированной строчкой из поучительной книжки. Но что-то в них было. Что-то... точно было.       — Сам не знаю, — махнув рукой, признался Джордж. — Надеялся, что ты сам найдешь в этом какой-то полезный совет или утешение.

***

      Фред давно забыл о том, что сердце может болеть так сильно, как в детстве, при просмотре «Хатико»... только теперь по более весомым причинам.       А чувство того, что какой-то сосуд внутри лопнул совсем недавно, и теперь отрезвительно-ядовитая жидкость прожигала всё внутри, не оставляло ни на минуту.       Несколько раз пришлось усомниться в отрезвляющем действии этой жидкости... но выбора уже не было, как и возможности вернуть время назад и выбрать другую стратегию собственных действий.       — Чем ты думал? — напряженно прикрикивала Фестер. — Это — ненормально! Ты можешь относиться ко мне, со своими припадками, как хочешь, но задевать моих друзей — это слишком!       — О, не стремился никогда задевать тебя своими припадками, — хмыкнул Фред, — моё поведение вполне объяснимо, но ты не хочешь видеть хоть что-то дальше своего «носа», Аддамс.       Мысленно стукнув себя по лбу за произнесенное вслух милое прозвище, придуманное еще в школе, Фред сжал губы. Это прозвище должно отсечься вместе со всем прошлым, связанным с этой девчонкой.       — Дальше своего «носа»? — она удивилась. — Хорошо, в чём проблема, в таком случае, рассказать мне о том, что же находится дальше моего «носа»?       Фестер нервно выдернула из рук Фреда рубашку, которую он хотел накинуть на плечи, чтобы покинуть дом Фестер.       «Проблема в том, что я знаю о твоем друге явно больше, чем ты» В одном она точно права: сказать прямо Фред не может. Не не хочет, не ленится. Не может.       — Видимо, твой «нос» настолько длинный, что с такого расстояния мне до тебя в жизни не докричаться, — он протянул руку, чтобы Фестер вернула рубашку. — Тебе интересно?       Фарси едва не подавилась воздухом. Фред следил за её взглядом, от шока потупленным в его голую грудь, и даже сейчас отпускал свои едкие шуточки.       — Никогда не видела ничего скучнее, — фыркнула она, возвращая рубашку. — С тобой вообще мало чего интересно, только своими заскоками всех и удивляешь.       Она и не помнила уже, как и зачем отняла рубашку у Фреда. Видимо, некуда было деть трясущиеся руки.       Фред тихо ахнул, но улыбнулся, проморгавшись, будто это помогло прийти в себя после услышанного. Ну, во всяком случае, чего он ожидал услышать от неё в такой ситуации?       — Не согласен, — накинув рубашку, сказал он, и добавил, глядя прямо в глаза подруги: — Очень интересный выдался со мной разговор... у твоей матери с вашей любимицей, — Фред двумя руками изобразил клешни, махнув ими прямо у лица Фестер. — Не знал, что такая бесполезная, на первый взгляд, тварь, может будущее показывать.       На прощание коснувшись плеча Фестер, Фред прикусил губу; мелкая дрожь била по рукам, желание расплакаться перекрывало дыхание, но он нашёл в себе силы... уйти.       Хмыкнув на прощание, ведь никто не останавливал. Приоритеты уже расставлены, жалеть ему не о чём. Одно плохо — проблема действительно не в Фестер, а в его неспособности рассказать всё прямо... он не может.       Фестер схватилась за живот; желудок нервно скручивался и сжимался с каждым частым вздохом. Она думала о том, что «внутренностей», как у Оливера, нет? Вспоминай, вот! Они есть! И все ножи, в общем-то, чувствуются прекрасно.       Даже сильнее, чем хотелось бы; собственное бессилие заставляло дрожать и сгибаться, от боли хватаясь за живот. В голове снова клубок отчаянных мыслей о том, что могло случиться. Что проклятые мать и Мойра могли натворить в этот раз, учитывая то, что сколопендра всё это время оставалась запертой? Как они могли коснуться Фреда?       Факт того, что всё это ещё предстоит обдумать, безусловно пугал, но сейчас... Фестер высунулась из комнаты:       — Джордж, бери лопату. Нам понадобится небольшая ямка на заднем дворе.